Если сбежишь

      Казалось, именно в ту ночь мир сошел с ума. Новость о «фееричном» выступлении группы KBEI стала известна всем, заняв первые страницы газет на следующее же утро с красочными фотографиями виновника торжества – Мин Юнги. Она стала горячей темой для обсуждения во всех слоях населения. Об этом, кажется, только собаки не говорили, но этого утверждать никто не мог.       Взволнованные фанаты совершали нападения на информационные сайты, чьи системы не выдерживала практически сразу, и разработчикам приходилось изрядно попотеть, восстанавливая работу систем. Фан-кафе напоминало пчелиный улей с бесконечным спором: кто прав – кто виноват. Жаркие поклонники Мин Юнги, влюбленные в эту его странность, ненормальность и часто неадекватность, всеми силами оправдывали не оправдываемый ничем поступок. Фанаты, присутствовавшие на последнем концерте, сообщали, что Мин мог навредить кому-то из ребят и, если это было в действительности так, то ручаясь количеством и мощью фандома – так это не оставят.       Но что еще больше раззадоривало фанатов так это то, что агентство не спешило делать официального комментария происходящего. Фандом стремительно утопал в ссорах, склоках и в различных, даже страшных предположениях. И конца этому не было.

***

      Офис агентства группы KBEI был одной из достопримечательностей города. Высоченное, неприступное двадцатиэтажное здание, построенное лучшими архитекторами современности: снаружи, ничем не примечательное, внутри оно поражало своей напыщенностью. Сейчас же, офис был окружен со всех сторон репортерами и фанатами.       Широкими, размашистыми шагами, по узкому, плохо освещенному коридору, шел высокий худощавый парень. Одной рукой он придерживал широкую лямку гитарного чехла и, внимательно всматриваясь в совершенно одинаковые двери, старался не пропустить нужную. Оказавшись в самом конце коридора, остановился и, повернув на право, дернул дверную ручку. Вошел в комнату, подождал, пока щелкнет дверной замок, недовольно взглянул на стоящий к нему спинкой белоснежный диван с торчащими над ней двумя пушистыми макушками.       – Привет, Хён, – выскочил и повис на спинке широко улыбающийся, худенький, русый кудрявый мальчишка, – Сонхён, где ты так долго был? Не уж-то в репетиционную ходил? – он уперся локтями в мягкую ткань, а ладонями обхватил свои пухлые щечки. Но Сонхён ничего не ответил. Снял с плеча чехол для гитары, прошел дальше в комнату и присел на второй диван, стоящий к тому, где сидели двое, буквой «г».       Чхве Сонхён не был разговорчивым человеком, скорее даже неулыбающимся молчуном. Иногда казалось, что наступи сейчас конец света, он со смирением примет его, все также, не проронив ни слова. Боли он не боялся, поэтому почти каждый месяц обновлял свое тело татуировками. Когда на плечах не осталось места, Сонхён решил попробовать что-то новенькое и набил сзади, на шейных позвонках, любимую японскую мудрость: «Живя в мире, не забывай о войне», правда, зачем – он не знал, но тем, что вышло, был вполне доволен.       Хён положил рядом чехол, раскрыл его, восхищенным взглядом оглядел то, что лежало внутри, и даже на мгновенье улыбнулся: вместо гитары, внутри он был под завязку набит комиксами. Сонхён взял один, лежащий на самом верху, закрыл крышку и, положив худые ноги на невысокий стеклянный столик перед ним, принялся с увлечением перелистывать тонкими пальцами плотные страницы журнала.       – Сонхён, – снова позвал его кучерявый паренек, – Ты же у нас бас гитарист, а до сих пор не знаешь, что нужно носить в чехле? – с изумлением спросил младшенький, положив голову на плечо, сидящего рядом мощного, раскаченного парня.       