Мир, который мы знали

Утром мы приехали на какую-то загородную парковку, где должна проходить фотосессия, разряженные как брутальные уличные хулиганы, которых я в детстве побаивался. Кожаные куртки и штаны, ковбойские сапоги, прически и настроение на миллион долларов. Но пожалуй должен начать не отсюда. День перестал входить в список обыкновенных с самого основания. Джон уперся как баран в стену, беспрерывно твердя, что не хочет меня брать и откровенно высказывал парням, что «выхухоль никогда не хотел вступать в наши ряды, а лавры делить я не собираюсь» (то же мне "лавры"). Но ребята включив свои дипломатические способности, убеждали его в обратном, ведь «Пол выручил нас!» — говорил Сатклифф. «Не подвел в самый нужный момент!» — добавлял Джордж. Каждому слову Леннона они противопоставляли десять фактов, утверждающих, что я «классный чувак», а Леннон «просто выделывается». Он скомкано и вяло согласился, осознавая мою львиную долю в хорошем прохождении прослушивания, но мне это было не нужно и сама фотосессия совершенно не прельщала. Да, вовремя подскочил, сыграл пару песен, есть грешок, но из-за подобного влезать в дела группы и делить трофеи не собирался, отнекиваясь и отказываясь. Теперь Джон слушал, как меня уговаривают, пытаясь склеить наш раздробленный на части Рим. Меня переломить оказалось сложнее чем Джона, я четко дал понять, что не желаю присутствовать на общем фото группы. Ребята повторили попытку раз пять, намекая на нашу старую дружбу с Джонни, неосознанно травя душу и терзая сердце… Это сработало с точностью наоборот: наотрез отказался, вспомнив о своей миссии. Если профессионально сближусь с группой станет тяжелей выходить из неё, меня может переклинить от экстаза, который я получаю играя с парнями и останусь, погубив любимого друга… Пришлось постараться, но они сдались, посмотрели на часы и пошли вниз завтракать, ведь Астрид заедет через пол часа, а в желудке пусто. В комнате остался только Джон, он закрыл дверь за остальными, оставаясь наедине с ненавистным Иудой. — Хватит ломаться, собирайся! — не выдержав вставил Джон. Я искренне удивился, он так прямо не обращался ко мне дня четыре. Кто его укусил? Недавно плевался в мою сторону, а теперь уговаривает... странный тип. — Я всего лишь временное звено и ко двору вашего величества напрашиваться не буду… — А я спрашивать тебя не буду! Доставай свою тушь и подводи глаза поскорее. Мы долго ждать не будем. — Тебе оно надо? — закатив глаза, спросил. Разозлившись, он подошел близко, даже слишком… Чувствую его дыхание на себе и таю как пломбир под июльским солнцем. Глаза цвета хмельного меда в упор смотрели на мой рот, улыбаясь. Леннон аккуратно взял меня за подбородок, большой мозолистый палец коснулся моей нижней губы. Нужно отойти, убежать, скрыться! Бросает то в жар, то в холод… Противостоять своей безумной любви и привязанности, не показывать настоящих чувств! — вот что твердит разум, но тело стоит неподвижно, выжидая сладостных мук. Ноги прилипли к полу, руки предательски задрожали, а нос улавливал запах тела Джона и его желания… слишком хорошо знаю похабный взгляд Леннона, чтобы перепутать с чем-то другим. — Губы не забудь накрасить, — лукаво улыбается, первым прерывая наигранное безразличие, подтверждая что игра в молчанку закончена. — уж очень они хороши… — многозначительно заканчивает, делает попытку придвинуться ближе, но в последнюю секунду резко останавливает направление тела, кусая собственные тонкие губы. Вижу замешательство, он ждет, что отвечу на похабный жест, но не тут то было, Джонни: стою, не шевелясь, не давая надежды. Все таки я не до конца умалишенный. Глубоко выдохнув, молча покидает приделы комнаты. Что мне теперь делать? Я жажду Джона, как безумный маньяк невинную жертву. Все три года твержу себе, что нужно держаться подальше для блага Леннона, но собственные прихоти кричат обо одном и том же: случайно ли увижу его на остановке по пути в центр, на репетиции, куда хожу только по приглашению, или здесь в Гамбурге… Каждая клеточка тела вожделеет Джона, требует его грубых рук, прокуренного голоса, страстных поцелуев. И мгновенье назад это