ita in domum suam

«Враг Отца Нашего, захвативший Небо путем неправедным! Да предадут забвению Имя твое, да погребут под пеплом Царствие твое, да лишишься ты силы и воли своей, о тиран, палач и деспот!»       Мао тянет губы в улыбке, возможно, даже искренней.       — Приходите ещё, — звучит привычно-вежливо, вылетает на выдохе семьдесят второй раз за день, не меняясь в интонации.       Дьявол засматривается на сидящую в самом углу девушку: на собранные в аккуратный хвост смоляные волосы, тонкую шею, длинные пальцы и ухоженные розоватые ногти. Она человек. В сравнении с ним — ребёнок. Ребёнок счастливый, не знавший ни голода, ни изнеможения, для которого смерть отнюдь не обыденность. Ребёнок, вольный выбирать собственную судьбу сам. И это так волнующе-приятно — осознавать, что у девушки впереди целая жизнь, ей одной принадлежащая.       Чувствовать, ощущать симпатию, привязанность, сочувствие, смятение, надежду, свойственные человеку, почти прекрасно. И Дьяволу возвращаться не Энте-Исла, равно что в Ад, не хочется совершенно. Земля кажется поистине великим, грандиозным творением Господа. Смешно ли, что для понимания этого пришлось оказаться в положении практически безвыходном.       Но вот он, Сатана, стоит на кассе МакРональдса, принимая заказы, и чувствует странный, непривычный, но такой живой трепет. Сознание шепчет на периферии ласковое: «Не безнадёжен». Так ли это на самом деле?       Мао переводит взгляд на Чихо, мягкий, спокойный. Солнце заливает фасад здания и нещадно слепит глаза. Садао думает, света слишком много. Волосы Сасаки отливают циниями, и это ещё одна вещь, которую он находит прекрасной.       Девчонка замечает его взгляд, заметно смущаясь. Это, право, забавно. Она знакома с ним не так давно, но отчего-то уже уверена в своих чувствах. Впрочем, те, кто знает его дольше и лучше, точно не найдут, во что здесь можно влюбиться. Сатана далеко не дурак, он отлично знает, кем является, принимает как должное. И по части самобичевания сейчас даже может сравниться с Люцифером, отношение которого к нему понять не легче, чем равенство классов P и NP доказать, не включая в решение возможность путешествия во времени.       Генерал его, нет, не отталкивает, не пресекает, не останавливает и вообще протеста не выражает, но, по нему видно, остаётся предельно, блять, равнодушным. Это-то Сатане кажется непонятным вдвойне, потому что он никого не заставляет. Да и заставить просто не в силах.       О, Бог потешается над ним там, сверху, наверняка. Не это ли то самое наказание — не Ад, не бесчеловечность, не поражение, а происходящее с ним здесь и сейчас, на что Сатана повлиять при всём желании не сможешь, зная точно — неосуществимо. Но Дьявол эгоист, и пока есть хотя бы крошечный шанс, он выскоблит из него всё.       Люцифер сидит у распахнутого окна, молча подставляя лицо под одуванчиковые лучи полуденного солнца. Именно это сравнение всплывает в голове при воспоминаниях о тех редких днях, когда он так же прохлаждался, рассматривал небольшую часть улицы, что мог разглядеть, не высовываясь дальше покосившегося отлива.       Впереди, конечно же, лишь съедающая, едкая чернота, и Хандзо может лишь представлять перед собой тоненькую, цветущую дымчато-розовым сакуру за бриново-тминным забором, лазоревое небо, серовато-графитовый асфальт и людей, чья одежда пестрит разнообразием цветов и оттенков. Боже, вернись к нему зрение, Урушихара от окна не отлипнет, будет всматриваться в мелкие, привычные, казалось, детали, на которые обычный человек и внимания бы не обратил. Впрочем, думать об этом ни к чему.       Люциферу бы сначала в себе разобраться, потому что, какого Дьявола он вообще полез Сатану защищать, почему не плюнул на всё и не смылся благополучно под шумок, почему даже мысль об этом в голову не пришла? Ведь смерть его господина — цель, с которой бывший архангел прибыл на Землю изначально.       Урушихара и сам сказать не может, он чувствует что-то такое… более близкое к благодарности, своеобразной, незамеченной. Она на самом деле гораздо глубже, чем кажется, и люди, наверное, совсем не такой смысл в это понятие вкладывают, но по-другому не назовёшь, не скажешь, не выразишься. Мао ведь его, в каком-то смысле, даже пожалел. И пусть совместное прошлое на Энте-Исла было отвратительным, неправильным, мерзким, это стало своего рода уроком, повторять который не хочется от слова совсем.       Дьявол ведь видел, разглядел эту потерянность, оказался проницательнее его самого в несколько раз. Но не воспользовался, дал выбирать самому. Не его вина, что Люцифер ошибся. Спустя пять сотен лет это видно столь отчётливо, что впору хохотать с собственной глупости. И на Земле его, преданного, как оказалось, предателя, не убил, принял вновь.       Урушихара не влюблён, нет, в отличие от Сатаны. Он благодарен. И вся эта хуйня скорее неуклюжая, кривая попытка показать. Ужасно получается, но всё же. Потому что Люцифер видит, но не глазами, то, как Мао на него смотрит. И обманывать его совсем не хочется в то же время. Совсем не хочется предавать ещё раз — последний.       Эфемерное практически предчувствие, что вся эта история длинной в половину тысячелетия движется к закономерной развязке, словно надвигающееся сражение с Сариэлем решит наконец всё, расставит все точки над i, не покидает ангела. Люциферу выжить, право, возможным не представляется, как и выйти победителем.       Как же брат был прав. Люцифер просто самодовольный мудак, переоценивший свои силы. Но он умный мальчик. И если шанса исправиться нет, то есть возможность решить проблему хотя бы с одной стороны. И Урушихара знает, как.

