victoria

А затем всё рушится в один момент, когда потянувшись за бокалом вина, она случайно обнажает плечо. Волосы рассыпаются по открытой спине, растревоженные соскользнувшей на пол тканью накидки. Виктория вдруг обхватывает себя руками, будто растеряв свою броню, и Эмили отшатывается, поражённая внезапной уязвимостью. Обнажающей беззащитностью, которая остаётся в чужой памяти, как следствие краха. Удушающее чувство раскрывает свои лепестки где-то внутри, выпуская страх колючими иглами в плоть. Эмили чувствует себя обезоруженной, будто вся ненависть и боль, копившиеся годами под рёбрами, не увядают, но отступают перед чем-то неведомым. Тем, что изменило в один миг сознание, заставляя смотреть на женщину, разрушившую её жизнь, иначе. Дрожь разбивает тело, и когда Торн опускается перед Викторией, чтобы поднять накидку, её руки дрожат, а сердце становится тяжелее в тысячи раз. Грейсон одаряет её вынужденной улыбкой, словно нанизывает алую бусину на проволоку, но перестаёт улыбаться, когда встречает взгляд Эмили. Настоящий, острый и скрывающий что-то тёмное, страшное, страшнее, чем всё то, что человек может прятать в своей душе. Виктория запоминает его и только коротко благодарит Торн, а после проходит мимо, так близко, что чуть задевает её плечом. Эмили хватается за горящую кожу, будто после ожога и провожает Викторию взглядом, всё ещё ощущая её запах. Густой, древесный аромат, который, кажется, ещё долго цветёт в воздухе, напоминая о присутствии женщины, которая настолько опасна, что вредит даже самой себе. Виноградные нотки играют на струнах горечи, и Эмили чувствует, как этот запах оседает на её коже. Но сильнее всего от Виктории пахнет горем. И теперь, каждый раз оказываясь рядом, у Эмили возникает ощущение, будто она утратила всё и нет ничего в этом мире, за что она могла бы зацепиться, только Виктория. В этот момент, по какой-то странной иронии изменивший всё, Эмили ещё не понимает, что хуже всего — чувства, которым нет имени и причины. И, глядя на Викторию, видит дальше собственной ненависти. То, чего Эмили не делала, становится неизбежным — она никогда не пыталась понять её или найти объяснение её выбору, множеству выборов, неверных и лишённых милосердия. В этом не было нужды, но сегодня она входит в поместье Грейсонов с мыслью о том, что случилось бы, знай, она историю Виктории, если бы Эмили не ограничила жизнь этой женщины рамками предательства, за которые взгляд никогда не падал? Ответ заставляет её сердце сжиматься от злого и тяжёлого чувства, сопровождающего её во время ужина, устроенного ради матери Виктории и её нового любовника. Во время разговоров, в которые она не вникает, потому что наблюдает за эмоциями на лице Виктории, замечая, что впервые так легко считывает их. Эмили чувствует тревогу от того, что эта женщина заставляет Викторию терять контроль. Она дышит чаще и выглядит ещё более напряжённой, чем обычно и это впервые, когда Эмили ощущает что-то похожее на потребность защитить Грейсон. А затем Виктория обнажает все свои раны, сбрасывает броню, и ломается в присутствии Эмили, она позволяет себе это, потому что достигает предела. Она видит это в чёрных глазах, сумев, наконец, разглядеть столько боли, отчаяния и знакомый блеск, который в одно мгновение перерождается в огонь, о, Эмили знает, что это. Жажда возмездия. Сила осознания так велика и болезненна, что сбивается дыхание, потому что она видит своё отражение, ту связь, что так крепко их сдерживает. Может вовсе не желание воздать этой женщине по заслугам всё это время двигало Эмили, а именно эта связь, обнажившаяся так внезапно, что едва ли выносима для Торн, сталкивала Викторию и Эмили в праведном гневе, будто корабль с рифами во время шторма. В