почти произошло! Будь он посмелее, я бы уже плавился в его объятиях, посылая к чертям свои убеждения, но гетеросексуальность Джона против запретных страстей. Это на руку, однако чувствую, что нам обоим необходимо перейти прозрачный барьер правил и стереотипов, в частности мне. И держаться на расстоянии больше нет сил, я морально устал притворятся недотрогой. Закурив, поразмыслил над тем, что сегодня мой последний день в Германии и от снимков худа не станет. Будет грустно потратить время без Джона да и за одни стуки мы не успеем попасть под статью. Думаю, нет смысла отказываться от фотосессии, даже учитывая, что лед тронулся. А теперь о съемках: Астрид заранее попросила взять с собой гитары, как реквизит. Сначала мы приехали на центральную гамбургскую площадь, где открывался прекрасный вид на средневековые и классические постройки, пышашие всеми оттенками красного и желтого, соединенную старинным каменным мостом. Многовековая Европа представала во всей красе под чистым небом и ярким солнцем. На фоне этой помпезности архитектурного наследия стояли наши черные кожаные силуэты, насквозь пропитанные табаком и гелем. Большего контраста представить невозможно. У меня невольно сложилось впечатление, что мы глумимся над старым миром, фотографируясь на его фоне. Но Астрид уверенно поставила нас посередине моста, по которому не переставая перебегали тоненькие ножки, обрамленные громкими каблучками, завязочками, подстежками, оставляя приятный шлейф духов за собой и начищенные, в основном дешевые, мужские туфли, на шнурках и без, с новомодным маленьким каблуком, замшевые, кожаные, резиновые… Мы совершенно не задумывались, мешаем ли толпе прохожих, кидающих на нас презренные взгляды, слушая указания фотографа. Зеленые, подведенные черным карандашом, глаза смотрели в упор, убеждаясь в правильности моделей, пока умелые пальцы перематывали пленку на стареньком фотоаппарате. Астрид попросила расслабиться и завела камеру, направляя на нас. Она приготовилась делать первый снимок. Черный силуэт с белой макушкой дал сигнал: все немного растерялись… все, кроме Джона. Этот прохвост без стеснения отвернулся от камеры и продемонстрировал всему честному народу свой бледный накаченный зад. Астрид поняла шутку и сделала наигранно-злое лицо, но тратить пленку на такое не стала. Лишь выжидала, когда дитятко успокоится и встанет на место, однако блондинка дождалась нескоро: Леннон и нас подбил показать всей стране, что думают о ней честные англичане. Мы сразу согласились и умелая ручка Астрид оставила на память миру черно-белый снимок упругих задов «Beatles». Все таки ей удалось приручить нас и запечатлеть на площади, получив пару нормальных снимков, где мы стоим, каждый в своей любимой позе. Спустя время мы с Джоном увидели мощный металлический мост с огромными железными балками, перекрывающий старинную улицу. Удивительный контраст поколений! Нас осенило: не сговариваясь, переглянулись, побежали к мосту и залезли как мартышки. Астрид поняв нашу задумку сделала пару снимков. Но это был лишь разогрев, настоящая съемка, как и в прошлый раз, началась на парковке довоенных авто, куда немка привезла нашу компанию. Последние пару часов я слышал только звук затвора и приятный голосок повторяющий: — Буд собой, не наигхрывай, — говорила она, перематывая пленку, пока мы сидели на капотах, примиряя образы загадочных парней. Поясные и погрудные портреты, где угадывался индивидуальный психологизм каждого, парные и компанейские фото во весь рост, с удивительной композиционной техникой и уникальными ритмичными находками. Ничто не могло уйти от её проницательных глаз, цвета скошенной травы. Ей было крайне интересно работать с нами, она говорила, что никогда не фотографировала настолько интересных лиц, потому с удовольствием делала портреты каждого, выжидая момент полного раскрытия личности: Джон на грубых черно-белых снимках выходил таким же брутальным и крутым, как в жизни; про Джорджа я уже упоминал, ничего не изменилось, он все также хорош собой; про меня Астрид говорила: «Слишком задумчивый взгляд, Поль. Литцо попросче…», но у меня не получалось (тяжело скрыть