На секунду подняв на младшего холодный взгляд, Сонхён снова вернулся к чтению. Иногда он совершенно не понимал, зачем в состав группы взяли этого малолетнего пацана. Да, именно он вел беседы с фанатами на концертах. Да, был привлекательным, со смазливым детским личиком. Хотя кому как не ребенку такое личико иметь? Целая половина общего фандома была только из-за этой кучерявой улыбчивой морды. У него был роскошный голос, и этот факт не подлежал сомнению, даже у скептичного в делах музыки Сонхёна. Ведь именно его, Хивона, голос, идеально подходил под исполняемую парнями музыку. Возможно, последний факт и превосходил другие по значимости, но лично ему, молчаливому Сонхёну, доставляли жуткое неудобство болтливость и приставучесть младшего.       Он словно пиявка присасывался ко всем, кого встречал на пути и либо заваливал бесконечным потоком вопросов и шуток, либо долго рассказывал о чем-то пространном. При этом Сонхён уважал Хивона за то, что делал тот это настолько самоотверженно и незабвенно, что порой просто терял счет времени и болтал без умолку часы напролет. Но слушателей и ответчиков Хивон выбирать не умел, но это его, как вскоре отметил Хён, не очень то и расстраивало. – Какая ты бука, – недовольно скривил лицо Хивон, вдруг замолчав. В какой-то момент Сонхёну показалось, что балаболка Воня, как называли ласково младшего хёны, наконец, позволит им насладиться тишиной, но ошибся. – Слушай, Сонхён? – Чего тебе? – не отрываясь от коммикса, пробубнил Хён и облизнув палец, громко перелистнул страницу. – А кем бы ты был, если бы не стал гитаристом в нашей группе? – Рисовал бы комиксы. А если бы не рисовал, то поехал бы в Японию и на рынках торговал рыбой. – Правда? – приподнялся младший, завязывая тонкой резиночкой кучерявую челку в хвостик, чтобы та не лезла в глаза. – Нет, конечно. Если бы я сказал, что пойду убивать людей, ты бы мне тоже поверил? – усмехнулся Сонхён, пока качек, сидя позади Хивона и сжимая ладонью подлокотник, пытался справится с накатившей волной смеха. Вон обижено толкнул здоровяка в бок и, расстроено опустив голову, промямлил: – Донсу, не смейся, это же не смешно.       Но Донсу было смешно. Любому тоже стало бы смешно, увидь он этого нелепого юношу лицом к лицу: невысокий, но широкий раскаченный парень в шортах по колено с наляпистым гавайским рисунком, в широкой белой майке. А этот заразительный, звонкий, почти девчачий смех… Удержаться, чтобы не рассмеяться, было почти невыполнимой миссией. – Правда, не смешно… – Донсу-Донсу, – уставился на младшего качек, – У взрослых дядей свои шутки. – Опять про возраст! Ну и что, что мне шестнадцать, а тебе двадцать один? Если сравнивать с Юнги, Сону и Хёном, ты тоже самый младший. Да и вообще, как будто возраст что-то значит! Просто не любите вы меня, не любите! – сложив руки на груди, он отвернулся, вжав голову в плечи, и уставился сердитым взглядом на спинку дивана. – Ну, Вон, – Донсу приобнял Хивона за плечи, – Ну, Воня… Ну, не дуйся, ты же знаешь, что мы тебя любим. – И ты любишь? – пытаясь сдержать смущенную улыбку, робко промямлил он. Уже каждый в группе знал, что парни привлекают младшенького чуть больше, чем девушки. А барабанщик Донсу как-то удачно подвернулся под руку Хивону: и слушает всегда внимательно, и с шуток смеется, и никогда не называет их глупыми. Светловолосый одуванчик не мог пройти мимо такого парня. – И ты? Ты тоже меня любишь, Донсу Ким? – Мы все тебя любим, – пытался улизнуть от ответа на каверзный вопрос Донсу. Он понимал, что младший питает к нему явно не дружеские чувства, но, к своему счастью, больше любил девушек. Однажды, когда Хён спросил Донсу об их отношениях в Хивоном, тот откровенно признался, что ему просто жаль малыша и что когда-нибудь это пройдет: переходный возраст и желание бросить вызов обществу, по мнению, Кима, никто не отменял. А для мальчугана, познавшего вкус славы, это было более чем нормально. – Мы все-все тебя любим, Вонечка. – Не-е, ты мне только про себя ответь, – не успокаивался Вон. – Тьфу, голубятню развели, – кинул в сторону комикс Сонхён, – Вот это уже точно не смешно, – он поднялся, вытянул