ладонь что-то впивается и, только опустив взгляд, Торн замечает, что усиленно сжимает кулаки, в одном из которых зажат кусок стекла. Она раскрошила бокал, когда услышала, что Мэрион заставила дочь взять на себя вину за убийство, которое совершила сама, как позволяла своему любовнику насиловать пятнадцатилетнюю Викторию, а затем выбросила её на улицу, как ненужную вещь. Если бы только знать раньше, но что изменилось бы? Эмили бы не стала мстить, или обошла бы Викторию стороной, женщину, за чей образ цеплялась всё это время, потому что не могла простить того, что она любила отца, но предала? Нет, но может Эмили пришла бы к ней. Чтобы выбрать другой путь, не навредить так сильно, не задеть Шарлотту, но стоит ли всё это теперь внимания, если так и осталось чем-то несбывшимся? В повисшей тишине слышится скрипящий звук, — Дэниэл встаёт из-за стола, будучи в некотором смятении от услышанного, молча разжимает ладонь Эмили, осторожно смахивает осколок и вкладывает салфетку. А затем уводит её. Виктория провожает их взглядом, наполненным непониманием, потому что, чёрт возьми, Эмили по какой-то причине раздавила бокал. В этом нет ничего, что стоит внимания, и всё же странное ощущение оседает в памяти. Спустя какое-то время порез аккуратно обработан и перевязан. Эмили не чувствует боли, ни тогда, ни сейчас, будто физическая боль стала чем-то нереальным, далёким и никак к ней не относящимся. — Мне жаль, Дэниэл, — она не хотела говорить этого, потому что жалости не испытывает, и даже от сожаления далека, потому что всё внутри забито чем-то совершенно другим. Оно отличается от всего, что ей приходилось чувствовать прежде, такое тяжёлое, острое, и будь у этого чувства цвет, оно было бы неоновым, режущим глаза. — Мне очень жаль. И всё же она повторяет, потому что это нужно ему. То, каким подавленным он выглядит, заставляет её произносить эти слова. Дэниэл осторожно дотрагивается до перевязанной ладони, тихонько сжимает, и тогда Эмили чувствует зудящее, режущее ощущение на повреждённой коже. — Ты удивительная, — заключает он, спустя несколько мгновений, — несмотря на ваши разногласия с матерью, тебя расстроило то, что с ней случилось. Я видел это и в очередной раз понял, какое большое и доброе у тебя сердце. Грудную клетку сдавливает от нахлынувших рыданий, но она сдерживается, борясь с удушающим чувством, заставляющим её переживать так много. Потому что она не заслуживает этих слов и так болезненно нечестно слышать их от того, кому она нанесла столько вреда, о котором Дэниэл ещё даже не подозревает. Эмили оправдывает это всё тем, что хочет очистить имя отца, что память о нём толкает её на этот путь, оканчивающийся не одной ямой. Но Виктория, которая была главной целью, с такой лёгкостью вбила клин в жизнь Эмили. Снова. Всего лишь обнажив плечо. Эмили сжимает его руку в ответ и пристально смотрит в глаза. Он совсем не похож на мать, за исключением глаз, чёрных, как любая ночь в Хэмптоне, независимо от звёзд. И так странно думать о том, что одни и те же глаза смотрят на неё по-разному: в одних любовь сливается с преданностью, в других так много неприязни, граничащей с ненавистью и подозрения. Видит ли Виктория в Эмили её отца? Может это сбивает её с толку, мешая поверить намерениям Торн, потому что она не в силах понять, что именно в Эмили рождает её собственную боль. Дэвид любил эту женщину, потому что ему было достаточно одного мгновения, в котором он её знал. Её прошлое не имело значения, потому что он смотрел только на Викторию и видел. Он видел её и любил. Странно так много чувствовать, думая об этом. Неправильно. Но Эмили давно потеряла границы, разделяющие правильное и неправильное. — Идём, — Дэниэл помогает ей подняться, — идём