грустный взгляд пятидесятилетнего старика); Стюарт получался загадочным и таинственным, как Джеймс Бонд, она не понимала с чем это связано, обычно с прекрасного лица Сатклиффа не сползала улыбка. Астрид занималась им особенно долго, растягивая минуты перед спуском затвора: каждый раз поправляя наклон головы или прическу, стряхивая невидимые пылинки с пиджака, причмокивая или просто кокетливо улыбаясь. Для самого Стю милые полунамеки любимой девушки превращались в пытку. Он еще не говорил, что сегодня ему придется покинуть город, оставив её одну. Мучило парня и не давало расслабиться на съемках, невольно чувствовалось напряжение, проходящее через Стю. Когда Астрид была увлечена фотографированием несносного Джона, Стюарт подобрал удачный момент и отвел меня в сторону. — Во сколько поезд? — интересовался художник. На наземном виде транспорта настоял я, поскольку ещё одного морского путешествия не переживет организм. — Ночью, в пятнадцать минут третьего, — улизнем как воры, грубо, зато действенно. — Ты ей еще не сказал? — Почему так рано? Ты хотел уехать через только два дня? Нет, слишком тяжело… — Стю, очнись! Ты едешь ненадолго, это ради вашего общего блага! И билеты есть только на сегодня, — покрутил у веска, вправляя парню мозг. Люди в его возрасте слишком бурно реагируют на мелочи, рассматривая их через увеличительное стекло. И этим усложняют себе жизнь. — Ты прав, — оправился юноша. — Напишу ей записку! — Дебил… — тихо проговорил я. — Что? — он не расслышал. Любовь ещё и на слух повлияла, только этих проблем не хватает. — Ничего, — устало выдыхаю, возвращаясь к кружку, где как видно уже закончились съемки. Все смеялись и болтали о том, как с нетерпением ждали фотографий. Когда подошли мы, разговор переключился. — Где пропадали, голубки? Астрид начала нервничать, — паясничал Джон. — Может не Астрид, а ты? — пытался успокоить его. — Да, я жуткий ревнивец. — Не переживай за своего драгоценного Стю, он меня не интересует, — усмехаюсь. — Почему сразу Стю? — он выбил меня из колеи. Да, раньше мы постоянно так шутили, но при нынешних взаимоотношениях это смотрится крайне странно, даже Астрид обратила внимание и направила наш диалог в другое русло: — Ребята, я пргхлашать отметить ваша первая Fotoshooting! — Когда? — спросил Джордж. — Сейчас, — сказала немка и погрузила нашу компанию в свой миниатюрный мятного цвета автомобиль, довозя до собственного дома, где и началась наша буйная вечеринка. Немка умолчала, что вечеринка не причисливается в ряды частных, поскольку дома у нее уже находились несколько десятков педантов, под руководством Клауса, которых Джон называл «гомо-клоунами», поскольку от всех них веяло некой голубизной. Не знаю в чем это читалось: то ли в слишком сладком парфюме и наигранном голосе у особей мужского пола (мужчинами их назвать сложно), а может в коротких женских стрижках и излишней андрогинности, популярной на протяжении лихих шестидесятых… Но нам было относительно все равно с кем пить, главное, чтобы наиважнейшие атрибуты вечеринки были на месте (я про алкоголь и легкие наркотики, превращающие самые тухлые мероприятия в зажигательное действо). По прибытию нам налили и угостили веселыми таблетками, так что даже неугомонный Леннон наконец расслабился и простил немцам их существование. Однако держался подальше от «вонючих извращенцев», поближе к нам. Джордж постоянно танцевал под этнические завораживающие мелодии, забывая, что фаворитом его музыкального вкуса являются Перкинс и Ричард. Ох, видели б его ливерпульские фанаты — понесли бы без разбирательств. Но он двигался так плавно и раскрепощенно, отдаваясь мелодии и движениям, неизвестным образам в голове, и действию наркоты, которой явно перебрал так, что все немцы на импровизированном танцполе, в темной едва освещенной гостиной Астрид, подражали ему. Питу сие мероприятие никак не могло понравиться, он бы по нашим английским правилам изящно сбежал, если б на вечеринке не присутствовали два важных обстоятельства: море хорошего дорого пива и одна горячая немка из богемы, завораживающая нашего молчуна на протяжении месяца. Бест старался не обращать внимание на