Звенья +17

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Bangtan Boys (BTS)

Основные персонажи:
Ким Намджун (Рэп Монстр), Ким Сокджин (Джин)
Пэйринг:
Сок Джин/ОЖП, Нам Джун/ОЖП
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, Ангст, Флафф, Драма, Психология, Hurt/comfort, Первый раз
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОЖП
Размер:
планируется Мини, написано 20 страниц, 1 часть
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Им повезло. Наверное, закон кармы всё-таки существует.

Ахтунг: это спин-оффы "Связок" с уклоном в истории близнецов.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Автор дико извиняется перед всеми, кто долго ждал, и перед всеми, кто не дождался.

What didn't kill us

13 августа 2017, 17:38

Коллаж: https://pp.userapi.com/c837723/v837723516/4f1e1/0Qt3kkkViJA.jpg
Тема Рин: Tove Lo - Scars



***

Чон Хим Рин ненавидит прикосновения.
Она спокойно сидит, пока визажисты быстро накладывают макияж или делают прическу перед выступлением, терпеливо сносит, когда координаторы дёргают группу с места на место, прицениваясь к свету и обстановке, потому что знает этих людей и их работу. Они просто выполняют то, что им велено, и никаких неприятных ощущений от их прикосновений ожидать не приходится — наоборот, практически весь основной «ведьминский» стафф с самого дебюта в курсе их с Лин «особенностей» и старается по мере возможностей обеспечить им комфорт.
Рин обожает утыкаться тёплой надёжной Мэй под бок, чтобы та, занятая каким-нибудь делом, рассеянно поглаживала её плечо длинными пальцами. Ей нравится дурачиться с Йонг, шутливо пихаться, обнимаясь при этом, а когда еле живая от усталости Тхай садится рядом и перебирает её волосы, сонно напевая под нос одни и те же строчки, ей и вовсе хочется замурлыкать. Рин знает эту песню наизусть, как и сестра. Это их маленький секрет, якорь и оплот, персональная колыбельная, изгоняющая подкроватных чудовищ.
Чудовища Рин — это прикосновения чужих. Она не выносит, когда её трогают незнакомые люди, и ничего с этим не может поделать.
Хуже всего приходится на фансайнах, когда искренняя улыбка, адресованная очередной девушке почти её возраста, плавно превращается в намертво приклеенный к лицу оскал, стоит только той радостно протянуть руки.
«Она просто хочет прикоснуться к тебе. Это неопасно. Это нормально», — твердит голос рассудка, но живот Рин всё равно инстинктивно поджимается так, что становится больно, руки под длинной скатертью скрючиваются в плотные кулаки, ломая уже второй маркер для автографов…
После фансайна в уютной светлой гостиной поздним вечером Мэй и Йонг будут силком разжимать скукоженные до судорог пальцы и со спокойными ободряющими улыбками обрабатывать оставшиеся на ладонях кровавые следы.
Наверное, поэтому Рин втихушку малодушно радуется, что они ещё не набрали достаточно популярности, чтобы планомерно и часто проводить встречи с фанатами. Ей по уши хватает испытаний на всяких развлекательных шоу, где какую только чушь ни приходится выполнять на потеху публике и ведущим, делая вид, что ты от этого в невероятном восторге. Рин этого терпеть не может, но ради Мэй, Тхай и Йонг готова и на большее.
Она мельком переглядывается со стоящей напротив Лин и думает, что та тоже сражается с личными монстрами — по-своему, но не менее отчаянно и отважно, даром что она более тихая и молчаливая. В этом плане сестре свезло чуть больше, потому что Рин отхапала себе чересчур много эмоциональности и взрывного характера, это признаёт даже она сама.
— Второй блок, семь минут! — кричит координатор съёмок, и рядом моментально появляется сияющая от обилия металлических заколок в волосах Шин Мэй, которая автоматическим и ставшим уже родным жестом поправляет их одежду.
Лин послушно отходит в сторону, когда её зовёт помощник звукооператора, чтобы проверить крепления микрофона. Комната ожидания моментально наполняется уже отпрыгавшими свои номера айдолами, гомоном, духотой, и Рин, быстро подобравшись, зорко рыщет по сторонам, стараясь держаться ближе к Тхай. На воображаемую клетку с встрепенувшимся внутренним демоном набрасывается плотная простыня аутотренинга.
Всё нормально.
Всё в порядке, тебя не тронут, ты рядом с онни.
В наушниках на повторе проигрывается песня, с которой они сейчас будут выходить на сцену, и Рин немного расслабляется, мысленно повторяя соответствующие движения. Музыка спасает их так же, как присутствие онни. Только если сестра ныряет в танец, чтобы найти себя, Рин, наоборот, убегает с помощью него. От постоянной нервозности, гипервозбудимости и самой себя.
От прикосновений чужих.
Почувствовав шевеление поблизости, Рин поворачивается и по неожиданно вспыхнувшим от радости глазам Шин Мэй понимает, что они снова пересекаются со старыми знакомыми. Словно в доказательство на периферии зрения мелькает высокая тень, и она почти вздрагивает, услышав над головой чуть запыхавшийся после выступления голос, полный такого нескрываемого ликования, что становится тошно.
Опять этот ненормальный!
— Хим Рин-а, привет!
— Сок Джин-шши, ты перепутал, я — Хим Лин-а. — Скрипнув зубами, Рин выдёргивает наушники, быстро придаёт лицу спокойное, чуть растерянное выражение и с улыбкой обменивается с пробегающим мимо Тэ Хёном привычным хлопком ладоней — он забавный, этот парень-инопланетянин, и странный, почти как они с Лин.
Сестра пару секунд укоризненно щурит глаза, перехватив её красноречивый взгляд, а затем молчаливой незаметной тенью скрывается за спиной Джун Йонг.
«Разбирайся сама».
Предательница.
— Ну перестань, — насмешливо раздаётся сзади. — Я же знаю, что ты Хим Рин-а! У вас выход через три номера, да? — продолжает прыгать вокруг неё тень, и Рин с мысленным стоном поворачивается.
Чтобы взглянуть в лицо сияющему Ким Сок Джину даже исподлобья, ей приходится чуть поднять голову — он здоровенный, с огромными плечами, неуклюжими длинными ручищами и до смешного непластичным телом, которое стилисты упорно пакуют в длинные плащи, соответствующие их новому концепту. Рин иррационально его боится и, вопреки распространенному фанатскому мнению и его профайлам, вовсе не считает его красивым. На её взгляд, у Сок Джина глупое лицо, пухлые губы, которые растягиваются в кривоватой улыбке каждый раз при встрече, а ещё он нечеловечески раздражает её тем, что никогда не путает с сестрой. Даже со спины, в абсолютно одинаковой одежде и при тщательном копировании любого жеста и взгляда. Их путает стафф, убийственно педантичная до деталей Кобра, даже онни, но никогда — он. Это бесит. А ещё — очень сильно пугает, потому что это единственный человек в их окружении, который видит её насквозь через все въевшиеся под кожу игры в маски. Рин почти ненавидит его за это.
— Ты ошибся, — упрямо тянет она и, скрестив руки на груди, пытается протиснуться следом за мило чирикающей с какой-то девчачьей группой Тхай.
Чёрт побери, почему время так медленно тянется? Им ведь уже пора на сцену!
— Подожди секунду, Хим Рин-а!
На короткое мгновение плотной ткани концертной туники на плече касаются пальцы Сок Джина, и Рин ощутимо подбрасывает. Под кожей пролетает острейший разряд молнии, превращающий тело в сжатую, звенящую от напряжения пружину.
Не дожидаясь реакции, Сок Джин убирает руку, в его глазах проскальзывает виноватое выражение вперемешку с досадой, но Рин этого уже не замечает. Волосы на её затылке встают дыбом, а сознание затмевает кипящее алое марево ярости.
— Я не Хим Рин-а! — шипит она, почти выплёвывая каждое слово сквозь зубы, и впивается взглядом в его растерянное лицо так, что глаза начинает сушить и печь.
Ногти врезаются в ладони, внутри всё дрожит и переворачивается, подкатывая к горлу кислым привкусом тошноты.
— Никогда! Не трогай! Меня! — яростно шепчет Рин одними губами, и замерший на секунду Сок Джин послушно отступает в толпу, спрятав глаза и сразу будто уменьшившись в размерах.
Несколько секунд Рин стоит, пытаясь привести дыхание в норму.
— Рин-а! — Её сердито и знакомо дёргают за крепко сжатый кулак. Противный писк в ушах исчезает, снова окружая её гомоном голосов и музыкой со сцены. — Ну что это такое опять?! Тебе не стыдно? Он же ничего плохого не сделал!
Щедро разукрашенная макияжем Мин Тхай смотрит строго, осуждающе, и Рин против желания чувствует прилив вины. Тхай — это тебе не требовательная до правил поведения Шин Мэй и не приверженец мягких педагогических наставлений Йонг. Если уж даже она чем-то крайне недовольна, значит, Рин не просто перегнула палку, а скрутила её морским узлом и сломала в нескольких местах.
Чёрт. Наверное, зря она так среагировала, можно же было вежливо попросить его не лезть. Всего-то в стотысячный раз.
— Прости, онни… — буркает Рин в пол, встряхнув напряженными пальцами.
— Пятёрка за старание, только вторая часть фразы должна звучать «Сок Джин-оппа»! — всё ещё сердито припечатывает Тхай и вдруг крепко прижимает её к себе, ничуть не заботясь о страшно мнущейся ткани концертной блузки. Рин довольно жмурится. — Я по-прежнему не понимаю, чем эта безобидная ромашка может так задеть, но если тебе настолько неприятно его внимание, скажи об этом прямо. А не поймёт — посылай к Мэй-а, она объяснит более доступно на правах неофициальной мамочки.
Болезненное напряжение окончательно отпускает Рин, уступив место лёгкой, чуть усталой улыбке. Знали бы они, сколько раз она пыталась это сделать. Вежливо, прямо, криво — да она может уже лекции вести на тему «Как отвадить прилипчивого парня». Ким Сок Джин или очень тупой, или очень хитрый, раз каким-то непостижимым образом умудряется раз за разом игнорировать и шутливо объезжать любую её грубость и нежелание общаться. Почему он не может брать пример с того же Юн Ги или Нам Джуна? Они вспоминают о существовании «ведьм» исключительно в пределах совместной работы!
Рин встаёт спиной в их привычный узкий круг и, закрыв глаза, медленно выдыхает, чувствуя за плечами спокойное дыхание Шин Мэй и чуть более частое — Джун Йонг. Они всегда так настраиваются на выступление. Тепло их близости наполняет её уверенностью и силой, так что к моменту выхода на сцену Рин уже почти забывает про инцидент с Сок Джином.
Остаётся только еле уловимый зуд где-то в уголке сознания — черт возьми, да чего этот престарелый зануда никак не отлепится от неё?