домой. Эмили равняется с ним и останавливается, кладёт ладони ему на грудь. — Иди, — тихо говорит она, заглядывая в глаза, — я приду позже, нужно поговорить… — Эмс, это плохая идея, — Дэниэл качает головой, но Эмили не соглашается. — Просто доверься мне, — она целует его в щёку, а после оставляет его. Внизу тишина. Мэрион бросилась вслед своему любовнику, кричавшему, что не хочет её знать, Конрад стремительно покидает особняк, не желая находиться здесь дольше обещанного, когда Эмили поднимается на второй этаж. Эмили прекрасно знает, где Виктория, но чтобы попасть на балкон, нужно пройти её спальню, этого ей не хочется, но выбора нет. Она готова к тому, что Виктория разозлится и будет нападать, но если не сделать этого сейчас, после ей не хватит сил и даже решительности, чтобы что-то изменить в их отношениях, потому что прямо в этот момент, она хочет именно этого. Ночь уже опутала Хэмптон и размыла границы, придавая предметам неясные очертания, из-за чего кажется, будто небо стекает прямо на каменный пол балкона, где за колонной сидит Виктория, поджав под себя ноги. Рядом не открытая бутылка вина и пустой бокал. Воздух свеж и ветер, пришедший с океана, принёс соль на своих шлейфах. Он чуть треплет тёмные волосы Виктории, которая, наконец, чувствует, что её уединение нарушено. — Тебе мало вторжения в жизнь моего сына, теперь тебе нужна моя спальня? — её голос кажется охрипшим, но совершенно уверенным. Она поднимает взгляд на Эмили, которая стоит практически над ней, и криво усмехается. — Не смей меня жалеть, этого я тебе никогда не прощу. — Мне тебя не жаль, — голос Эмили разрывает пространство и звучит иначе, отчего Виктория вздрагивает, будто что-то холодное коснулось её кожи, — мне нужно, чтобы ты знала, я не хочу, чтобы всё это с тобой случалось и злюсь на то, что этого не изменить. — Ты думаешь, что я тебе поверю? — она снова усмехается и качает головой, сбрасывая несколько чёрных прядей за спину этим движением. А после прислоняется к колонне, у которой сидит, затылком. — Уже веришь, — тихо отвечает Эмили, и осторожно садится у параллельной колонны, она могла бы сесть рядом, но так у неё не будет возможности взять Викторию за руку. Она чувствует очередной взгляд, направленный на неё, и позволяет ему касаться её ещё долгое время. И действительно, Виктория ей верит, впервые за всё время. Новое чувство, лёгкое, хоть и с долей тревоги. Потому что Грейсон давно никому не верит, но сегодня привычное отступает, а прошлое обещает не вгрызаться так болезненно. Потому честность Эмили не вызывает сомнения. — Я ненавижу тебя за то, что ты узнала обо мне, — странно уютное молчание прерывается Викторией, чей взгляд теперь устремлён в небо, плодоносящее звёздами. У неё всё те же обнаженные плечи и линия ключиц, проявляющаяся в лунном свете. — Я тоже, — шепчет Эмили, но Виктория различает и чувствует смятение. Она так устала, что на другие чувства просто не хватает сил. Быть настолько душевно обнажённым с кем-то, кого скорее можно отнести к категории врага, слишком выматывает. — Почему? — спрашивает женщина, вслушиваясь в отдалённый гул, идущий со стороны воды. Где-то о берег бьются волны и пена шипит, исчезая под новой волной. Хочется лечь в холодную воду и позволить ей сомкнуться над головой. До воды так далеко. — Потому что теперь я пытаюсь тебя понять, — Эмили умалчивает, что причина не только в этом. Но она умалчивает это и от себя, так что едва ли она стала бы говорить Виктории. — И потому что я устала тебе вредить. Говорят, что люди, способные стереть черту между любовью и безграничной ненавистью, обретают настоящую власть. Но Эмили ничего не ведает о своей любви, деля это небо с Викторией, потому не знает, насколько могущественна. Какой