окружающую атмосферу, погружаясь в рыжее забытие под необыкновенным именем Ивонна… Я отдыхал, но ни наркотиками ни алкоголем не злоупотреблял, понимая, что через три часа буду трястись по направлению в Ливерпуль, вместе с Сатклиффом, который тоже не мог расслабиться. Этот герой написал записку и решил отдать её, когда покинет дом. Знал он, что Астрид поймет и простит эту несносную выходку любимому, но Джон? Тут загадка Сфинкса, не меньше: что он подумает о нас? Все больше удивляюсь тому, как сильно за последние пару часов Леннон притянулся, забывая прошлые обиды. Вечер проводили вдвоем, не пуская никого в наш частный кружок. Пытались Стю и Клаус влиться, пока мы были внизу, но Джон предпочел им меня, будто ощущая, что это наши последние часы перед отправлением. Для большего уединения мы поднялись на чердак, приспособленный под мастерскую Стю, закрыв дверь на ключ для полного уединения. Помещение низкое и узкое, единственным его украшением являются большие панорамные окна, через которые светит уличный фонарь, открывая мне силуэт лица Джона: его острый орлиный профиль; волосы, которые в теплом оранжево-желтом свечении фонаря отливали медовым блеском. Смутно угадывал его глаза, что закрывала, падающая от мощных надбровных дуг, тень. Мог я разглядеть и руку, сжимающую пивную бутылку так яростно и грубо, смущающую от собственных похабных мыслей. Сидя под свечением окон, улавливал голос Джона и пивные бутылки бликующие теплыми оттенками, остальное скрыла пелена тьмы. Разговор шел о наших взаимоотношениях, как ни пытался перенаправить Джона в другое русло, меняя тему, он назло возвращался, смакуя каждое слово. — Вел себя как последний кретин, — произносил Леннон. Он смотрел в упор щурясь, в попытке разглядеть меня. — Шел против собственной воли… — Не надо, Джон, — не хочу слушать его! — Надо, Пол! Иду против себя, заставляя ненавидеть тебя, своего луч… — он на секунду замолчал, кашлянул. — Рад, что ты приехал. Я скучал и когда увидел тебя в живую не сразу поверил глазам. — он придвинулся чуть ближе, сокращая расстояние. — Ты пьян, — отшучиваюсь, скрывая румянец, невидимый в темном пространстве чердака. — Знаешь чего я боюсь? — сменил тему, очень кстати. Посмотрел на тень, где должны быть глаза. Он подвинулся туловищем ко мне, опираясь одной рукой о деревянный скрипучий пол и свет открыл мне вид на поблескивающий взгляд, в котором я прочитал собственный. — Чего? — страшно дышать… Его лицо совсем близко. Говорит будто себе, тихо и томно, с усталым выдохом. — Боюсь тебя обрести, а потом потерять… — с этими словами я тону в его поцелуе. Много лет не чувствовал вкус этих пленительных тонких губ, которые то засасывали то нежно ласкали. Где-то вдалеке упала бутылка, разливая остатки пива. Запах хмельного проник на тесный чердак, но пьян я губами друга. Он прижал сильнее и я упал на пол. За поблескивающими очами читалась его «страшная» тайна, которую я давно разгадал. Давай же, Джон, целуй! Целуй меня страстно! Дай утонуть в твоих губах, погибнуть от сладостных мук, разрывающих душу. Давай, Джон! Целуй меня так, словно ночь никогда не наступит опять! Прочувствуй меня полностью, потому что завтра я буду далеко от тебя. Будь самым нежным, заставь трепетать одному тебе известным способом! Целуй жарче, а я прижму тебя крепко. Неизвестно сколько времени прошло со сплетения наших губ, но оторваться от Джона мне помог только более-менее трезвый рассудок, ибо нужно вернуться в «Топ-Тен» за вещами. В глазах Джона читалось смятение чувств: он понял, что его запретная страсть взаимна, радовался и одновременно боялся её. Сказать ничего не мог, стеснялся словно мальчишка. Как бы не было тяжело, я помогу Леннону избавиться от сомнений. Встаю, ощущая затылком, что волосы мокрые и пропахли пивом, вкус которого теперь всегда будет напоминать о нем… Подходя к двери, поворачиваю замок и, не оборачиваясь, говорю: — Прости и прощай… — пока он не опомнился, убегаю. Найдя в толпе испуганного Сатклиффа, беру его «за шкирку» и, умело вложив записку с нашим побегом Астрид в задний карман, уходим, оставляя за собой шлейф несбыточных надежд, пропахнувших пивом.