***

— Эй, Джин-хён, смотри скорее! — орёт через стену Тэ Хён.
Сок Джин наскоро вытирает мокрые руки полотенцем и молнией мчится из кухни в гостиную, где на полу перед ноутбуком уже рассаживаются остальные, сердито отвоёвывая удобные местечки.
— Свежая «шаманка»! Буквально десять минут назад выложили! — сияет Хо Сок.
Взгляд Сок Джина намертво приклеивается к экрану, где с громким шелестом разворачивает острые крылья знакомая бабочка, сердцебиение на секунду сбивается.
«Ведьмы» снимают не так давно выложенный в сеть фотосет на каком-то заброшенном заводе. Перескочившая с фотоугла камера выхватывает онни-лайн, которые с весёлыми воплями пытаются втроём впихнуться на один стул. Их новый концепт — стимпанк, поэтому вся группа утянута в кожу и серый лён, на корсетах и поясах позвякивают серебристые шестерёнки, а волосы заплетены в причудливые, но изящные причёски. Джин ловит себя на том, что привычно смотрит куда-то за плечо Шин Мэй, хотя близнецы носятся чуть поодаль, пока Джун Йонг рассказывает про процесс съёмок.
— Мин Тхай-а, как тебе ваша новая встреча с корсетом? — тщательно сдерживая прорывающееся фырканье, интересуется она, подражая диктору.
— Я хочу сдох-х-х-бную булочку. Очень хочу. Вот прям сейчас! — отвечает та с таким кислым лицом, что Чон Гук катается по полу от смеха.
Тэ Хён и Хо Сок звонко хохочут, но внимание оператора, а вместе с ним и остальных, вдруг переключается на выросшую за спиной Тхай фигурку. Губы Сок Джина моментально трогает улыбка.
Шаловливо прикусив кончик языка и не обращая внимания на камеру, Хим Рин бесшумно вытаскивает из неизвестно как оказавшей у неё красочной упаковки несколько длинных цветных карандашей. Тройка солистов, увлечённых болтовнёй и хихиканьем, совершенно не замечают ни её, ни Лин, которая с заговорщической улыбкой принимает у сестры упаковку. Вздёрнув брови и прикусив нижнюю губу, Рин медленно втыкает в элегантное гнездо на голове Мин Тхай один карандаш — так осторожно и легко, что та даже не ухом не ведёт. Потом другой. Потом ещё и ещё.
Сок Джина разбирает неконтролируемый смех.
К моменту, когда она хитрым шпионом возникает уже позади Шин Мэй, которая рассказывает о подготовке к дебюту, на разноцветного ёжика становится похожа и Джун Йонг. На Чи Мина больно смотреть — его прямо-таки разрывает между желанием хорошенько поржать и мыслью, что это, на минуточку, его любимая девушка.
— Ей бы в разведку! — всхлипывает Тэ Хён, громогласно аплодируя на всю гостиную.
— Так. — Мин Тхай неожиданно спохватывается, и близнецы со сдавленным хрюканьем молниеносно ныряют за стул, не успев завершить последний карандашный шедевр на голове Шин Мэй. — Судя по тому, как оператор-ним странно дёргается, я подозреваю, что на заднем плане разыгрывается кое-что поинтереснее нашей… Рин-а! — Она с носорожьим рёвом подскакивает.
Следующие пять секунд камера с закадровым мужским гоготом остервенело трясётся и скачет кадрами металлических балок и улепётывающих от разъярённых Тхай и Мэй фигурок. Джун Йонг с умудрённым вздохом по-королевски располагается на освободившимся стуле и принимается деловито поправлять незапланированные украшения в увесистом пучке волос.
— А Шуга-хён говорит, что мы упоротые… — не сдержав ухмылки тянет Нам Джун, когда видео гаснет. — Да эта компашка нам сто очков вперёд даёт! А кто из сестёр заделался парикмахером, кстати?
Все парни, за исключением отсутствующего Юн Ги, как по команде поворачиваются к Сок Джину, на что тот только улыбается, пожав плечами.
— Хим Рин-а, — и, пресекая привычное бурчание «Да как он это делает, блин?!», отправляется обратно на кухню, стараясь не обращать внимания сверлящие спину взгляды. Все знают, что самый старший из них неровно дышит к ведущему танцору «ведьм», но только хён-лайн понимают, насколько его «угораздило».
Сок Джин возвращает вымытые кружки на полку и не сдерживает расстроенного вздоха, вспомнив последнюю встречу с близнецами две недели назад. Зря он вообще подошел поздороваться, наверное… Хим Рин и так всегда нервничает перед выступлениями, хотя по виду и не скажешь.
На короткое мгновение Джин прикрывает глаза.
Чон Хим Рин — маленькая заноза где-то глубоко внутри, которую и вытащить не получается, настолько она юркая, и жить с ней тоже сложно, потому что сделана она из раскалённой стали. Перебирая в памяти их редкие столкновения, он уже в который раз пытается поймать момент, когда эта заноза впервые вонзилась в него, но не может.
Эта девочка — острый взгляд исподлобья, гудящая от напряжения жила из неприязни и недоверия. Она не выносит чужих, не любит молоко, без памяти от своих онни и за камерой всегда на долю секунды, на сантиметр впереди сестры, чтобы пробить дорогу и вести её за собой. Вместе с этим Джин твёрдо уверен, что ведомая как раз именно она, потому что статичная, подобная талой воде Хим Лин хранит и удерживает их общее настроение — не то, которое скачет у гиперэмоциональной сестры с частотой десять раз в час, а глубинное, держащееся неделями и месяцами. Они тайно меняются местами и копируют друг друга, чтобы уравновесить этот дурацкий механизм, который когда-то давным-давно был сломан.
Хим Рин — это сверкающие восторгом огромные глаза, когда она полностью отдаётся музыке, оттачиваемые до идеальной синхронности движения и громкий звонкий смех, похожий на яркие вспышки новогоднего фейерверка. Она вся — сплошная энергия и звон, от которого у Сок Джина замирает пульс.
А ещё она — живой огонь, который сжигает её же изнутри. Джину до боли невыносимо видеть, как она отчаянно и храбро пытается взять это пламя под контроль и нет-нет да проигрывает в схватке. Он знает — зачастую она грубая и жестокая не потому, что так хочет, а потому, что не умеет по-другому реагировать на слишком быстро меняющийся вокруг неё мир. Пока не умеет, хотя Тхай, Йонг и Мэй, надо отдать им должное, делают всё, чтобы вернуть близнецам нормальное отношение и доверие к окружающим. У них неплохо получается — в конце концов, сёстры уже спокойно ведут себя перед камерами, запросто чирикают со стаффом, да и к бантанам привыкли…
«Почти ко всем», — тут же сердито поправляет его внутренний голос, но погрузиться в невесёлые мысли не даёт грохот ведра с мусором позади. Сок Джин захлопывает дверцу кухонного шкафа и, даже не оборачиваясь, усмехается. Он великолепно знает, кто пришел «помогать» ему с уборкой после завтрака.
— Я почти закончил. Сё Чхе-ним уже подъехал?
Всё ещё слегка сонный Нам Джун сдавленно матерится и потирает ушибленную коленку.
— Сказал, что будет минут через десять. Джин-хён, я тут хотел спросить…
Сок Джин угукает и продолжает срочное наведение порядка. С учетом их графика на ближайшие трое суток, будет чудо, если они хотя бы поспать успеют, не говоря уже о мытье скопившейся за неделю посуды.
— Как ты на самом деле их различаешь?
У Джина едва не вываливается из рук чайник. Он поворачивается и видит, что Нам Джун рассеянно чешет затылок, пытаясь соскрести вялые мысли в кучку. Не то чтобы этот вопрос раньше никогда не задавался, но что-то подсказывает ему, что это не праздное любопытство Юн Ги и не фанатичный интерес Тэ Хёна ко всему, что касается макнэ «ведьм». Нам Джун вообще обращает на близнецов внимание исключительно в контексте «миленькие, забавные, офигенно танцуют, харэ таращиться, у нас куча работы».
— Не знаю, — говорит Сок Джин, подумав пару секунд. Он действительно не знает, потому что каждый раз при взгляде на близнецов видит пусть и равнозначные, но неодинаковые части целого. — Они просто разные, Шин Мэй-а же в каждом втором интервью это твердит.
— Спасибо, я в курсе, — с ехидцей отзывается Нам Джун. — Ну а всё-таки?
Сок Джин утомлённо вздыхает и начинает разъяснять: что, как, зачем, почему.
У Хим Лин отвратительная память на цифры. Прежде чем отколоть какую-то очередную выходку, Хим Рин всегда смотрит на сестру. Одна без ума от кофе с адовым количеством сливок, вторая — от горького горячего шоколада. Если обстановка или ситуация неприятна, они на бессознательном уровне начинают копировать друг друга.
Всё, что Сок Джин смог выяснить за год с лишним своей болезненной привязанности к Хим Рин, выливается в короткий сумбурный ликбез. Из-за этого ему становится неловко, ведь он сейчас напоминает престарелого маньяка-фанатика, жертва которого младше него на страшные семь лет. Однако Нам Джун слушает его так внимательно, что в голову постепенно закрадывается довольно весёленькое подозрение.
— А нафига тебе?
— Да кто бы знал… — тихо бурчит под нос тот и совершенно подростковым жестом ерошит волосы на затылке. — А чего-нибудь попроще нет? Ну там… не знаю… родимого пятна или отличительного шрама на видном месте?
В коридоре раздаётся хлопок входной двери вместе с громким голосом менеджера, зовущего всех на выход, и под офигевшим взглядом Джина Нам Джун сконфуженно фыркает. Через секунду оторопевший Сок Джин заливается хохотом.
— Есть, — наконец, говорит он, хлопнув Нам Джуна по плечу. — У одной из них родинка на шее под правым ухом.
— А у кого? — подбирается Нам Джун.
— Не скажу! — Джин показывает ему язык и под негодующие вопли выскакивает в коридор, где уже толпятся парни, пихаясь и путая обувь.
Настроение почему-то стремительно улучшается.

