ita in domum suam

      Когда дверь за Альсиэлем захлопывается, Сатана поворачивает голову к Люциферу, стеклянным взглядом уставившемуся в окно. Тишина почти звенящая, неприятная, искусственная кислотой въедается в мозг. Нарушить бы её к чертям. Только Мао чувствует, что начать разговор просто не готов. Стоит только открыть рот, как в горле пересыхает, а в сознании образуется вакуум. Дьявол сглатывает с трудом, незаметно вздрагивая от того, насколько громко получилось.       Люцифер прикрывает глаза, тень от ресниц падает на нижнее веко. Заострять на этом внимание просто смешно. Сатана же делает это почти непроизвольно.       — Долго Вы будете смотреть?       — Столько, сколько Вы будете молчать.       — Вечность? — уголки губ Урушихары приподнимаются в намёке на улыбку.       — Едва ли, — в ответ скалится Мао, но брови вопреки мягкости голоса напряжены и сведены к переносице. Он делает быстрый вдох и ещё с секунду молчит. — Не важно.       — О чём ты? — Люцифер полностью разворачивается к Дьяволу. У него под тонкими с виду пальцами краска на подоконнике чуть трескается, а сам он склоняет голову к плечу так, что чёлка больше не заслоняет лицо. Мао под пустым, ничего не выражающим взглядом мертвеющих глаз не то чтобы неудобно — странно.       Вся эта ситуация: потрёпанная однушка, работа по дому и просто работа, попытки уйти от прошлого и жить мирно — так по-людски. И ему, Мао, не приходится постоянно держать в голове всё то, что банально нельзя доверить бумаге, строить «коварные планы по захвату мира», как любит выражаться Эмилия, а от Люцифера не несёт кровью двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Садао вообще нравится, что здесь ни от кого не несёт кровью и трупами.       — Подсобишь кое с чем, Люцифер? — спрашивает Сатана. И Урушихара думает, неплохо господин развлекается, потому что, ну серьёзно, кто Дьяволу, повелителю, мать его, Ада, пусть и в небольшой отставке, отказывает? Хандзо даже не жаль, что он сейчас его лицо не видит.       — Воля ваша, — выдох получается каким-то слишком обречённым, почти гротескным. Но стоит Генералу услышать, что именно от него хочет Мао, он тут же выпрямляется, становясь серьёзным.

***

      Слухи не могли не дойти до него, тем более столь грандиозные. В конце концов, люди были действительно слабы. Иногда даже применение физической силы было без надобности. Они готовы были выложить всё как на духу, наплевав на любые последствия, лишь бы хоть немного пожить действительно роскошно.       Задумывался ли тот человечишка о том, на что он обрекает весь свой род, когда рассказывал Сатане о пророчестве? Удивительнейшая глупость. Впрочем, церковь наверняка знала о ребёнке. Оставалось надеяться лишь на то, что она ещё не нашла его и не прибрала к рукам.       И всё же, невозможные людишки были годны на что-то. Энте-Исла представлял собой центральный материк, окружённый четырьмя такими же, расположенными точно по сторонам света. Территория, скажем так, не шибко большая, но и не маленькая. Ублюдки же умудрились спрятаться, да так, что его армия так их и не нашла и найти, черти их дери, так и не могла.       Южный континент обыскивал Малакода.       Он войдёт, никого не спросив,       Запах жжёной человеческой плоти смешивается с дурманом свернувшейся крови. Тяжёлый ботинок с противным чавканьем приминает сырую траву и, кажется, ошмётки чьей-то кожи. Рядом валяется уже остывшая голова когда-то явно симпатичной девочки с напрочь раздробленной нижней челюстью, и из глаз с пустым, по-рыбьи мёртвым взглядом, вдоль линии носа стекает чёрная-чёрная гниль, едко пузырящаяся при соприкосновении с маленьким серебряным крестиком. От неё несёт серой и фосфином.       Половина домов в деревне пуста. Сквозь разбитые окна, лениво дребезжащие осколками стекла, гуляет промозглый ветер.       