***

      Ашия чувствует себя максимально дискомфортно по не очень понятным для него причинам. На первый взгляд обстановка вокруг вполне мирная. Мао спокойно читает очередной роман, одолженный у Чихо, изредка поглядывая на часы. Люцифер размышляет о чём-то своём, лениво облокотившись о дверцу гардероба. Сам Альсиэль составляет список покупок, сверяясь с журналами, в которых указаны будущие и действующие скидки на продукты. Надо бы найти наконец нормальную работу, они и так здесь концы с концами еле сводят. Ему думается, сюда бы Адрамелеха с его предрасположенностью к предпринимательству, ведь именно он отвечал за экономическую сферу на Энте-Исла — был кем-то вроде министра финансов, но с нереально крутой армией мертвецов.       Если так подумать, у них весьма удачная компания собралась. Сатана был и остаётся чёртовым гением в стратегии и тактике, подробно прорабатывающим или дорабатывающим большинство операций. Малакода был чертовски силён физически, имел хорошо натренированную армию и прекрасно справлялся с руководством охраны порядка, а при нападении осуществлял первую линию обороны, имея возможность достаточно задержать противника. Адрамелех, как уже упоминалось, отвечал за экономический строй государства, имел ту самую предпринимательскую жилку, в современном её понимании. Люцифер руководил разведкой, впрочем, в умении манипулировать другими ему не откажешь даже сейчас.       Тишина очень неуютная. Альсиэль чувствует себя почти лишним, словно бы неуместным здесь и сейчас. Поход в магазин больше похож на своеобразную попытку бегства.       «Что-то не так. Не так», — бьётся в голове настойчивой дробью, но демон не может понять, что. Детали ускользают, упорно не хотят складываться в единое целое. На улице довольно тепло. И в тонкой чёрной водолазке чертовски удобно. Ветер совсем слабый, весенний, едва колышет светлые кончики нестриженых волос. Вокруг обшарпанные дома, неровные дороги, покосившиеся заборчики, скрывающие выбивающуюся растительность. Вокруг — бедность, окраины Токио.       Альсиэль помнит густые хвойные леса Энте-Исла, таинственные, мрачные, в чём-то пугающие; помнит просторные поля и бесконечно глубокий бушующий океан Игнола; помнит высокие каменные шпили замков, ажурные фризы и сводчатые карнизы, широкие фиалы, искусно вырезанные фестоны столь отчётливо.       Демон проводит ладонью по шероховатому ограждению, всё ещё погруженный в свои мысли, только сейчас понимает, что скидочная карта так и осталась лежать забытой на середине стола.       Времени полно, так что Ашия возвращается вполне спокойно, не торопясь, поднимается по шаткой лестнице. В кой-то веки делает это без скрипа и так и застывает. Прямо в дверном проёме. Картина складывается.       Разум шепчет настойчиво: «Закрой к ебеням эту чёртову дверь и забудь нахер всё, что сейчас увидел». Альсиэль мозги пока ещё не растерял, поэтому так и поступает, но из головы всё ещё не выходит увиденное.       Потому что то, как господин на Люцифера смотрит… слишком светло, слишком ясно. И кармин радужки тлеет теплом. Это, право, смешно до безумия, потому как теперь очевидно. Как он, Альсиэль, далеко не дурак, мог не замечать? Всё, на что он не обращал внимания, воскресает в памяти: бесконечные глупые подколки Адрамелеха, лояльность Сатаны, эти грёбаные недомолвки. Он Дьявола знает дольше всех, а разглядеть увлечённость оказался не в силах.       А Хандзо? Неужели он тоже…       Люцифер же безумен абсолютно. Он тот, кто отверг свою природу и променял небеса на людскую действительность, на войну — апофеоз смерти, пир гнилой плоти и крови. У него в мозгах что-то крепко и очень давно не так.       Впрочем, демон осуждать подобное едва ли вправе. Да и к чему. Если мораль, какая она есть по человеческим меркам, в самом деле не имеет большого смысла.       Осознавать собственную глупость ли, невнимательность, почти смешно и самую капельку горько, потому что Ашия своего господина не понимает совершенно, да и понять не сможет.       Имеют ли демоны хоть что-то чистое незагрязнённое, живое? Кроме искренней преданности в Альсиэле ничего хорошего нет. И до определённого времени генерала это не заботило, не волновало. Сейчас же, в отчаянии, в бесконечной темноте эта ниточка единственная, за что он цепляется намертво — его отдушина. Бог оказался милостив, Бог оказался милосерден к ним, давая такую возможность. И если он Дьяволу способность полюбить подарил, хоть Широ не поймёт никогда этого чувства, он воистину великодушен. От осознания столь простой, казалось, истины, трепет в груди не исчезает, становится только сильней.       Может быть, это и есть смысл.