***

Через несколько недель в новом приюте уже знакомый цикл ненависти повторяется.
Любопытство — испуг — неприятие — отвращение.
— Истеричка!
— Бешеная!
— Да они обе ненормальные! Два чудища!
Полные откровенной насмешки крики звенят в ушах, и Рин в панике мечется, пытаясь увернуться от несильных, но многочисленных тычков со всех сторон. Пальцы дрожат от зарождающегося страха, сердце грохочет как заведённое, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди.
— Ну-ка покажи, как вы разговариваете на своём языке!
«Криптофазия» — всплывает в голове незнакомое красивое слово, услышанное от воспитателей, но Рин быстро отбрасывает посторонние мысли, с яростью спихивает с локтя чью-то липкую ладонь и прижимается спиной к стене. Вряд ли их хотят серьёзно поколотить, иначе потом обязательно начнутся разборки из-за синяков, но концентрированный яд злобы в воздухе разъедает кожу сильнее любых ударов.
Дрожащая сестра за плечом сжимает подол заношенного выцветшего платья и что-то шепчет, тяжело сглатывая.
Их не понимают — в свои восемь сёстры Чон до сих пор разговаривают наедине друг с другом жуткими для слуха каркающими фразами, неизвестными ни одному лингвисту.
В глазах окруживших их ребят из старшей группы задыхающаяся Рин видит злорадство и азартное желание вывести её из себя, как уже было не раз: она не умеет сдерживать слёзы, часто впадает в неконтролируемые истерики, а их так забавляет чужое отчаяние…
Зрение смазывается. От каждого щипка и острого тычка чужих пальцев под рёбра или в плечи во рту всё более явственно появляется кислый тошнотворный привкус.
Их боятся, ведь сёстры Чон похожи до невнятной подсознательной дрожи, они хором говорят что-то во сне и синхронно без улыбок поворачивают головы, когда зовут кого-то из них.
Мечущаяся вдоль стены Рин упускает момент, когда её хватают и в несколько рук с силой прижимают к жестким лестничным перилам закутка, холод от которых сковывает внутренности. Рядом тонко взвизгивает Лин, и она в ужасе видит — и чувствует, — как той запрокидывают голову, вцепившись в волосы и накрепко зажав рот, чтобы не услышали воспитатели.
Лин трясёт. Широко раскрыв сухие глаза, она давится плачем, и рассудок Рин в ту же секунду затмевает кровавой вспышкой.
— Не трогайте нас! — в бешенстве взрывается она криком и дёргается изо всех сил. На шее сжимаются чьи-то цепкие ледяные пальцы, ползущие за шиворот рубашки.
Их ненавидят просто потому, что они другие.
Рин вздрагивает и торопливо выныривает из мутной дрёмы в ярко освещенный шумный холл здания телевизионного канала. Вокруг носятся координаторы предзаписи вместе со специалистами из технической службы, у противоположной стены свалены маленькой кучкой их сумки с одеждой и косметикой. Здесь немного душно — съёмки нового выпуска шоу недавно закончились, и сейчас айдолы разбегаются по своим гримёркам и машинам.
Тыльной стороны ладони незаметно касается тёплая рука, сидящая позади Лин переплетает её пальцы со своими и чуть сжимает.
— Снова?
Рин морщится, едва дёргает головой в сторону, успев заметить очередную книгу в руках сестры, а затем быстро находит взглядом расположившийся возле стойки ресепшена остальной состав «ведьм» с командой стаффов. Противное сосущее чувство от неприятных воспоминаний в груди немного рассасывается.
Шин Мэй спокойно улыбается и слушает рассказывающую что-то Суль Хо, Джун Йонг смеётся с ними, а Мин Тхай зевает и таращится по сторонам с видом человека, который мечтает о сне длиной в неделю.
«Всё хорошо», — убеждает себя Рин, с усилием изгоняя из тела напряжение.
Последние два с лишним года у них наконец-то всё хорошо.
— Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь? — с раздражением фыркает она, прикрыв глаза.
Пальцы переплетаются теснее, хотя с виду Лин кажется полностью поглощённой текстом — она даже взгляда от книги не отрывает. И действительно знает как никто: у них один кошмар на двоих, изредка поднимающий голову, когда график группы зашкаливает за отметку человеческой выносливости. Рин просто устаёт, ведь последний месяц они только и делают, что светятся на всевозможных шоу с кучей отвратительно шебутного постороннего народа, которому через силу приходится радоваться и улыбаться. И позволять прикасаться к себе.
— Поговори с онни, — медленно и тихо произносит Лин, перевернув страницу.
Скривившись, Рин фыркает ещё громче. Ещё чего! У них через полтора месяца камбэк, ещё не отрепетированы до блеска три дэнс-практики, а впереди — промежуточные экзамены в этой дурацкой школе! Самое время вываливать дохлых тараканов! Да Рин скорее язык себе откусит, чем признается Шин Мэй, что её опять мучают кошмары, ведь та тут же торпедой помчится к Вонг Рин, прихватив яростно размахивающих воображаемыми флагами Йонг и Тхай, и будет зубами выгрызать перерыв в расписании. Был уже случай. А перерыва допускать ни в коем случае нельзя, потому что воспетая интернет-порталами «ведьминская» хореография, которой все так щедро восхищаются, в первую очередь привлекает внимание большинства потенциальных фанатов. И это единственное, чем они с Лин могут отплатить онни за уютный дом, лучистые тёплые улыбки, за полное и искреннее принятие всего сонма трудностей, за всеобщий истерический хохот в четвертом часу утра над каким-нибудь жутко тупым приколом.
За то, что старые шрамы и воспоминания беспокоят всё реже.
Нет уж, онни не должны ни о чем знать.
— Глупо, — холодно отзывается Лин и захлопывает книгу, не выпуская её руки.
Рин уверена — не мучайся и так немногословная сестра от косноязычия, она бы вывалила на неё матерную тираду покруче, чем Мин Тхай, поэтому она благодарно сжимает её пальцы в ответ. Несмотря на то, что они даже сейчас частенько цапаются, Лин по-прежнему остаётся её стержнем и половинкой души.
Передёрнув плечами, чтобы изгнать мерзостное фантомное ощущение льда вокруг шеи, Рин резво подскакивает на ноги по первому же взмаху ладони Суль Хо.
Наконец-то домой!
Она быстро сдёргивает Лин с места, хватает их вещи, как ни в чем не бывало щебеча с Джун Йонг, и ныряет под руку Шин Мэй. Переговаривающийся по громкой связи координатор быстро ведёт их по коридорам к запасному выходу, на подъезде к которому уже должен стоять микроавтобус с Чу Хином-аджосси. Менеджеры пока не сопровождают их на каждом шагу — не тот уровень популярности, чтобы беспокоиться о совсем уж оголтелых фанатах.
Когда двери распахиваются, обдав ноги и лицо вечерней сыростью, Рин вдруг отчётливо понимает — что-то не так. Воздух улицы пропитан напряженным выжиданием и нетерпением, он звенит от множества громких голосов и сжимает сердце нехорошим предчувствием. Здесь подозрительно шумно для этой стороны здания.
— Ого! — восклицает Мин Тхай. — Это кого ловят? Тех новых мальчиков-попрыгайчиков из SM, что ли?
Растерявшаяся на секунду Мэй притормаживает, оглядывает невероятно огромное скопище народа с плакатами и лайтстиками, окружившее загораживаемую решётками соседнюю дорожку, и хмурится.
— Наверное. Ладно, давайте поторопимся, пока нас самих тут не затоптали.
На «ведьм» практически не обращают внимания, так как взгляды взбудораженных донельзя фанатов сосредоточены на других дверях, поэтому они быстро проскальзывают на ступеньки крыльца.
Нервным движением поправив рюкзак, Рин щурится, пытаясь угомонить почему-то взбунтовавшуюся интуицию, крепко сжимает ладонь сестры и шагает вслед за Мин Тхай, когда громкий хлопок двери за их спинами заставляет её вздрогнуть.
Рин не успевает обернуться. Толпа взрывается страшным многоголосым рёвом подобно водородной бомбе, ослепив их вспышками фотоаппаратов и кинувшись вперёд. Заглушая крики, в голове вдруг всплывает вкрадчивый, слишком знакомый шёпот безумия.
Её не тронут. К ней не прикоснутся.
Ощутив, как неистовый фанатский голод облепляет её подобно гигантской паутине, Рин резко дёргается назад, теряя руку сестры, а затем время и воздух вокруг будто твердеют, покрывшись ледяной коркой ужаса.
Застыв на полувдохе и широко раскрыв глаза, Рин вдруг замечает, как одна из защитных перегородок с грохочущим скрежетом ломается — издевательски медленно, будто давая ей фору для побега. Вот только её это не спасёт, потому что ноги каменеют, а каждый нервный импульс звенит от паники. Где-то далеко, словно в соседней галактике, слышится тревожный крик Шин Мэй.
Это совершенно точно сон, она вот-вот должна проснуться в их комнате.
Старый кошмар вдруг поднимает голову из глубин подсознания и жадно облизывается, протягивая к ней десятки липких, как лапы паука, рук.
Ей не уйти.
Волна накрывает Рин с головой.