У Малакоды всегда так. По иному не получается, да и не нужно. Грузно, больно и долго — вот его предел. Демона, собственно, это устраивает. Куда больше его сейчас волнует тот факт, что ребёнка они так и не нашли и навряд ли найдут, не зная ни имени, ни пола, ни родителей и хотя бы примерного места рождения. Да и это странное увлечение повелителя пророчеством, вынуждающее их ускоренно менять планы и политический курс в целом.       Адрамелех занимался Северным материком.       Ты полюбишь его не сразу.       В пустых глазницах Адрамелеха лишь густая тьма, что гасит любые всполохи, блики отражённого света. На километры вокруг сереет густой, пугающе холодный туман, прахом оседающий на влажной от росы траве. От него ощутимо веет озоном и громовыми раскатами.       Люди боялись. Люди прятались. Люди запирались в своих домах, стараясь не шуметь так отчаянно, будто это действительно могло спасти их. В конце концов, люди молились, взывали к ангелам, к Богу, к тому светлому, что, они думали, слышало их надрывный, сбивчивый шепот. Глупо, конечно, но от того ещё более прекрасно в своей трагичности.       Адрамелех помнит, на что они способны. Когда-то в одном из измерений, когда он ещё не состоял на службе у Повелителя Тьмы, его, демона, раненого и обессилевшего, находящегося почти при смерти, спасли, чёрт знает из каких соображений, брат с сестрою. Они могли его добить, и никто бы не узнал даже, но, повинуясь каким-то своим идиотским соображениям, они решили его вылечить. Это всплывает в памяти столь отчетливо, как и совершенно смешанные чувства. Было в тех людях нечто цепляющее, светлое, к чему хотелось прикасаться. Они совершенно не заслуживали того конца, что получили от разъярённых жителей поселения.       — Каждый третий дом, — хрипит Адрамелех, даже с какой-то жалостью оглядываясь вокруг, — просто убейте.       «Это куда гуманнее пыток», — повисает в воздухе невысказанным.       Восток был отдан Альсиэлю.       С первого взгляда он некрасив,       Альсиэль серьёзен и собран. На лице его не проскальзывает ни одной эмоции. Идеальная отстранённость. Только спадающая на глаза прядь портит картину.       — Вы отказываетесь добровольно выдать местоположение партизан? — напряжённый, нарастающий страх виден почти невооружённым глазом. Он скользит в каждом движении, каждом вздохе, он вьётся у ног, протяжно воя, душит шею, рядом острых игл пробирается под ногти, вгрызается до крови, до мяса. Осознавать себя его причиной даже приятно.       Альсиэль бросает быстрый взгляд на небольшой отряд рядовых демонов, который взялся его сопровождать, и улыбается уголками губ, шепча на выдохе:       — Пытайте каждого, кого найдёте. Развлекайтесь.       Едва он это произносит, какая-то полубезумная женщина с глухим, полузадушенным стоном бросается на землю, божась рассказать всё и даже больше. Она говорит о том, через кого осуществляется связь, едва ли не пальцем тыча в нужный дом, она говорит, когда, она говорит, как, она говорит и говорит, затыкаясь наконец только через четверть часа.       И всё же, люди забавны. На что она надеялась, выдавая так много? На то, что её пощадят? На то, что пощадят её сына? На то, что убьют быстро и безболезненно? Впрочем, действительно, во всём этом нет смысла. Загрызут свои же. Альсиэль их понимает, предателей не любят нигде.       — Мы, безусловно, благодарны этой миссис за предоставленную информацию, — генералу едва удаётся этот серьёзный тон, и он всё же не выдерживает. — Нам нет нужды в тех, кто старше тридцати, а что до тех, кому за двадцать — пойдут служить.       На Западе развлекался Люцифер.       Со второго — безобразен.       