из кармана толстовки сигареты и вышел на балкон, чтобы привести раскалившиеся нервы в порядок. – Чего нервный-то такой? – прижался к Донсу мелкий. – Его сейчас лучше не трогать, – ответил качек, отбивая пальцами на подлокотнике ритм, – Он, наверное, из-за брата такой. Сону неплохо от Юнги досталось…       Хивон лишь безмолвно покачал головой, удобно пристроившись на широком плече Донсу. Вскоре он, прикрыв глаза и раскачивая в воздухе указательным пальчиком, тихонечко напевал какую-то песенку, а Донсу старательно настукивал ритм. Поймав волну, парни разошлись не на шутку и теперь, когда Воня горланил песни на ломаном испанском, а Донсу неумело, но самоотверженно битбоксил, так, что заслюнявил весь кулак, в дверь кто-то сильно постучал. Вокалист и барабанщик замерли, переглядываясь и посылая взглядом друг друга пойти и открыть. Донсу не выдержал первым.       В комнату строго вошел невысокий паренек с крашеной в красный челкой и присел на диван, рядом с чехлом для гитары. Кинул на стол газету и устало огляделся, ища прищуренным взглядом Сонхёна.       Донсу, пройдя следом за Сону, поднял газету, развернул и бегло прочел статью. Ранее улыбчивый и позитивный Хивон, непонимающе смотрел на совершенно растерянного лидера, который, как ему казалось, совсем измотан. – Сону, что с рукой? – открыв балконную дверь и наполовину всунувшись в комнату, строго спросил Сонхён. Сону даже не посмотрел на брата. Он покачал головой и откинулся на спинку дивана. – Перелом, – словно из последних сил сказал он. – Через несколько часов будет пресс-коференция, где мы должны будем всё объяснить. Босс еще ничего не уточнил, поэтому нам остается только ждать. У меня еще есть дела. Увидимся в гримерной, – Сону встал и направился к выходу, придерживая свободный край кожанки, закрывающий загипсованную левую руку. – А что с Юнги? – бросил вопрос в спину уходящему лидеру Хивон, но ответа так и не получил.       Сонхён закрыл балконную дверь и закурил еще одну. В комнате повисло гробовое молчание. Больше петь и шутить не хотелось никому.

***

      Когда Юнги пришел в себя, за окном снова было темно. Не было лунного света, как он привык, просыпаясь в своей комнате в общежитии, привычного гула машин и подсвеченного алым неба из-за зажженных повсюду фонарей. Была лишь головная боль и шум в ушах, будто неподалеку разыгралась буря, и безумно гудят, раскачиваясь на ветру, провода. Но впервые за долгое время, он, наконец, осознал, что все это ему не снится. Что все более чем настоящее: и прогнивший матрас, и сырость, и монотонно капающий кран.       Юнги медленно поднялся, заметив, что голова не кружится, а взгляд не смазывает силуэты. Что предметы достаточно четкие и теперь их хорошо видно. Мин подумал, что это, возможно, из-за того, что он приходит в сознание тогда, когда на улице достаточно темно и глаза к мраку уже привыкли.       Он прошелся по комнате, прощупывая каждый предмет. Осмотрел пыльную полочку на полу, снова проверил дверь на открываемость, но ничего нового не обнаружил. Подошел к крану, в надежде ополоснуть лицо и хоть немного освежиться, но, когда попытался это сделать, понял, что и тут его ждет разочарование: ручек, чтобы включить воду, нет, а ждать, пока капли по одной нападают ему в ладони, придется до утра. А он не их тех, кто будет тратить время на ерунду.       Единственное, что привлекало его внимание больше всего – окно. Кованая железная решетка, помещенная внутри комнаты, сбивала Юнги своей нелогичностью. За ней, немного подергиваясь от сквозняка, проникавшего в комнату через оконные щели, висела старая занавеска, испещренная, судя по антуражу, дырами от пуль. Но в кого стреляли, Юнги не знал, а следов крови найти не мог из-за плохой освещенности комнаты и в какой-то степени был этому очень рад.       