***

— Спасибо за работу, до свидания! — Сок Джин раскланивается и машет съёмочной бригаде на прощание. Менеджеры программы вкратце рассказывают ему о подробностях релиза выпуска, вручают пропуск, и Джин наконец-то с нескрываемым вздохом облегчения оказывается один на полупустом этаже.
Телебашня — место, где двадцать четыре часа в сутки гудят камеры, орут, носятся охреневшие реквизиторы с вешалками и коробками и безостановочно шумят кофемашины, снабжая фиолетовых от изнеможения работников необходимым зарядом бодрости. В общем и целом любое здание любого телеканала, коих он успел повидать на своём веку прилично, напоминает очень милый забавный филиал чистилища, когда «ты катишься на велосипеде, он горит, ты горишь, и всё в аду».
Сок Джин весело хмыкает, вспомнив старый бородатый интернет-мем, и бодрым шагом движется к лестнице, на ходу отписываясь ждущему на выходе менеджеру о завершении съёмок. Очередная кулинарная передача с его участием должна выйти через неделю, а в обязательных пунктах на сегодня только запись партии для новой песни и общая вечерняя дэнс-практика, поэтому индивидуальное расписание с воображаемым присвистом летит в корзину.
Вместо него остановившийся возле лифта Сок Джин открывает на телефоне папку с другими документами. Палец замирает на последнем полученном файле, но Джин мешкает. Всё равно это ничем ему не поможет. Ни сейчас, ни в принципе. Да и зря он, наверное, выпросил у Нам Джуна расписание «ведьм», особенно с учетом того, как часто у них скачут места выступлений.
Хотя именно сегодня по иронии судьбы и Сок Джин, и «ведьмы» оказываются в одном здании. Правда, у девчонок, судя по таймингу, ещё час назад закончились съёмки шоу, поэтому сейчас они наверняка находятся на полпути домой. Интересно будет потом посмотреть этот выпуск…
Двери лифта раздвигаются, и Джин выходит в широкий главный холл, где всё так же бегают сотрудники телецентра. Он уверенно шагает к пропускнику, как вдруг замечает нескольких мужчин в черной форме охранников, со всех ног несущихся в сторону левого блока помещений. По громкой рации раздаются четкие резкие приказы.
— Совсем с ума посходили! — с тревогой ворчит опрятного вида женщина на ресепшене, забрав у него пропуск. — Представляете, фанаты ограждение у западного выхода снесли!
— Ого! — Джин сочувствующе поджимает губы и оборачивается вслед охранникам.
Да уж, фанатская любовь порой пугает даже добродушного бесстрашного Тэ Хёна. Ему не так давно пришлось почти два квартала удирать от узнавшей его компании слегка нетрезвых девушек под тридцать, отмечающих чей-то день рождения.
— А что случилось?
— Координаторы напутали с выходами, — охотно отзывается женщина, так яростно проштамповывая какие-то бумаги, что у него мельтешит в глазах. — Вывели каких-то особо популярных нынче айдолов не в ту дверь, и образовалась давка. Слава богу, без сильных травм, но там вроде ещё одна группа рядом оказалась, девчачья, кажется… — Она на секунду отвлекается, а затем принимается трещать ещё быстрее: — Их немного потрепало, вон, пару минут назад в третий блок медицинский работник пробежал, а эту толпу сейчас охрана разгоняет.
Сок Джин вежливо кивает, прощается и уже делает шаг к выходу, мысленно прикинув время до дома, как в спину вдруг летит цепляющее его острым крюком продолжение:
— У них ещё эти две близняшки маленькие в группе, как их там…
Ноги стопорятся и, кажется, врастают в идеально ровный мраморный пол, холод от которого медленно пронизывает Сок Джина до самого затылка.
Среди нынешнего поколения айдолов есть только одна пара удивительно похожих друг на друга сестёр.
Он резко разворачивается и бросается в левый коридор, едва ли слыша окрики администраторов и выхватывая глазами соответствующие указатели. Сердце сжимается от тоскливого сосущего ощущения чего-то очень нехорошего. Неправильного.
Почти сбивая снующих по своим делам сотрудников, Сок Джин на бегу молится, чтобы словоохотливая аджума за стойкой ошиблась. Но как только ноги выносят его в очередной коридор, до ушей доносятся встревоженные голоса, сквозь которые, как раскалённый нож по маслу, прорывается неудержимый крик.
Возле одной из дверей толпятся человек пять административного персонала, остро пахнёт лекарствами и слышатся знакомые, срывающиеся от отчаяния тембры девчонок.
От нового витка остервенелого воя Сок Джина практически швыряет к дверному проёму.
— Бога ради, отпустите её! Не надо никаких успокоительных!
— Рин-а, солнышко, милая, услышь меня, ну пожалуйста!
— Да уберите же свои грабли! Неужели вы не видите, что делаете только хуже!
Хим Рин с искаженным лицом бьётся в руках двух рослых охранников, которые пытаются удержать отчаянно брыкающееся тело, и кричит так, будто с неё живьём сдирают кожу.
На секунду Джину кажется, что под рёбра вонзается раскалённая добела спица.
Рядом раненой птицей мечется её сестра с остальными «ведьмами», пытаясь пробиться, но Рин не слышит даже взволнованного, почти плачущего голоса Шин Мэй. Изо всех сил зажмурившись и скривив искусанные до крови губы, она разрывается нескончаемым хриплым плачем, воем подбитого ослепшего зверя, когда ей насильно разводят руки.
Джин не осознаёт, что делает. Истерический бессловесный крик боли зарождает в нём что-то настолько холодное и яростное, что любые разумные мысли в ту же секунду вспыхивают горсткой белого пепла — и он бросается к ней.
В яростном плаче Сок Джин не слышит ни горькой обиды, ни злобы, ни гнева. В нём только отчаянная, всепоглощающая мольба о помощи. Он с силой спихивает с Хим Рин чужие руки, затем обхватывает беснующееся тело, крепко прижимает к себе, не давая ни единой возможности пошевелиться, и почти с облегчением закрывает глаза.
А дальше мир перестаёт существовать.
Краем сознания Джин ещё улавливает чьи-то голоса, чувствует, что его кто-то дёргает за плечи, но схлопнувшийся вокруг них с Рин плотный кокон отрубает посторонние вмешательства, как гильотина. Слышно только хриплый истошный вой — сжатый демон продолжает вырываться, отталкиваться изо всех сил, хватать его предплечья скрюченными от судорог пальцами, почти распарывая ногтями ткань одежды. Он не шевелится.
Джин стоит как скала, одной рукой прижимая лихорадочно горящую взлохмаченную голову к своей груди, а другой — обхватывая Хим Рин за напряженную до скрипа спину. Будто окаменев, он держит её и не чувствует ни синяков, ни набухающих на коже ссадин, потому что сейчас это единственное, что он может сделать — и осознание этого бессилия режет его намного сильнее ударов и ногтей обезумевшей девочки.
Это страшно. Но Хим Рин страшнее в разы — настолько, что её тело не в состоянии вместить в себя огромный массив напряжения, неприязни и одиночества, доставшийся от прошлой жизни. И если обычно этот кошмар ловко маскируется яростью и недоверием, именно сейчас он выплёскивается безудержным детским плачем.
С каждым новым криком и укусом Джин стискивает её всё крепче.
Истерика выключается резко, будто кто-то невидимый щелкает тумблером, и Сок Джин едва не ахает, когда Хим Рин неожиданно обмякает и виснет на его руках. В грудь отдаются частые тяжелые вздохи с присвистом — она наверняка сорвала себе связки, — и через эти рваные всхлипы в сознание протискиваются и другие звуки: шумное дыхание девчонок, отдалённые возбуждённые голоса за дверью и окружившая их странно тягучая тишина.
Джин медленно открывает глаза и утыкается во взлохмаченную тёмную макушку, а затем Хим Рин, тяжело подняв голову, встречается с ним взглядом. Сок Джин будто наяву видит все острые как бритва зубцы внизу чёрной пропасти ужаса, над которой балансирует Хим Рин каждый раз, когда её касается кто-то чужой. Впервые за всё время, что они знакомы, в её взгляде нет недоверия и злобной настороженности — в его руках мелко трясётся ранимая, отчаявшаяся и донельзя перепуганная маленькая девочка.
Сухо сглотнув, Джин осторожно разжимает руки и передаёт Хим Рин Шин Мэй. Та моментально обхватывает вздрагивающую фигурку, облегченно выдыхает и удивительно материнским жестом прижимается губами к облепленному чёлкой взмокшему бледному лбу.
— Тихо, родная, всё. Уже всё.
Потихоньку приходящая в себя Хим Рин сипло всхлипывает в ответ. В ту же секунду к ним присоединяются Хим Лин с Джун Йонг и Мин Тхай. Сок Джин только сейчас замечает, что в развороченной гримёрке никого нет, кроме них, и делает себе заметку позже поблагодарить девчонок за такую тактичность.
Всё, что сейчас необходимо Хим Рин, уже окружает её, поэтому он поднимает брошенную сумку и незаметно выскальзывает за дверь.

