Если сбежишь

Зима и не думала наступать, дождь стоял непроглядной стеной. Люди тонули в постоянном шуме города, смешанном с непрерывным шепотом бьющихся о землю капель. Сотни серых зонтов неслись по улицам, и казалось, что нет места, чтобы даже на мгновенье остановиться в потоке неумолкающего города. Загородом дело обстояло совершенно иначе. Широкие поля были застланы снегом какой месяц подряд, а утром разыгралась ужасная метель. Снег бил в окна, от ветра дребезжали стекла, а через щели в непроклеенных оконных рамах залетал ледяной воздух. Юнги поежился, сквозь сон подтянул ноги ближе к груди и снова погрузился в сон. Метель бушевала, ломилась в окна, поднимала снежные кучи в воздух и снова укладывала по периметру двора клиники, когда из подъехавшей к крыльцу машины выволокли нового пациента. Юнги не было до остальных никакого дела. Он вертелся с боку на бок, искал руками свалившееся одеяло, а, раскрыв глаза, вдруг осознал: он вернулся. Так долго старался сбежать, и у него даже был шанс… Или… Неужели это все ему просто приснилось? Не было бессонных ночей в студии, долгих придирок и колкостей Сонхена. Неужели все это — плод его воображения? Он не мог в это поверить. Все было слишком реальным, чтобы оказаться неправдой. Каждое слово он помнил, как помнил и каждый колкий взгляд, брошенный ему в спину. Он обессилено поднялся на кровати и опустил тяжелую голову, растирая пальцами виски. Он понимал, что теперь ему никто не поможет. И, как бы ни старался, никак не мог вспомнить, чем помог себе вернуться в эту прогнившую дыру, где теперь ко всем прелестям добавился собачий холод. Юнги крепко сжимал голову руками, раздирал ногтями кожу на голове, погрузившись в тяжелые размышления и бесконечную злобу на себя: как он мог, последний дурак, упустить такой прекрасный шанс жить нормальной жизнью? Он уставился в пол, на грязные, испещренные глубокими царапинами ботинки и подранные штанины. Где он был, и был ли он вообще где-то помимо этих грязных стен и едкого запаха плесени и сырости? Он метался по затхлым закромам своей памяти и не мог отыскать и одного дельного ответа. Кажется, ничего и не было правдой. В углу кашлянули. Мин поднял взгляд, и все внутри обмерло, выгорело в один миг. Снова Она. Едва уместившаяся в углу, сгорбившись, Она сидела, поджав кривые ноги к худому черному костлявому телу, и улыбалась. — Ты жалок, Мин Юнги, — прошипела Она, широко раскрыв пасть и прищурив красные глаза, будто высматривала в нем что-то живое и цельное. Что-то, что он утратил давным-давно. Но Мин молчал. Оцепенев, глядел в Ее глаза, и не мог даже шелохнуться. — Так жалок, что разбирает смех. Ты действительно не помнишь меня? Юнги молчал. — Нет? Даже, если ты против, я расскажу, — она постаралась сомкнуть тонкие губы, грозно выжидая ответа. — Когда-то мы были очень близки.