обладает властью с того момента, когда впервые посмотрела на Викторию и увидела. Виктория напрягается от услышанного, но ничего не говорит, ожидая продолжения, потому что точно знает, оно последует и не ошибается. — Несколько лет назад в пляжном доме Кларков я точно так же делила ночь с женщиной, пришедшей проститься со своей любовью и оплакать это прощание. — Эмили решается говорить об этом, потому что это единственный момент, когда ещё можно что-то изменить. Виктория разворачивается и с тревогой смотрит на силуэт напротив. — Я пришла туда почти по той же причине, — продолжает Торн, — и хотела уйти сразу же, когда поняла, что кто-то вошёл, но ваш разговор с Конрадом меня остановил. А когда он ушёл, я хотела побыть с тобой ещё немного, чтобы просто понять, как кто-то настолько любящий мог сделать всё то ужасное зло. Причинить столько вреда человеку, которого любит. Ты выбрала жизнь, наполненную сожалениями, вместо того, чтобы быть с ним. Тогда я не понимала, что ты сама себя наказала. И продолжаешь поступать так по сей день, потому что не умеешь по-другому, потому что самый важный и близкий человек когда-то сделал это с тобой. Я так много раз была готова тебя убить за то, что ты отняла у меня, но не понимала, что у тебя забрали ещё больше. — Я была мертва задолго до твоего рождения, — Виктория говорит, сохраняя спокойствие, но внутри нарастает клёкот, осознание сказанного Эмили превращается в агонию, горячку, которая распространяется вместе с кровью и захватывает всё её существо. Она должна была догадаться в тот же миг, когда увидела её, потому что никто в мире не смотрел на неё так, как эта маленькая девочка, прячущаяся за тумбочкой, девочка, у которой она забрала даже память об отце на долгие годы. Эта взрослая и вероломная женщина, пришедшая вершить возмездие. Но сдавшаяся врагу. Но сокрушившая его своим милосердием. — Тебе не стоило разрушать легенду Эмили Торн, Аманда. Только не ради того, кто может тебя погубить. — Я больше в это не верю, — она говорит резче, чем хотела, а затем встаёт. — Я оставлю твоего сына, обещаю, мне больше ничего не нужно от тебя. Но остальных я получу. Она уходит и после они долго не видятся, Дэниэл возвращается домой, те, кто был причастен к гибели, Дэвида падают со своих высот и расшибаются насмерть. Виктория ловит себя на том, что наблюдает за Эмили, за маленьким разрушителем, безжалостным и свирепым, почти с восхищением, перекрывающим болезненность. Хранить её секрет оказывается просто, будто он её собственный. Она бережно лелеет его внутри себя и не знает, как этой жестокой женщине удалось изменить её отношение, почему они оказались так связанны, так удушливо связанны. И не она ли сама связала их? Виктория не может думать о ней как о дочери Дэвида и это спасает её от самобичевания. А потом Эмили появляется где-нибудь поблизости и не пытается говорить, только встречает её взгляд и смотрит так, что хочется закрыться руками, потому что в её взглядах так много невыносимого. Так много того, что ни одна себе позволить не должна. И они не позволяют, пока однажды с плеч Виктории снова не падает проклятая накидка, и Эмили долго стоит рядом, держа в руках тонкую переливающуюся ткань, пока тени салюта мерцают на их лицах, а очередной виновный оплакивает своё наказание. Эмили всё чаще появляется в поместье Грейсонов, потому что помогает устраивать благотворительный вечер, вечер памяти, вечеринку в честь дня рождения Шарлотты и Виктория видит, как они сближаются, потому что Шарлотте всегда был нужен кто-то как Эмили, кто-то, кто готов был отдать ей больше, чем кому-либо другому. А ещё Виктория замечает, как Эмили позволяет себе подходить ближе, случайно касаться руки или задерживает взгляд