Он просунул руку сквозь ржавые прутья решетки, отодвинул в сторону жидкую ситцевую занавеску и мельком огляделся: на небе, прячась в грозных седых облаках, повисла недвижимая луна. Звезд не было, но на романтику Юнги сейчас и не рассчитывал. Опустив взгляд, он увидел невысокий забор с натянутой поверх колючей проволокой, а во дворе, едва заметно, ходили какие-то мужчины с оружием за спиной.       Больше Мин думать не мог. Если бы он знал, где сейчас находится, если бы мог позвонить своим друзьям или в агенство, то его бы тут же забрали. Увезли из этого ада. Но разве он мог хотя бы вспомнить об этом раньше? Конечно, нет: только сейчас его голова начала светлеть, хотя боль так и не отступала.       Юнги еще раз взглянул на небо, и внутри неприятно кольнуло, когда вдалеке он заметил родное, едва заметное алое свечение города.       В дверь постучались. Юнги, дернувшись от неожиданности, замер, прислушиваясь к тихому гомону по ту сторону. Через мгновенье у него на пороге стояло два амбала, а Юнги прижимался к влажной стене, вспоминая как в прошлый раз его вжимали в матрас. – Что вам нужно? – дрожащим голосом спросил он, в голове повторяя про себя словно мантру «Все, что угодно, только не бейте. Все, что угодно!». Юнги не считал себя трусом, и даже воспринимал оскорблением, если его кто-нибудь так называл. Трусом он себя не считал, но таковым являлся. – Пойдемте за мной, пожалуйста, – пройдя между двух огромных мужиков, позвала маленькая девушка в голубом, и как показалось Юнги, старинном платье. Из моды такие вышли уже давно, но не признать того, что ей оно очень шло, Мин не мог. – Если будете сопротивляться, то очень пожалеете об этом.       Она отошла в сторону, приглашая парня первого выйти из комнаты в крохотный проход между амбалами. Юнги часто дышал и, как показалось ему самому, быстро и напряженно думал, в надежде понять есть ли в этом подвох и есть ли у него шанс сбежать. Но ничего не придумав, решил послушаться и медленно, осторожными шагами, направился к выходу из комнаты. А дойдя до мужиков, вжал голову в плечи, ожидая, что вот сейчас-то что-нибудь да случится. Но ничего не произошло: мужчины разошлись в стороны, давая Юнги пройти, и тот, наконец, выбравшись в коридор, увидел медленно ползущих, безвольных и больных существ, коих людьми назвать не поворачивался язык.       Его грубо подтолкнули, и Юнги, отлетев к противоположной стене, понял, что если не хочет, чтобы ему наваляли, нужно двигаться. Он осторожно пошел вперед, туда, куда шли все остальные и робко, вжав голову в плечи и сжав руки в крепкий замок, периодически поглядывал назад, ожидая безжалостного удара в любой момент от своей грозной «охраны».       Вскоре они оказались в широкой просторной комнате, наполненной пресным запахом какой-то еды, непрестанным бубнением сидящих в комнате за невысокими столиками существ и мерзкой, вызывающей позывы рвоты, вонью немытых, потных тел.       Юнги тут же усадили за свободный стол, кинули металлическую тарелку с какой-то мутно-белой жижей, вложили в руку ложку и безмолвно отошли в сторону. Парень тут же догадался, что это его еда и это ему предстоит есть. Но первая же попытка хотя бы поднести ложку с кашицей ко рту отозвалась мгновенной дурнотой, слезящимися глазами из-за резкого запаха, больше похожего на прогнившие помои, а не еду.       Юнги отодвинул тарелку, закрыл рот и нос руками. Но лучше ему не стало.       С каждой минутой становилось все тяжелее: от постоянного шуршания, шарканья ногами по полу и бесконечного шепота со всех сторон, снова разболелась голова. Виски нещадно сдавливало. Дурнота колючим клубком, давила в груди, а в ушах зазвенело. В следующее мгновенье Юнги, пытаясь подняться и сообщить, что ему плохо, рухнул на пол, потеряв сознание. Его тут же выволокли в коридор. В столовую Мин больше не вернулся.       Луна, выползшая из густых туч, бросала на пол тонкий дырявый след, кран продолжал мерно капать. Кровать Мина была пуста. В комнату он тоже не вернулся.