Люцифер одним резким движением спрыгивает со старой ветки, покачнувшейся от толчка, почти любовно смотрит в пустые, неподвижные глаза повешенной. Рассвет подсвечивает контуры фигур алым, золотится о волосы. И пусть запах мертвечины ударяет прямо в нос, это всё ещё выглядит красиво. Экспозиция смерти. Дерево висельников. Люциферу нравится само звучание, а улыбка выходит совсем непроизвольной. Он смотрит с придыханием, неким подобием восхищения во взгляде, и отвлекается только тогда, когда очевидный сумасшедший со слепым налётом ярости на лице на удивление быстро вынимает из-за пояса баллок.       Даже странно, что Люцифер подпустил его так близко, но человеческая реакция всё же оказывается медленнее, поэтому он успевает увернуться, уходя из-под удара. Бить со стороны рабочей руки, находясь наискось от противника весьма опрометчиво. Напрягаться особо не приходится. В конце концов, что может отдельный человек — ответ весьма очевиден. Подчинённые даже не вмешиваются.       И всё же, так приятно чувствовать, как сбивается и замирает от страха чужое дыхание, учащается сердечный ритм и на шее собираются мелкие капельки пота, когда Люциферу наконец надоедает бессмысленная возня и он картинно щёлкает пальцами, на миг вспыхнувшими фиолетовым. Глаза напротив расширяются, в них застывает такая детская растерянность вперемешку с отчаянием, когда тело перестаёт слушаться своего хозяина. Смельчак трясущимися пальцами обеих рук крепко сжимает рукоятку кинжала, остриём касаясь кожи ровно на два дюйма ниже челюсти. Он собственными руками с мерзким хлюпом-хрустом вонзает острие себе в шею, начиная медленно прокручивать его внутри, вынимая с не менее отвратительным чавканьем.       Кровь пульсирующим потоком брызжет из раны, заливая траву вокруг. Пара капель попадает Люциферу на лицо, а одна особенно крупная медленно стекает по тонкой переносице. Ангел спокойно стирает её рукавом укороченной мантии, и опять расплывается в уродливой кривоватой улыбке, больше напоминающей оскал.       Человеческая боязнь смерти столь противоречива и увлекательна. Пожалуй, это единственное, что Люцифер находит в них, людях, интересным, стоящим внимания. Но за два года прокрастинации на континенте наскучивает почти всё. Ничего нового так и не удаётся обнаружить. Толпа же и кровавое месиво — удел Малакоды. Отсутствие информации и участившиеся волнения вызывают у Сатаны только злость, поэтому мельтешить перед его глазами лишний раз себе дороже.       Люцифер отпрыгивает в сторону, в очередной раз задумавшись и практически пропустив… топор? Нет, правда, это уже превращается в балаган. Поигрались и хватит. Генералу хватает одного красноречивого взгляда в сторону находящегося неподалёку демона, сгорбившегося над чем-то отдалённо напоминающем силуэт человека. Идеальная понятливость, оттачиваемая годами — теперь почти нет нужды произносить приказ вслух.

***

      Расслабляющая попса на фоне нисколько не умаляет ауры странности вокруг угрюмого Урушихары. Он смотрится в МакРональдсе так непривычно, особенно в этих типично подростковых шмотках рядового задрота, так что другие посетители обходят его столик стороной, несмотря на достаточное количество народу в забегаловке. Мао, право, отвык видеть его где-то кроме их небольшого жилища.       Чихо периодически косится в сторону Хандзо, так и не решаясь спросить, какого Дьявола он притащил его на место работы, причём, буквально притащил. Будучи неспособным видеть, Люцифер просто не мог дойти сюда самостоятельно. К счастью, Эмилия перестала так часто ошиваться рядом с домом, иначе бы точно что-то заподозрила.       Под ладонями ощущается гладкая поверхность стола, приятно холодящая кожу. Но сидения ужасно неудобные, слишком твёрдые и шероховатые. От нескольких часов сидения на них начинает ныть спина. Хандзо здесь с двух часов дня, а смена у Мао заканчивается только в семь вечера. Музыка начинает напрягать уже спустя час, людские разговоры — спустя два. Непонятно, как Сатана это вообще выдерживает. Огромным плюсом является лишь тот факт, что никто больше не пытается к нему подсесть.       