Жажда

Голова кружилась, и спертый воздух каюты бил по нервам. Дон Мигель отступил к стене, глядя на приближающегося Блада. Тот остановился лишь затем, чтобы допить остаток рома из бутылки. Пустой сосуд со стуком улетел в угол. Горячее, пропитанное крепчайшим ромом и табаком дыхание обожгло шею. Сильные руки прижали плечи к стене. Дон Мигель стоял неподвижно, прикладывая все силы, всю выдержку, чтобы не дрожать. Руки Блада, обжигающие через тонкое полотно рубашки, скользили по телу. -Вы не в себе, де Сангрэ, - тихо, устало произнес дон Мигель, пытаясь отстраниться, - то, чего вы желаете, то, что вы делаете, это грех. Блад отстранился, глядя ему в глаза своими, горящими и пронзительными. -Только не вздумайте уверять меня, что не грешили в своей жизни. С чего вдруг теперь такое благочестие? Я ведь не слепой, Эспиноса, и вижу, когда меня хотят. Дон Мигель откинул голову, прижавшись затылком к мореному дереву. -Животные тоже хотят, де Сангрэ. В том и отличие людей от животных, что люди могут сдерживать свои порывы. Шершавая ладонь нырнула за ворот рубашки, прошлась по груди, зацепив сосок. Дон Мигель стиснул зубы, пытаясь отвернуться. Блад утробно рассмеялся. -Вы, испанцы, весьма забавно устроены. Когда я имел честь пребывать в вашей тюрьме, ваши сородичи не были столь же сдержаны. Пожалуй, мне стоило бы сожалеть о том, что не вы были начальником тюрьмы. Он провел рукой по волосам пленника, сжав их в горсти. -Так что не смейте мне говорить о людях и животных, о сдержанности и смирении. Он поцеловал грубо, жадно, глубоко просунув язык в рот злосчастному испанцу и прижав бедром его промежность. В глазах померкло от этого поцелуя, от острой судороги удовольствия. Пришлось ухватиться за плечи английского дьявола. В сознании билась мысль, способная свести с ума – Сангрэ способен на месть, способен вернуть то, что проделывали с ним проклятые тюремщики. При мысли об этом нахлынул панический ужас, и в то же время невероятное облегчение. Англичанин сделает то, о чем сам он грезил с первой их встречи. На нем, Мигеле де Эспиноса не будет греха, ибо насилие он отвратить не в силах. -То, что вы сделаете, будет на вашей совести, - произнес он, глядя в синие, как осколки льда, глаза, - это ваш грех. С минуту, показавшуюся вечностью, Блад смотрел на него. Затем с неожиданной нежностью провел по щеке, убрал прядку волос, прилипшую к виску. -Моя совесть – понятие достаточно растяжимое в том, что касается ваших соотечественников. Я мог бы взять вас силой, Эспиноса, или отдать моим людям. Они уже давно без женщин, так что, думаю, и от ваших прелестей не откажутся, хотя на их вкус вы все-таки, порядочно жестковаты. Он хрипло рассмеялся и отступил, отирая лоб тыльной стороной ладони. -И что вас останавливает?- устало спросил дон Мигель. –Делайте что хотите, Сангрэ. Хуже сделать вы все равно уже не сможете. Блад опустил взгляд, и когда поднял его, в голубых глазах мелькнуло удивление, насмешка. Дон Мигель отошел к окну, сдвинув раму. Руки его заметно дрожали и открыть получилось не сразу. -Я не могу сам себя убить, ибо этот грех не имеет прощения, - дон Мигель с наслаждением подставил лицо струе свежего воздуха, - но я могу вступить в бой с вами или вашими людьми. Рано или поздно вам придется… Раскаленная ладонь обожгла плечо, затем, чуть помедлив, скользнула по груди за пазуху. -Почему все так, Эспиноса? За что вы мне? Что за шутку сыграл с нами дьявол? Большое сильное тело прижалось сзади, вторая рука обняла его за талию. Горячие губы прильнули к шее. -Клянусь, я не трону вас… без вашего желания, - пробормотал Блад, сжимая его в объятиях, покрывая поцелуями шею, плечи, - не трону… пока вы сами… Он развернул испанца лицом к себе и прижался губами к его губам. Бедный дон Мигель! Он мог уговаривать себя сколь угодно долго, мог винить себя и желать смерти, и упрекать себя во грехе. Но в объятиях Педро де Сангрэ, врага, мужчины, он был куском воска. -Я ненавижу вас, - горько произнес он, обвивая шею своего врага обеими руками, - Бог свидетель, Сангрэ, эта ненависть есть во мне. И все же я молю вас остановиться. Потому что сам остановиться не смогу. Я прошу у вас пощады, Педро. Мучительно долгие мгновения большие руки гладили его спину, и губы льнули к виску. В эти мгновения, на тончайшей границе между бесконечным счастьем и бесконечным же отчаянием дон Мигель де Эспиноса держался лишь именем Христовым и мольбой Пресвятой Деве. -Отдыхайте, дон Мигель, - тихо произнес Блад, выпуская его из объятий, - я не потревожу вас более. Он подошел к стене, сняв плащ с крюка, набросил его и вышел из каюты. Дон Мигель, дрожа, опустился на пол и обхватил колени.