***

Они знакомы с Вонг Рин не так давно, как онни, но уже успели уяснить, что с этой женщиной лучше жить в мире. Вонг Рин сильная, волевая, она не терпит дурачества, сорванных планов и вгоняет в благоговейный ужас даже Мин Тхай. Она хвалит за дело и ругает по справедливости, поэтому вся группа по мере возможностей старается в точности выполнять то, что она велит. В конце концов, именно благодаря её железному контролю команда стаффа работает отлажено и чётко, во время поездок и съёмок в комнатах отдыха всегда предусмотрен обогреватель или кондиционер, а в рабочем графике даже самый короткий сон идёт обязательным пунктом. Она — тоже «ведьма», такая же незаменимая часть группы, как лидер или солист.
А сейчас на кухне с ней бесстрашно скандалят онни.
Рин вздрагивает, съёживается на кровати и обхватывает коленки заботливо перебинтованными Джун Йонг ладонями. В наушниках на повторе переливается нежными звуками одна и та же песня-заклинание, самый волшебный подарок, любимый и никогда не надоедающий трек, а за спиной в точно такой же позе лежит и в ритм с ней дышит Лин, стараясь как можно плотнее прижаться лопатками, чтобы тепло её тела ровно обогревало сестру.
Но въевшийся в кровь ритуал сейчас не помогает. Измученная, охрипшая и наполовину контуженная Рин не может заснуть даже после двух таблеток снотворного и травяного чая Тхай. У неё зверски болит горло, а тело так надсадно ноет после приступа, что ни одна десятичасовая дэнс-практика не сравнится. Она заплаканными глазами смотрит куда-то сквозь ночник на тумбочке и вместе с Лин чутко прислушивается к голосам.
Толку-то, что они ушли на кухню, всё равно слышно даже сквозь наушники…
— Думаю, мне нет надобности говорить, что это неприемлемо, — холодно звучит голос Вонг Рин.
В ту же секунду Йонг и Тхай принимаются что-то наперебой отвечать, но их пресекает не менее ледяной голос Шин Мэй.
— Неприемлемо то, что случилось сегодня. Никаких седативных препаратов, психотерапевтов и прочей ерунды. Оставьте их в покое.
— Шин Мэй-а, — вдруг вздыхает Вонг Рин с такой усталостью, что невольно хочется её пожалеть, — давай без этого лидерского пафоса. Вы сами видите, что им нужна помощь специалистов. Я предлагала это ещё перед дебютом.
— Это не тот случай, когда нужно вмешиваться подобными методами, — резко перебивает её Мин Тхай. — Поверьте, вы сделаете только хуже.
— Хотите помочь им — уберите из графика визиты на развлекательные шоу хотя бы недели на две, — с жаром подхватывает Йонг и торопливо продолжает: — Рин-а без проблем отпрыгает любую хореографию и легко выдержит самые тяжелые съёмки, если рядом не будет незнакомых людей.
Рин закрывает лихорадочно горящие глаза и снова чувствует туго облепившее её месиво людей — они дёргают, трясут, мнут, швыряют её во все стороны так, что становится нечем дышать, в нос ударяет чудовищно концентрированный жар чужих тел. Истошный нечеловеческий визг толпы скользким червём проникает сквозь уши и сливается с воем внутри Рин, забрав контроль над телом. Она не помнит, как проваливается в приступ и что вообще происходит в это время, потому что для неё эти секунды — ревущее пламя ада.
Последний раз такое было где-то за полгода до знакомства с онни, кажется…
Каждый раз Рин возвращается в реальность бьющейся в истерике где-то в углу в лучшем случае, в худшем — туго спеленатой белой рубашкой с длинными рукавами.
Однако нынешний приступ отличается так разительно, что Рин съёживается от непонятной, разъедающей грудь тоски.
Она великолепно помнит, как мир из кроваво-чёрной пелены перед глазами вдруг приобрёл очертания и ощущения: вокруг неё снова было плотное кольцо чьих-то рук, которое почти не давало дышать, но от него у Рин почему-то не возникало ни тошноты, ни страха. Незнакомое прикосновение окутывало облаком тепла, баюкало в защите, как мать любимого ребёнка, оно казалось непоколебимой скалой на страже её неприкосновенности. Это было очень похоже на древнюю игру детей любых народов: если становится страшно и больно, ты прячешься в своём воображаемом домике, где никто не посмеет тебя тревожить. В этот момент ты под защитой, и это — священный закон для всего мира.
Рин оказалась в домике. Здесь не было людского ада, болезненных до слёз судорог и собственных криков, здесь её ждал только долгожданный покой.
Она была неприкосновенна.
А затем она подняла голову и увидела ясные глаза Ким Сок Джина.
За спиной еле слышно вздыхает сестра, и Рин возвращается из воспоминаний в их комнатку к подслушиванию исторического разговора на кухне.
— Джун Йонг-а, не заставляй меня сомневаться хотя бы в твоей разумности. — Невиданное дело, Вонг Рин повышает голос! — Это шоу-бизнес, а вы — едва утвердившаяся в рейтинге группа, изначальная задача которой — развлекать как раз-таки незнакомых людей! Что вы будете делать, если подобная ситуация повторится?
— Не повторится! Сегодняшняя ситуация произошла не из-за нашей команды, а по причине некомпетентной работы координаторов канала, если что! — отрезает Шин Мэй, и Рин с изумлением слышит в её голосе те же стальные нотки, что и у Кобры, в которых проскальзывает ещё и толика ехидства. — Думаю, мне нет надобности говорить, что это неприемлемо!
У Рин натурально открывается рот.
С ума сойти! Их ответственный, тщательно следующий малейшим указаниям руководства лидер грубит самой Вонг Рин! Что дальше, конец света?
— Переложите на нас часть обязанностей Чхе Гу-нима. — Судя по звуку, Джун Йонг резко грохает на стол чашку. — Отныне мы сами будем связываться с кураторами шоу и следить за тем, через какой выход нас ведут…
Рин не выдерживает. Не дослушав, она резко скидывает одеяло и, морщась от боли в руках, принимается неловко напяливать старую заношенную толстовку с капюшоном. Поднявшаяся Лин следит за этими действиями внимательно и понимающе — ей тоже невыносимо, когда из-за них у онни начинаются неприятности.
Но Рин не собирается вмешиваться в разговор. Её снова начинает колотить изнутри: пальцы то и дело скручивает спазмом, тело подрагивает, а изо рта никакой зубной пастой не изгнать кислый привкус тошноты. Спрятаться в проверенном всеми бурями домике никак не получается — и от этого страшно как никогда. Любимое лекарство не помогает.
— Иди к нему.
Рин вздрагивает, когда сестра не просто снимает слова с языка, а улавливает едва мелькнувший в сознании шальной порыв.
Бред, нелепость, она не может идти к Сок Джину только потому, что в его руках можно спрятаться от всего мира, боже мой, какая ерунда. Ей просто надо проветриться на балконе, успокоить онни и Вонг Рин, тогда она вернётся в норму, она…
Она не имеет никакого права идти к Сок Джину. После того, как два года шпыняла его, как бездомного щенка, у неё нет права даже думать об этом.
Но почему же тогда так тоскливо и больно вспоминать его взгляд, почему так хочется снова почувствовать его руки?
— Ты иначе не успокоишься, — тихо продолжает Лин и поднимает на неё спокойный, отрешенный, как у пророчицы, взгляд.
«Я прикрою».
Несколько секунд Рин молча давится вдохами. А затем ныряет в глаза сестры, зачёрпывает столько спокойствия и решимости, сколько может, и неслышной тенью выскальзывает через гостиную в коридор. За дверью кухни слышится уже относительно мирный разговор, но она не обращает на него внимания.
Рин знает, где живут бантаны, она даже пару раз была у них в гостях вместе с остальными, но сейчас каждый шаг от родной двери даётся с неимоверным трудом. Ноги еле передвигаются, забинтованные ладони слепо шарят по перилам лестниц, с которых она так лихо съезжала на заднице ещё сегодня утром.
По полутёмным коридорам ползут непонятные длинные тени, тихая музыка смешивается с привычным гулом голосов и запахов. Низко ссутулившись и спрятав лицо в капюшоне, она неуверенно движется вдоль стены, чувствуя, как в груди вновь зарождается сосущая тоска. С каждым шагом Рин будто тяжело продирается сквозь ледяную метель своих страхов и неуверенности, не зная, куда идёт и что ждёт её впереди. Сердце заходится колющей болью, а воздух в лёгких превращается в лёд.
Сок Джин наверняка пошлёт её куда подальше, ведь она ни разу даже не улыбнулась ему по-настоящему. И будет сто миллионов раз прав.
Возле ведущего к пропускнику мужского общежития лестничного пролёта Рин ненадолго замирает и вздыхает с ноткой облегчения — сверху слышится разудалый топот стажёров, возвращающихся с вечерней тренировки. Смешаться с толпой в двадцать с лишним человек ничего не стоит, если ты так же одет, на добрую голову ниже самого мелкого из них и с детства, благодаря сестре, научился быть невидимкой.
Рин переносит центр тяжести тела, сделав походку более тяжелой, мужской, и незамеченной протискивается за спиной какого-то парня мимо сонного вахтёра.
Когда перед глазами возникает знакомая тёмно-коричневая дверь, Рин останавливается и принимается считать до десяти.
Один раз, второй, третий…
Рин постоянно сбивается, поэтому когда счет обрывается уже чёрт знает в какой раз, она стискивает зубы, поднимает налитую свинцом руку и, наконец, нажимает кнопку звонка. От звука шагов за дверью кружится голова, а глаза начинает печь. Она до сих пор не может придумать, что скажет Сок Джину.
Что-то бурчащий Юн Ги оторопело замирает в открытой двери, и Рин тут же опускает глаза. Она боится даже дышать, в горле оседает тяжелый плотный комок, который никак не сглотнуть, поэтому она только беспомощно жмурится и откидывает капюшон с лица, надеясь, что он всё поймёт и так — бантаны в любом случае должны быть в курсе произошедшего с ней.
Молчание, прерываемое лишь льющейся в ванной водой и звуками из телевизора, бьёт по ушам.
— Первая дверь налево. — Юн Ги отходит в сторону, впуская её, и от глухого непроницаемого тембра Рин ёжится ещё сильнее.
В коридоре полумрак, она по-прежнему движется, скользя ладонями по стене и кусая губы. Споткнувшись возле чуть приоткрытой двери, Рин чувствует, что вот-вот сорвётся на плач, и на дрожащих ногах протискивается внутрь.
Неуклюже сгорбившись, Сок Джин сидит на полу спиной к входу и копается в какой-то коробке. Яркий свет настольной лампы скользит по его влажным после душа волосам, теряется в складках простой белой майки. Рин не замечает ни аккуратно заправленной кровати, ни большого стола, ни вообще хоть чего-то из интерьера, потому что на сетчатке её глаз будто лазером отпечатываются невыносимо белые полоски лейкопластырей, тут и там опоясывающие его предплечья. Кое-где короткие края клейкой ткани скатываются, и Рин отчетливо видит бордовые широкие царапины, всё ещё припухшие, чуть сочащиеся сукровицей — от этого зрелища дрожащие колени подгибаются окончательно.
Она лучше всех знает, как ноют и долго заживают следы от её ногтей.
Сок Джин с испуганным воплем подпрыгивает на месте, когда Рин, кинувшись вперёд, обхватывает его со спины, и начинает вертеться, как угорь на сковородке. Тело моментально напрягается до звона, пальцы сжимаются в кулаки так крепко, что становится больно даже через плотные слои бинтов на ладонях, но вместо того чтобы отпрянуть, Рин тяжело сглатывает и обнимает Сок Джина крепче.
От него пахнет гелем для душа с ароматом яблока и у него на самом деле невероятные плечи. Неуклюжий громила. Неуклюжий, невыносимый, прилипчивый, как…
— О, господи! Хим Рин-а, что ты здесь?.. Что случилось?! — Голос подскакивает и срывается.
Зажмурившись до кругов перед глазами, Рин кусает губы и утыкается лбом между широких лопаток, по-прежнему не позволяя ему повернуться. Она не вынесет сейчас его взгляда.
Неожиданно Сок Джин замирает, будто услышав её мысли. Рин зажмуривается, когда с губ срывается непрошеный всхлип, и чувствует, как скрюченные в спазме пальцы накрывает большая тёплая ладонь. Он не пытается силой разжать её кулак, как приходится делать онни, он лишь мягко обхватывает его, скользит по тыльной стороне ладони, оглаживает перемотанные сбитые костяшки — так осторожно и боязливо, что сердце Рин, кажется, вообще перестаёт биться.
Она не заслужила этих ощущений и вряд ли вообще когда-нибудь будет его достойна, но сейчас Чон Хим Рин готова отдать все сокровища мира, лишь бы Сок Джин не останавливался. Лишь бы он принял её. Потому что эти прикосновения наконец-то растворяют въевшуюся в кости стену из страха и недоверия, а тепло его тела приносит Рин выстраданный долгожданный покой.
С искусанных губ срываются жалкие всхлипы, её снова трясёт так, что плечи ходят ходуном, а майка на спине Джина намокает от слёз, но сжатый судорогой кулак капля за каплей начинает расслабляться.
Сок Джин молча и медленно перебирает её пальцы до тех пор, пока они полностью не раскрываются на его груди, и в ладонь Рин ударяет взволнованное сильное сердцебиение.
Ким Сок Джин вовсе не тупой и уж тем более не хитрый.
Это она тупица, потому что не смогла сразу понять, что он просто очень-очень добрый.
Засыпает Рин уже на его руках, спрятав лицо в ткани майки. Она не знает, что Сок Джин ещё целый час сидит почти не двигаясь, боясь потревожить её.