Эта тупая беспомощность, не позволяющая даже нормально передвигаться вне цитадели, расположение предметов в которой Люцифер выучил наизусть. Сариэль ещё поплатится за эту подставу. Впрочем, Урушихара подальше загоняет мысль, что это вполне заслуженно. Своеобразная месть за Уриила. Брат лишил его того, что бывший архангел ценил в себе больше всего. Независимости. Жестоко. Но разве Хандзо не поступает так же?       Мао подходит неожиданно, заставляя едва заметно вздрогнуть, кладёт тёплую ладонь на плечо и легко тянет вверх, почти невесомо.       Урушихара быстро поднимается, не забыв накинуть на плечо рюкзак. Вот теперь он точно похож на школьника. Проехаться по его внешности успела даже Чихо. Её удивлённое лицо, когда она узнала его реальный возраст, порядком смазанное, всплывает в сознании даже сейчас. Ну разве виноват Люцифер, что не тянет и на совершеннолетнего. Даже Эмилия, родившаяся всего двадцать один год назад, выглядит старше, по чему позволяет себе проезжаться с завидной регулярностью.       Поведение Героя в принципе казалось Хандзо странным и отчасти непонятным. Мао был причастен к убийству её семьи — любимого отца, а сейчас, когда от былой мощи Дьявола практически ничего не осталось, лишь жалкие крохи, убить его было, что пальцами щёлкнуть. Эмилия бездействовала, и не было похоже, что вообще собиралась мстить. Будь на её месте Люцифер, давно бы закончил весь этот цирк.       — Хей, — Урушихара чувствует, как Мао подхватывает его под руку, плавно вырывая из мыслей. На выходе из заведения Хандзо даже чувствует слабый укол радости.       На окраинах города количество людей стремиться к нулю, как и вероятность с ними столкнуться. Идти приходится достаточно долго. Это, чёрт возьми, действительно неловко, хотя бы потому что Люцифер вынужден цеплятся за чужую руку, опасаясь споткнуться или в ближайший столб врезаться. Честно, Сатане за такие вот выходки иногда хочется просто врезать, без всех этих сверхъестественных примочек, а самым обычным кулаком прямо в нос. Останавливает только то, что в таком случае и самому достанется.       Урушихара не видит ни старого заброшенного здания, ни сломанного замка на двери, ни разбитых окон, ни полуразвалившегося крыльца, на котором грязь смешивается с раскрошившимся бетоном. Но он способен почувствовать устоявшийся запах пыли, влажного цемента и мха, облепившего трещины в стенах.       — Лучше бы взяли Альсиэля. Он что угодно для вас сделает, пусть и ворча, аки беспокойная мамочка.       Мао игнорирует эту его реплику, продолжая рыться в сумке. Спустя пару секунд нечто шероховатое и бесформенное оказывается у Хандзо в руках.       — Мантия? Вы думаете, они не знают друг друга лично?       — Это довольно многочисленная секта, Мао слабо усмехается при взгляде на своего генерала в бархатном чёрном плаще, капюшон которого удачно скрывает лицо. Даже некая ностальгия накатывает, хоть такой грубый покрой на Энте-Исла обычно носили деревенские шарлатаны, пытающиеся надуть народ на ярмарках. — Нечего придираться к моим гениальным планам.       — Перестану, когда они станут менее идиотскими.       — Дай мне в распоряжение больше времени и я сделаю из него чикен макнаггетс под сырным соусом, — притворно возмущается Мао.       Его интонация. Люцифер отдал бы многое, лишь бы она не была такой больной, бьющей под дых осознанием безнадёжности. А он и не замечал раньше, был так зациклен на собственных проблемах, что не обращал внимание на других. Был слеп, какая ирония. Не видел очевидного.       — Начинай, — командует Мао, последний раз поправив мантию, на Земле пригодившуюся, честно, впервые.       Идея подключить людей, поклоняющихся «Дьяволу», пришла к Сатане неожиданно, но метко. И была, признаться, удачной. Но имела один огромный минус. Был шанс, что им не поверят, а в этом случае события приняли бы неприятный оборот. Фанатики никогда не нравились генералу.       