***

Сколько помнил себя Юнги — он никогда не был один. Он всегда тонко чувствовал, что рядом есть кто-то, кто держит за руку. С самого рождения он был окружен любовью и заботой. Родители до безумия обожали своего ребенка, стараясь угодить во всех прихотях. Музыка была его прихотью. В семь лет он впервые увидел этого завораживающего монстра: глянцевые бока, наколотая на тонкую деревянную иглу белая крышка, как крыло бабочки накрывала инструмент, а пальцы неумело перебирали то белые, то черные клавиши. С первых минут Юнги влюбился в этот сказочный инструмент. В тот же день в широкой гостиной расположился его верный друг — белый рояль. Юнги учился с особым усердием, и с первых же дней принялся сочинять. Неумело, наивно, но тонко. Этот дар тут же заметили педагоги и внимательные родители, так же как и заметили странную особенность малыша — он стал разговаривать с кем-то. С кем-то, кого рядом не было. Он разговаривал с собой. Так решили все, но Юнги-то знал. С первого взгляда на захвативший его душу инструмент, он увидел и Ее: маленькую, хрупкую девочку, с очаровательными кудряшками цвета карамели и потрясающими зелеными глазами. Она стала его ангелом. Тем, кто всегда был рядом. Его душа пела, а голова разрывалась от сотен и тысяч мелодий. Когда Она была рядом, все вокруг оживало, звенело и танцевало. А он писал. Только для нее. С каждым днем все больше, словно обезумевший. — Ты ведь моя Муза, так ведь? — смущенно спрашивал мальчик, пока внутри все трепетало от непонятного сладкого чувства. Больше, чем Муза. Она лишь смеялась, нежно целовала в щечку и просила сыграть для нее что-нибудь еще. Ведь она так любила его музыку. Ведь он так любил Ее… Много лет родители закрывали глаза на чудачества сына, но когда тому исполнилось 14 лет, серьезно занялись проблемой и стали водить ребенка по врачам, желая понять что с ним не так. Доктора разводили руки, выписывали лекарства и советовали занять парня чем-то еще, кроме музыки. И чем больше, тем лучше. Юнги пропадал в разных секциях и все реже сочинял. У него не было сил говорить. Приходя домой, он шел в душ и ложился спать. Но однажды он поменялся. Стал улыбаться, зачем-то таскал цветы из маминого сада, и однажды снова сел за инструмент. И Она вновь была рядом. Нежно обнимала, целовала в щечку, просила сыграть особенно полюбившуюся мелодию, но он молчал. Сжимал руки на коленях, виновато потупив взгляд, и неожиданно для себя выплюнул: — Прости. Я не буду больше играть для тебя. Тебя нет. Я все придумал! Это вымысел. Нет никакой Музы. Но есть одна девушка. Она реальна. Я могу взять ее за руку, могу говорить с ней, и на меня не смотрят как на сумасшедшего. Я больше не должен играть для тебя, — сухо заключил Юнги, закрывая крышку рояля. — Тебя нет. И никогда не было.

***

— И вот милая и нежная Муза, стала твоим кошмаром — Шузой. Я не стану рассказывать, какую ты причинил мне боль. Я не могу простить тебя, Юнги, — шипела она, глаза наливались и становились огненно красными, будто вот-вот лопнут от накопившейся злости, — и оставить тебя тоже не могу. Я всегда рядом, Юнги, и тебе не сбежать. Мин тяжело дышал, будто в комнате катастрофически не хватало воздуха. Он вспоминал. Смутно. Все это звучало как какой-то бред, сказочка из детства, но было так знакомо, и так неприятно тяжелело под ребрами, что хотелось выть. Голова адски разболелась. Юнги уже не понимал, где кончается реальность и начинается все это. Он чувствовал себя оторванным от жизни. Выброшенным в космос, где отсутствует течение времени, где отсутствует все, даже сам он. — Посмотри на меня! — проскрежетала сухим голосом Она. — Посмотри, что ты сделал! Юнги, потупив взгляд, смотрел лишь на ладони, слабо натирая ноготь большого пальца, а по щеке стекала слеза, потому что он все помнил и больше никогда не любил. Больше никогда не видел это светлое существо. Она ушла молча и больше никогда не появлялась в его жизни. Тогда жить стало совсем невыносимо. Музыка больше не приносила счастье, и все, кто были рядом, почему-то оказались позади. Он остался совсем один. Наедине со своими страхами и болью. И больше никто и никогда не держал его за руку. — Ты все еще не узнаешь меня? — повторила вопрос Она. Он понял. Он все давно понял. Та, кто была его жизнью и его спасением, стала кошмаром всей его жизни. — Ты отказался от меня. Ты предал меня. Променял на тех, кому никогда и не был нужен. — Я хотел реальной жизни! Реальных отношений! — закричал Юнги, впиваясь ногтями в ладони и яростно глядя в ее потускневшие алые глаза. — Я не хотел, чтобы меня считали из-за тебя психом! — О-да, — криво улыбнулась она зубастым ртом. — Сейчас ты явно не псих, — выплюнула она последнее слово, безумно взглянув в его лицо. Юнги побледнел. Он рухнул на кровать, осознавая, как жалко сейчас выглядит: всю жизнь бежал от себя и клейма шизофрении, что на деле оказался в грязной психбольнице, где теперь ему точно не светит светлое-пресветлое будущее. Дверь открылась. Мин слабо поднял взгляд, безразлично оглядывая вошедших. Невысокая девушка в голубом платье, повернувшись спиной к парню, положила на небольшую напольную полочку папку с документами и достала из файла заранее приготовленный маленький шприц с желтой жидкостью. В дверях, ожидая сигнала, стояли два амбала, сложив на груди руки. — Это обязательно? — устало выдохнул Юнги, уставясь на девушку безразличным взглядом. — Я и так добровольно пойду туда, куда вы меня поведете.