***

Вонг Рин с нечитаемым выражением лица кидает на стол узкий пластиковый прямоугольник. Прервав увлекательное разглядывание идеального кабинета грозы и ужаса всея «ведьм», которая неожиданно вызвала его на приватный разговор, Сок Джин робко берёт карточку.
— Что это? — и тут же с трудом сдерживает вопль изумления, потому что она оказывается пропуском в общагу: на ней отпечатаны его имя и фотография, но в уголке стоит красная печать другого корпуса.
— Твой пропуск в женское общежитие. У Хим Рин-а такой же, только с доступом в мужское. Срок действия — год, в конце декабря обменяешь вместе с основным, — добавляет Вонг Рин и придвигается в кресле к монитору, всячески демонстрируя, что визит окончен.
У Джина очень нехорошо холодеет между лопаток. Он неуверенно топчется на месте, вертит в одеревеневших пальцах твёрдый пластик и всё ещё пытается сложить два плюс два так, чтобы не получилось восемьдесят.
— Извините, Вонг Рин-ним… Я не очень хорошо понимаю, к чему вы…
— Сок Джин-а, ты самый старший в этом лучезарном рассаднике застрявших в детстве айдолов, — холодно перебивают его, и от негромкого спокойного голоса хочется поёжиться. Кобра как она есть в не самом приятном расположении духа — явление то ещё, неудивительно, что девчонки столько легенд о ней сложили. — Очень надеюсь, что хотя бы ты не будешь делать из меня идиотку, а то за последние пять лет мне зверски надоело притворяться слепой и глухой во всём, что касается личной жизни моей группы. А ещё больше мне надоело смотреть на якобы невинное и ничего не понимающее лицо Хим Рин-а, которая орудует отмычками круче любого домушника и уже лучше коменданта знает все запасные ходы и вентиляционные лазы общежития!
Джин впервые со времён средней школы ощущает себя в учительской в момент очень неприятного, но справедливого разбора полётов — уши наливаются жаром, а глаза утыкаются под ноги, потому что стоять под пронизывающим до костей взглядом Вонг Рин с гордо выпрямленной спиной почти так же нереально, как позировать голышом на Эвересте. Холодно и жутко, бля!
С другой стороны, пусть лучше она чихвостит его, чем Хим Рин. Хотя, с учетом этого внезапного вызова, не факт, что та уже не огребла свою порцию воспитательных пиздюлей от Джун Йонг, Шин Мэй и Мин Тхай до кучи, которые вообще уже месяц ни сном ни духом про её ночные вылазки.
— Прошу прощения, — давит он, низко кланяется и зависает в такой позе, не рискуя выпрямиться. — Мне следовало сразу же поставить вас в известность.
— Следовало, потому что вахтёрам уже осточертело безуспешно вылавливать её в коридорах. — Несколько секунд неодобрение Вонг Рин печёт затылок как раскалённая сковорода, а в ушах грохотом отзывается звук карандаша, которым она постукивает по столу. — Имей в виду, пропуск персональный, без права передачи, дубликата и «Сок Джин-хён, а выпроси мне такой же». Уточняю на всякий случай, — ехидно добавляет она, и страстное желание Сок Джина с воплем сигануть через окно подальше отсюда усиливается десятикратно.
Его отчитывают, как мальчишку, залезшего в чужой сад полакомиться яблоками, и он, к своему вящему ужасу, действительно ощущает себя таковым. Взрослый мужчина, самый старший хён, гордость группы, ха-ха-ха.
— Я… я всё понял, Вонг Рин-ним. Извините Хим Рин-а, пожалуйста, и мне, правда, очень неловко, что всё так…
— Сок Джин-а, — в который раз перебивает его Вонг Рин, закатив глаза.
Несколько секунд, в течение которых Сок Джин успевает сочинить прощальное послание родителям и АРМИ, она молчит и прожигает его нечитаемым взглядом.
— Чтобы ты знал, именно я выступила инициатором испытательного срока в контракте «ведьм». Романтические отношения и график работы айдолов так же несовместимы, как вода и масло, все мои стажёры принимают эту аксиому ещё на первых месяцах обучения, если хотят добиться успеха.
Сок Джин тоскливо поджимает губы — ему ли не знать, что на личную жизнь элементарно нет времени, потому что самым блаженным куском дня для тебя даже спустя семь лет после дебюта остаётся момент, когда ты падаешь на подушку. Или на чьё-то плечо. Или тупо на пол. И хорошо ещё, если тебя накроют одеялом, а не отснимут в твиттер сто тысяч фотографий, как ты пускаешь слюни.
Джин не задумывался о действительно серьёзных отношениях всё это время, но, чёрт возьми, почти половина группы как-то же исхитряется вот уже столько времени встречаться с «ведьмами» вопреки любым контрактам, гласу разума и тумакам от менеджеров! У Чи Мина с Хо Соком целая система с графиком свиданий выстроена!
Кстати, надо будет её глянуть, что ли…
— Но конкретно в вашей ситуации я и Ши Хёк-ним делаем исключение. — Что-то в голосе Вонг Рин заставляет его поднять голову и встретиться взглядом с серьёзными глазами человека, который вылепил уникальных и удивительных Urban Witches практически с нуля и знает персональные кошмары каждой из них.
Сок Джин гулко сглатывает, весь превратившись в слух.
— Три недели назад Хим Рин-а наконец-то стала засыпать без таблеток. Неделю назад — впервые после приступа вышла на публику без страха в глазах. Вчера на уличных съёмках я лично видела, как она с удовольствием обнимала маленькую девчушку-фанатку. Я не знаю и знать не хочу, что она делает у вас в общежитии, — отрезает Вонг Рин, едва Джин открывает рот. — Но, с учётом всего вышеперечисленного, я закрою глаза на это нарушение. Естественно, условие о неразглашении отношений остаётся в силе.
Он окончательно перестаёт что-либо понимать, когда она вдруг улыбается — по-дружески, ласково и немного сочувствующе.
— А ещё тебе несказанно повезло. С ней невыносимо тяжело местами, она эмоционально нестабильна, изуродована не самым приятным детством… но тем, кому она открывается, Хим Рин-а отдаётся без остатка. Ты ещё прочувствуешь это. — Вонг Рин кашляет в сторону и не терпящим возражений тоном командует: — Можешь идти.
Сок Джин вываливается из её кабинета трясущийся, мокрый, как банная мышь, мысленно вознося хвалу своей команде кураторов и милосердному понимающему Бан Ши Хёку до кучи, и отчаянно радуется, что не родился на свет кем-то из стажёров Сун Вонг Рин.
Твёрдые края пропуска скользят во вспотевшей ладони, и он торопливо запихивает карточку в карман, чуть розовея при мысли, как будет объяснять её существование парням, которые и так, кажется, уже весь человеческий словарь подъёбов перебрали. Подколка насчет старого пня, молоденьких школьниц с мини-юбками и спермотоксикоза ещё самая безобидная.
Спохватившись, Сок Джин быстро направляется к лифту, подумав, что менеджер внизу наверняка заждался, и пытается уложить в голове все невероятные события, случившиеся с ним за последний месяц.
Второй раз Хим Рин приходит к нему спустя дней шесть — точно так же бесшумно протискивается в комнату и неловко раскачивается с пятки на носок, пряча смущённые глаза. Два часа она с живым интересом наблюдает, как он наводит порядок в комнате, прерываясь на работу, перебирает вещи на полках, зевает и сонно сидит рядом, прижавшись острыми лопатками к его спине и разделив наушники на двоих. Они даже не разговаривают толком, а парни на следующее утро в кои-то веки не задают ненужных вопросов.