на плечах Виктории, как хмурится, опуская глаза, и тяжело вздыхает. Как край юбки скользит выше, когда Торн садится или наклоняется. Иногда ей кажется, будто Эмили провоцирует её, и сама же усмехается глупости этой мысли. И болезненно морщится, потому что хотеть Эмили было бы самым большим злом. Но в один из вечеров, когда новость о крахе Американ Инишиатив разносится по всем новостным каналам, Виктория приходит в пляжный домик, и Эмили впускает её. Они молчат, совсем немного пьют вина и делят боль на двоих. Тяжесть между ними достигает своего апогея, заставляя их хотеть чего-то несбыточного, что никогда не будет принадлежать им. Они смотрят друг на друга, зная, что стоит сделать только шаг, один лишь шаг к непоправимому. За что они будут ненавидеть друг друга отчаяннее, чем когда-либо, потому что дадут своим желаниям жить. И Эмили ставит бокал на стол, отодвигает его с шумом, расплёскивая алую жидкость на поверхность стола, уверенно приближается к Виктории, которая не отводит взгляда, выжидающе следя за Торн. И Эмили останавливается совсем близко, протягивает руку, обхватывая затылок Виктории и стягивая волосы, из-за чего женщина чуть откидывается назад, с вызовом глядя в карие глаза. Эмили рассматривает её бесцеремонно и беззастенчиво, будто видит впервые, но взгляд болезненно ласкает знакомые до одурения черты, будто запоминая лёгкую сеть морщин у глаз, в уголках рта. И время на лице и теле Виктории превращается для Эмили в ту самую шипящую солью пену, внезапно отдающую сладостью, ранящей язык. Впервые она думает о том, что лицо этой женщины отмечено ужасающей нечеловеческой красотой. Внутри вспыхивает яркое чувство, сочное и алое, обязательно алое — ярость, потому что теперь она понимает, почему Конрад не мог простить Викторию за любовь не к нему. И она ненавидит её за это прямо сейчас, потому что должна была уничтожить Викторию, отомстить ей, она должна была разрушить её до основания, а хочет целовать. И целует. С тем же чувством, она целует её с яростью, забирая шанс на отступление у обеих, потому что Виктория отвечает на поцелуй. Она позволяет языку Эмили ласкать нёбо, трогать язык, цепляясь за него, как за единственное спасение. Эмили обхватывает её крепче, одной рукой удерживая затылок, другую, опуская на талию, чтобы резко притянуть к себе. Виктория соскальзывает со стула, оказываясь практически вжатой в Торн. Но Эмили отстраняется, заставляя Викторию посмотреть себе в глаза и перенося вторую руку на шею женщины под волосы. Кожа под ладонью горячая, согретая смолью волос и Эмили ощущает дрожь в теле, которая передаётся и Виктории. — Лучше бы ты позволила мне погибнуть вместе с остальными, — шепчет Виктория, потому что у неё нет сил сопротивляться Эмили, и, что хуже, совершенно нет возможности противиться себе. — Я знаю, — вторит ей Эмили, целуя в щёку, затем трогая губами скулу, висок и снова возвращаясь к щеке. Она чувствует её запах, тёплый, древесный, цветущий чем-то бордовым, шипровым. Эмили касается носом её волос, падающих на лицо, и Виктория закрывает глаза, поддаваясь ощущениям. Они замирают, прислушиваясь друг к другу и чувствуя всё сразу. Любое противоречие разбивается о решительность касаться, ощущение неправильности, нависшее над ними, словно грозовое небо, рассыпается над выдохами. Эмили замирает, погружаясь в тянущую, горчащую сладостью, близость к Виктории и просто дышит. И каждое мгновение прошито присутствием этой женщины, всё начинает иметь значение и острая, безжалостная боль от этой близости, от наслаждения этой близостью, имеет значение, потому что прямо сейчас оно того стоит. И Эмили хочет испытать больше. Она возвращается губами к тёплому и влажному рту женщины, запечатлевая это мгновение