Тихие завывания на латыни отражаются от тверди холодных стен, просачиваются сквозь острые трещины, рассыпаясь переливами звуков. Грёбаная эстетика. Люцифер закрывает глаза. Да, действие бесполезное, но оно чертовски успокаивает, создавая ощущение сосредоточенности. От него требуется всего лишь телепортнуть Мао на то же место этажом выше. Однако с нынешним запасом сил это составляет определённую сложность.       Темнота начинает вибрировать россыпью разноцветных точек перед глазами. Знакомое до боли чувство поднимается от самых кончиков пальцев миллиардами тонких впивающихся в кожу игл. Хандзо вдыхает полной грудью, стараясь игнорировать нарастающее ощущение тошноты. Выходит успешно.       Огонь десятков свечей дрожит, извивается, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Перевёрнутые кресты, криво прибитые к стенам, чернеют в углах, обугливаясь. Тени растут, вытягиваются, искажаются и скручиваются в спирали. Словно тысячи нечеловеческих рук тянутся вверх, всё выше и выше, но, достигнув потолка, резко падают вниз, расплываются аморфным дымом, не имея возможности сбежать, измученные собственной агонией.       Пол тихо поскрипывает под людскими ногами. Запах жжёной полыни дурманит разум. Пентаграмму в середине комнаты озаряет кармином. С яркой вспышкой в ней появляется, точно из ниоткуда, фигура в чёрном плаще. За холодеющим металлом маски насмешливо блестят в дрожащем свете свечей глаза, налитые кровью. Мао заливается тяжёлым, холодным смехом, копируя идиотскую привычку Люцифера играть на публику. Впрочем, сейчас это ему на руку.

***

      Сатана облокачивается о дверной косяк, скрестив руки на груди. Он находит Урушихару сидящим на корточках около кирпичной стены и задумчиво прижимающим к носу платок. Тот собрал волосы в хвост. Мао всегда удивляло, что Люцифер позволял им отрастать до такой длины. Они наверное ощутимо мешались в драках, чёлка, к тому же, полностью закрывала генералу один глаз. Садао вообще до этого момента не замечал, чтобы тот как-то убирал волосы. Хотя, они не особо часто пересекались последние несколько лет.       — Может, всё-таки пострижёшься?       — Мне и так зашибись, — вяло отзывается Хандзо, поднимаясь на ноги и отнимая платок от лица. — Ничего не осталось?       Сатане приходится подойти ближе, чтобы рассмотреть повнимательней. У основания носа подсыхает небольшое пятно, слегка размазанное хлопковой тканью. Он мягко вырывает из пальцев Урушихары платок, самостоятельно стирая кровь с кожи. Хандзо чуть закидывает голову, для удобства задерживая дыхание, но нечаянно задевает губами чужую ладонь.       Дьявола прошибает стаей мурашек по коже. Он медлит ещё секунду, прежде чем убрать руку от лица генерала, отступая на шаг назад. Под кроссовками трескается плитка, заставляя обоих вздрогнуть. Звук неприятно бьёт по ушам. Сатана думает, пора уходить, ведь они добились того, за чем пришли, но продолжает стоять почти неподвижно. Один господь знает, куда делся его хвалёный характер. Ещё никогда он не чувствовал себя таким опустошённым. Даже не надо произносить это вслух.       Люцифер вздыхает слишком устало, слишком понимающе, слишком по-человечески. Здесь нет Альсиэля, Эмилии, Чихо, в конце концов, Сариэля, чтобы в притворстве был смысл. Пять сотен лет назад, когда они только встретились, никто, ни один из них не думал, что маленькое развлечение из интереса перерастёт в нечто удушающее, тянущее и болезненное. Не считай Люцифер Сатану кем-то действительно близким, возможно, другом, за столько-то лет знакомства, ему было бы плевать. Но проблема в том, что ему не плевать.       Хандзо трясёт головой, стараясь избавиться от ненужных мыслей, протягивает руку вперёд, пальцами находит воротник чужой кофты и тянет не сопротивляющегося Дьявола на себя, обнимая, чувствуя, как заходится чужое сердце.