На следующий раз Сок Джин тащит в комнату оставшийся после ужина перекус, и Хим Рин с удовольствием уминает приготовленное им угощение, травя байки со съёмок нового клипа и жалуясь на Кобру. Им хорошо и спокойно вместе. Шуга начинает весьма красноречиво намекать, что ему настопиздело корячиться на диване в гостиной и вообще на презервативы у них нынче лимит.
Ещё через несколько визитов дверь Хим Рин открывают почти не глядя — в любое время дня или ночи она здесь уже будто постоянный клиент, весело приветствует Тэ Хёна тычком в плечо, машет рукой остальным и, сияя от восторга, улыбается Сок Джину, глядя на него снизу вверх. В комнате она болтает обо всём подряд, помогает с мелкими домашними делами, а однажды уютно устраивается между его ног и принимается мастерски рубиться в какую-то игрушку на телефоне. Нос приятно щекочут пушистые, пахнущие цветами волосы на макушке.
Когда Джин шумно фыркает над её очередным комментарием, Хим Рин вдруг замирает и поворачивается. У неё непривычно серьёзные бездонные глаза, в которые Сок Джин моментально проваливается насмерть — так, что не замечает, как она первая тянется к его губам.
И с этого момента Сок Джин понимает, что пропал окончательно. Он фиолетовый от недосыпа, невпопад улыбается, несёт на съёмках всякую чушь, а парни хмыкают и ехидничают так, будто устроили соревнование «придумай новый подъёб про старшего хёна и педофилов», которое не прекращается даже после эпохальной демонстрации пропуска в женскую общагу. Чон Гук и Хо Сок завистливо пыхтят, Чи Мин три ночи сидит в графическом редакторе, пытаясь забацать себе подобный, и хнычет о несправедливости мироздания.
Джину плевать. Ему настолько хорошо, как не было со времён получения дэсанов, наверное, потому что находиться рядом с Хим Рин, которая с радостью откликается на любое прикосновение, волнует сильнее, чем мерещилось ему в самых смелых фантазиях.
Хим Рин совсем не похожа на скромную закрепощённую девушку — она целуется жарко, почти жадно, с такой отдачей прижимаясь к нему всем телом, что крышу Джина удерживает на месте только хилый глас умирающей совести. По сравнению с ним она маленькая, упругая и действительно похожая на гибкую юркую ящерицу. Джин проводит пальцами по идеально ровному ряду позвонков, раскрывает ладонь на горячей пояснице и чуть не давится воздухом, когда Хим Рин, прикусив язык, вдруг ныряет прохладными руками под рубашку. От ловких маленьких пальцев по коже табуном бегут мурашки.
Они одни в комнате близнецов. Едва завидев его красную от смущения физиономию на пороге, Йонг вместе с Тхай и Мэй утаскивают сопротивляющуюся для вида Хим Лин в студию под предлогом срочной распевки, а Хим Рин в ту же секунду со смехом запрыгивает ему на плечи и тащит из гостиной в их спальню. Сок Джин не менее радостно обнимает её в ответ, чуть не упав в кресло. За месяц, что бантаны были в Японии, он соскучился по её живому присутствию до дрожи.
Однако сейчас пальцы Рин как-то уж слишком многозначительно оглаживают живот, а сама она так ёрзает у Джина на коленях, что он немедленно покрывается испариной.
— Хим Рин-а! — Голос срывается полухрипом, когда шумно дышащая Хим Рин весьма красноречиво вжимается в него пахом, облизывает губы и с прищуром смотрит прямо в глаза.
— Ещё скажи, что ты смущаешься и тебе не нравится! — хитро улыбается она, и челюсть Сок Джина клацает вместе с щелчком пряжки на поясе.
Если он и выскажет подобное, это будет самая наглая ложь в его жизни, потому что стояк, который возникает уже на первой минуте их поцелуев и который она наверняка отчётливо чувствует через ткань юбки, не скроешь никакими джинсами. Джин давно хочет её. Сильно, с надрывом, без оглядки на хрупкое телосложение, совсем ещё детскую припухлость рта и до умопомрачения сладкий запах тела.
Хим Рин выдыхает, опалив его губы влажным жаром, зажмуривается от удовольствия, когда он осторожно опускает руки на крепкие маленькие ягодицы и сжимает их.
Но ещё больше Сок Джин хочет оттянуть не особо приятный момент её первого сексуального опыта как можно дольше, поэтому старается по мере возможностей отвлекать Хим Рин другими ласками — целует, прихватывает губами мочку уха, шею, медленно оглаживает ладонями рёбра, поднимаясь выше, и твёрдо решает ограничиться сегодня только этим. Лучше в другой раз.
И очень быстро осознаёт, что не с той связался. Хим Рин, конечно, нравятся его прикосновения — это понятно уже по одному только плывущему взгляду и тому, как она судорожно обхватывает его бёдра ногами, тяжело дышит сквозь зубы, — но ей совершенно явно становится этого мало. Сок Джин даже сообразить ничего не успевает, как шеи легко касаются практически обжигающие губы, будто взрывая в голове и внизу живота яркую хлопушку, а оттопыренную ширинку вдруг накрывает узкая ладонь.
Да когда она успела, блин? Кто её научил этому?!
Отмерев через пару секунд, Джин начинает протестующе мычать, вжимается в спинку кресла, пытаясь немного отодвинуться, но Хим Рин снова накрывает его губы поцелуем и немного неумелым, но совершенно хозяйским жестом сжимает член сквозь ткань — так, что вожделение из тяжело пульсирующего шара молниеносно раскручивается спиралью по всему телу.
Сказать, что Сок Джин охуевает — это ничего не сказать. Градус охуевания подскакивает до невообразимых высот, когда он с трудом берёт контроль над отяжелевшим от возбуждения телом, распахивает глаза и видит на порозовевшем лице нескрываемое удовольствие. Внимательно следя за его реакцией, Хим Рин с нежностью щурится: чёрные ресницы трепещут, а губы изгибаются в донельзя наглой улыбке — ей определённо нравится происходящее, ей нравится касаться и дразнить его. У Джина возникает острое желание выдернуть из пояса ремень и отшлёпать эту нахалку в воспитательных целях.
Склонившись ниже, Рин излюбленным жестом мягко утыкается носом в его щёку, сильнее стискивает подрагивающий член и толкается всем телом вперёд, вызвав у него практически полный паралич конечностей от наслаждения.
Отшлёпать, точно. Исключительно в воспитательных целях. В воспитательных, да-да.
Сок Джин неловко ёрзает и, снова пытаясь отодвинуть её от себя, совершенно упускает момент, когда маленькая ловкая рука ныряет за пояс штанов. Одновременно с этим пропадает дар речи и последняя возможность хоть как-то контролировать ситуацию. Сок Джин горит живьём. Сбивчивое тёплое дыхание Хим Рин, отчётливый запах желания — и её, и его, — ощущение пластичного девичьего тела, трущегося об него, полностью затмевают любые сигналы рассудка. Джин чуть не стонет от возбуждения, потому что немного неуклюжие неопытные движения Хим Рин распаляют его куда больше самого изощрённого секса. Он больше не может контролировать даже своё тело: руки кольцом обхватывают узкую талию, проникают под одежду, оглаживают нежную кожу над ажурным краем лифчика, а ртом он терзает шею и губы Рин, напрочь забывшись в удовольствии…
…ровно до того момента, пока член слишком внезапно не погружается в узкую горячую плоть, а слух не прорезает тихий сдавленный писк.