в памяти, как символ надежды на то, что однажды они будут помнить только это. Целует ещё более яростно, почти жестоко, Виктория вскрикивает, но не отстраняется, отвечая, позволяя поцелую стать глубже, до невозможности дышать, до сбившихся эмоций в груди, до рвущегося наружу сердца — эта птица ломает крылья и не боится. Ничего не боится. Эмили прижимает Викторию к столешнице и снова замирает, не прерывая поцелуя. Её язык просто прижимается к чужому языку, их прошлое, растёртое между губами, отступает в небытие и остаётся только момент, когда поцелуй распадается на болезненные вечности и пылает сладостью, от которой демоны внутри ликуют. Виктория отстраняется, оказываясь изогнутой назад сильнее, заглядывает Эмили в глаза, женщина тяжело дышит. И Торн проскальзывает между ними рукой, чтобы положить ладонь на вздымающийся живот Виктории. А затем опирается лбом в её подбородок, будто сокрушённая собственными желаниями и неизбежностью, с которой они подошли к этому краю. Сегодня они предают память об её отце. Руки Виктории обхватывают её лицо, приподнимая и заставляя сплести взгляды, схлестнуть их миры, чтобы раскрошить друг о друга. Она осторожно прикасается пальцами к щекам, трогает закрытые глаза и приближается, чтобы поцеловать над бровью, в висок и эта нежность, заставляет Эмили испытывать голод, звериный, неподвластный. Она перехватывает руки Виктории и сжимает почти до боли, а потом целует: ладони, пальцы, запястья и почти задыхается, потому что не может надышаться, не может поверить, что способна на нечто подобное. Эмили тянет Викторию на себя, заводя её руки себе за спину, и прижимается к её губам. Забирается ладонями под волосы, гладит открытые лопатки. Они пытаются подобраться к лестнице, но слишком сложно отвлечься, слишком сложно перестать чувствовать друг друга. Эмили берёт её прямо у лестницы, прижимая к стене, глупо и банально, но ярость они должны оставить здесь, потому что слишком много Торн нужно отдать Виктории после. Эмили страшно от того, насколько Виктория тёплая, как много в ней от нежности и покорения, которое овладевает ею при каждом касании. Так долго она запрещала себе видеть в Виктории живое, что теперь это осознание её почти убивает, заставляя ранить Викторию отчаянием, которым сочится каждый поцелуй. Она ведёт её в спальню, чтобы разламываться на куски от одного вида Виктории в своей постели. Одежда остаётся в прошлом, погребённая ночным мраком, в то время как кожа прижимается к коже, руки гладят плечи, мягкость пробирается в каждый изгиб тела. Эмили целует шею, собирая тепло из впадинки между ключицами, почти рычит, когда сорвавшийся стон вибрирует под губами, когда каждый звук можно проводить ртом, прижимая язык к бархату кожи. Всё, что когда-то эта женщина забрала у неё, Эмили возвращает с лихвой, показывая ей и самой себе, как сильно может любить. Может быть впервые речь действительно о любви, порочной и больной, но такой, что способна стереть прошлое, уничтожить будущее и оставить только свербящее настоящее. И они делят это настоящее, обращают его в плавленое серебро и обрушивают на свои тела, обжигаясь, наслаждаясь. Эмили целует плечи, трогает языком ключицы, слушая, как дыхание Виктории разбивается об их порочный союз, крепчающий с каждым мгновением. Накрывает ладонями грудь, сдавливая сильнее и представляя как ещё один выдох, подобно ледяной волне умирает о невидимые скалы фатальности. Видеть Викторию и чувствовать её такой невыносимо, иметь над ней такую власть слишком больно, потому что Эмили не должна этого чувствовать, но не способна предотвратить, потому что это чувство уже подобно дереву проросло её, оплело корнями. И видеть её, безбожно красивую, значит испытывать ужас перед той