***

— Твою же ж мать! — рявкает Джин.
Задохнувшись от боли, Рин вдруг ощущает, как её одним молниеносным движением грубо вздёргивают вверх. В другой момент она бы с превеликим возмущением высказала всё, что думает о таком отношении к себе, но в промежности так саднит и печёт, что получается только тихонько заскулить.
Больно, блин! Реально больно, никакие это не выдумки!
Сок Джин быстро поднимается на ноги, не очень-то нежно придерживая её за задницу, а в следующую секунду Рин кульком валится на кровать и зажмуривается от досады. Вот же эпический звездец, а не первый раз.
Сердито вытерев со щёк пару мокрых дорожек, она краем глаза видит, как он наскоро поправляет штаны и бросается к туалетному столику, чем-то там шурша. Безболезненно вздохнуть получается только на третий раз, так что к моменту, когда Рин перестаёт скрипеть зубами от ощущения режущей бритвы между ног, Джин снова опускается рядом, держа в руках пачку влажных салфеток. Она старается не смотреть на его хмурое сердитое лицо, но оглядывать себя оказывается тем ещё удовольствием — юбка задрана, ткань нижнего белья и внутренняя сторона бёдер измазаны тёмно-бордовыми разводами, и густые капли крови оседают на покрывале.
Овца, надо было не оттягивать трусы, а тупо снять! Теперь ещё придётся как-то объяснять онни внеплановую стирку покрывала…
Сбивчивые размышления Рин прерывает ладонь Сок Джина, совершенно безапелляционно раздвигающая стиснутые колени.
— Ты чего?! — почти испуганно пищит она и быстро отползает на локтях подальше, враз догадавшись о его намерениях. — Н-не надо, я сама, дай сюда!
Угрожающе сузив потемневшие глаза, Джин поджимает губы и рывком дёргает её за лодыжку к себе. Рин ойкает от неожиданности, плюхнувшись обратно на спину.
— Ещё скажи, что ты смущаешься и тебе не нравится! — рычит он без намёка на столь любимую ею улыбку и осторожными движениями принимается стирать с бёдер уже подсыхающую кровь.
Рин не ощущает неловкости — в конце концов, сложно чувствовать смущение перед человеком, который знает её едва ли не лучше сестры, чувствует малейшие изменения в её настроении и от нежных прикосновений которого она будто заново знакомится с собственным телом. Но Рин совершенно точно не нравится итог её эскапады.
Чёрт возьми, а ведь всё так удачно складывалось поначалу! И онни свалили, и выходные наконец-то совпали, так нет же!
Виновато покусывая губы, она смиренно лежит перед Сок Джином и позволяет стянуть испачканное бельё, ощущая себя на приёме у гинеколога, когда тот тщательно проводит салфеткой по промежности. Прохлада влажной ткани успокаивает чувствительную кожу, и Рин уже почти не больно, зато ей обидно чуть ли не до слёз. Шин Мэй, конечно, уже не раз проводила им ликбез об особенностях этой стороны отношений, но у Рин на фоне восхитительных ощущений напрочь вылетело всё из головы.
А всё этот! Со своими пальцами и губами. И плечами. И телом. И тем, что между ног!
— Ну и что это сейчас было? — раздаётся над головой строгий голос.
Рин уныло вздыхает, поворачивается на бок и бурчит в подушку:
— Неудачная попытка совращения.
— Во-первых, непосредственно перед процессом совращаемого желательно бы ввести в курс дела! Во-вторых, лишение девственности тоже желательно проводить с обоюдного согласия! А в-третьих…
— Оппа, ты зануда.
— Хим Рин-а! — Сок Джин твёрдо разворачивает её к себе лицом и принимается буравить серьёзным взглядом, от которого хочется съёжиться и захныкать, что Рин и делает.
Испустив долгий терпеливый вздох, Джин устраивается позади неё, придвигает спиной к себе — он знает, что ей это нравится, — затем поправляет сбившийся подол юбки и прижимает упоительно горячую ладонь к низу живота. Пульсация саднящей боли затухает, одновременно с ней окончательно падает и настроение Рин, несмотря на умиротворяющее тепло его тела. Хуёвый из неё совратитель, это точно.
— Ты меня чуть психологическим инвалидом не сделала! — укоризненно бормочет Сок Джин, коснувшись губами её макушки. В его тоне уже не слышится негодования или недовольства, но Рин всё равно обиженно шмыгает носом.
— Иначе ты бы ещё полгода решимости набирался, — ворчит она и чувствует, как грудь за её спиной сначала деревенеет, а потом начинает мелко трястись от сдерживаемого смеха.
— Ну надо же! — ласково тянет Джин и снова разворачивает её к себе. — А ты что, в тотализатор с кем-то влезла? И почём нынче первый секс?
Рин ёрзает, привычно утыкается носом в его ярёмную ямку и с наслаждением вдыхает ставший уже таким родным лёгкий запах свежих яблок.
— Нет, но идея мне нравится, надо воспользоваться. Я стопудово заработаю на твоей мнительности кучу денег.
Сок Джин шутливо кусает её за кончик носа.
Она и сама знает, что торопиться вроде как некуда — даже онни, чья домашняя болтовня в пятидесяти процентах случаев вертится вокруг «членов и гуманоидов, которые к ним приделаны», с видом умудрённых старушенций кивают на все её каверзные вопросы.
«Натрахаешься ещё за жизнь!» — отмахивается Мин Тхай и выкладывает в сеть очередную зверски отфотошопленную ниже пояса фотографию «золотого макнэ».
«Запасись грелкой. Если верить слухам в сети касательно… кхм, некоторых размеров Джина-оппы, лишней она точно не будет», — выносит твёрдый вердикт Джун Йонг, когда всплывает речь о потери девственности.
«П-презервативы в верхнем ящике, если что», — скрипя зубами, со стонами давит Шин Мэй после двадцатой по счету получасовой тирады на тему предохранения.
Но с каждой редкой и оттого более ценной встречей Рин становится невыносимо мало Сок Джина, мало его тепла, ей хочется быть ближе к нему так, как только могут мужчина и женщина. Она очень хочет восполнить то время, когда ещё не осознавала, насколько важным и близким станет для неё этот человек, и отплатить ему сторицей за всю нежность и защиту, которая дождём проливается на неё при каждом его прикосновении.
— Тогда мне определённо стоит поторопиться, — усмехается Сок Джин, снова каким-то неведомым чутьём уловив её мысли, и Рин, закрыв глаза, довольно улыбается, когда уголка рта касаются его губы.
Ей больше не приходится убеждать себя, что всё хорошо. На самом деле всё сложно, временами даже невыносимо, потому что у этого плечистого увальня просто кошмарное чувство юмора, ужасные способности к хореографии и гиперопека во всём, что касается Рин. Но вместе с тем искренность и нежность Сок Джина затмевают для неё любые трудности их отношений.
В его руках она не боится ничего.