силой, что таит в себе эта красота. Чувствовать её, сломленную и исколотую собственной виной, значит хотеть целовать ещё сильнее, потому что только так все эти эмоции находят выход. Только так они обе спасутся. Виктория что-то шепчет, разметав смоль волос по подушке, выгибаясь, когда рот Эмили находит чувствительные точки между рёбер, когда она чуть царапает зубами кожу, тут же касаясь языком, огибая им рёбра. Торн обхватывает переход от ребра к животу губами, проводя по всей длине ребра прямо к боку, и чувствует, как пальцы Виктории зарываются в волосах. Пахнет осенью, не той, что свойственна Хэмптону, а той, что вбирает в себя самые сочные листья, окрашиваясь бордовым и жёлтым, исходя бальзамическими свежими нотками. Эмили чувствует этот запах, потому что так пахнут их поцелуи, потому что это они сами — осеннее полотно с умирающими деревьями. Она опускается, задевая губами подвздошную кость, целует бедро, заходясь теплом, что источает кожа Виктории. Она замещает своими поцелуями чужие следы, разглаживает чужие прикосновения руками, и Виктория знает, что больше в ней нет ничего чужого и отравляющего. Эмили целует внутреннюю сторону бедра, одной рукой заставляя согнуть женщину колено, обхватывая его, чтобы после обрушиться поцелуями на пылающую кожу коленной чашечки, скользнуть языком под ней. И снова возвращается к бёдрам, разводя колени Виктории. Губы находят мягкое и раскалённое, язык безжалостно терзает чужую плоть, заставляя Викторию сдавленно кричать. И нет ничего, что теперь разделило бы их, только бескрайняя чувствительность и разрушающие поцелуи, рот, тесно прижатый к нежной коже и язык, пробующий глубину, язык, заставляющий Викторию расплавляться, оседать на чужом нёбе, словно сплавы из мёртвых звёзд. Только ощущение, будто Эмили касается камней, поднятых со дна океана и отдавших ей солёную сладость. Будто знать утонувшие корабли на вкус. Когда Виктория выгибает спину на выдохе и сбрасывает со своих губ чужое имя, Эмили вновь целует её живот и подвздошные. А после мир, снова исчезает между губ, смешивающих воедино чужие души, разделяющих чужую боль и раны поровну. Ночь исходит трещинами, позволяя разрушительным поцелуям рассвета задевать свой мрак, когда прикосновения сменяют одно- другое, когда губы находят и властвуют, когда одна душа растекается на языке другой, когда сомкнутые бёдра приходят в движение, звеня мелодией сплетённых голосов. Когда пляжный домик становится приютом новой эпохи и истории свергнутых королей. Королей, лишивших себя титула, чтобы раскрошить остатки своей короны о чужое бедро и растереть алмазное крошево о цветущую алой нежностью кожу. Под утро Эмили считает свои ровные вдохи и выдохи, складывая их с чужими. Она лежит на животе Виктории, подпирая руками её бёдра, они всё так же болезненно обнажены и прохладный ветер, проникающий сквозь распахнутые окна, тревожит кожу свежестью. Виктория не спит, Эмили чувствует это, и только слушает её дыхание, изредка прижимаясь губами к её животу. — Что дальше? — голос Виктории вспарывает предрассветную тишину и Эмили вздрагивает. — Нет никакого «дальше», — говорит Эмили, поднимаясь и оказываясь наравне с лицом Грейсон, — у нас есть только настоящее, которое однажды раскрошится. Мне никогда не будет достаточно, потому что ты сделала меня бездонной. Последние слова она шепчет напротив рта Виктории и та смиренно улыбается, как улыбаются проклятые, и целует Эмили, опускает её на себя, крепко сжимая. А потом отстраняется, позволяя Эмили уткнуться лицом куда-то в шею и волосы, обхватывая руками её затылок. — И ты победила, — шепчет она в ответ, потому что даже отказавшись от мести ей, Эмили отомстила самым страшным образом — она стала необходимой. Victoria.