***

Десять минут до отправления. Я стою перед поездом и курю уже вторую сигарету подряд, пока Сатклифф раскладывается в купе. Он не захотел прощаться с городом, в который скоро вернется, потому предпочел до отправления проваляться в неудобном кресле купе, вспоминая белокурого ангела, с отвратительным английским. Вокзал совершенно пуст: никто не пришел проститься с другом, проводить солдата или любимую девушку. Сегодня, во мраке ночи, среди старинной классической архитектуры, многовековой враг возлюбленных и любовник поездов не увидит тошнотвроных сцен прощания, белых платочков, сплетенных кос и девичьих слез. Возможно ночью покидают Германию только одинокие, не жаждущие прощаний и последних поцелуев, оставляющих горячий след на память и жжение внутри. Лишь тусклые огни из купе запомнятся вокзалу, нагоняя тоску, но не лишая надежды, что по прибытию и этих несчастных кто-то ждет. Нужно обдумать то безумие, которое совершил накануне. Зачем ты, тупоголовый МакКартни, раздраконил ваши чувства, обнажая лица, так умело скрытые под масками? Хочешь чтобы оба страдали? Знаю, поступил глупо по отношению к своей миссии, но сопротивляться тяжело, когда он рядом и слова, что он говорил… Все запуталось и стало слишком сложным! Нет, оставаться в поле его видимости нельзя. Придется… — МакКартни! — мысли мои прервал тот самый голос, что я надеялся больше никогда не услышать, но против воли он явился мне. Джон бежал, приодалевая расстояние невероятно быстро, за несколько секунд он успел добежать от начала вокзала до перона, выкрикивая простуженным голосом мою фамилию. Делаю попытку забежать в поезд, он останавливает, притягивая обратно на вокзал. Цепляюсь курткой за поручень и больно царапаюсь, разрывая любимую кожанку. — Успел, бля… Сам себе не верю! Какого хера?! — пытаясь отдышаться, спрашивает, все еще держа мою руку. — Ты не сбежишь! Я выбью из тебя ответы, тварь! — снова мнимая агрессия. — Как ты… — Астрид… Не переводи тему, придурок! Думаешь, что можешь слиться после такого? Уж нет! — вжимает меня в вагон, его разъяренное лицо снова близко. — Ты ответишь за все, гаденыш Поли! — и вновь его губы накрывают мои. Неистово грубо выплескивая всю боль и страх, что причинил ему за последние часы. Чувствую на своих щеках мокрые дорожки от слез Джона, которые являются содержанием его души. Держит крепко, но я вырываюсь пинаюсь, отталкивая. — Прекрати! — Почему тогда на чердаке… — не дам тебе договорить, смирись. Меньше всего хочу признаний, которые могут подтолкнуть меня остаться. — Мне пора, — запрыгиваю в поезд, с высока наблюдаю его фигуру. — Пол, не оставляй меня! Не надо так быстро все заканчивать! — почти умоляющим голосом просит он, цепляясь за перила, поднимаясь на одну ступеньку. — Не проси об этом… — теперь слезы и у меня покатились по щекам, капая на проржавевший вагон поезда. Закрываю лицо руками, вытирая проклятую соль. Рассудок говорит: «Стой на месте!», но сердце подводит к Джону, стоящему на первой ступеньке одной ногой. Руками он силой сжимает перила, до боли до хруста, чтоб держать себя собрано. Глажу по голове, стараясь пальцами запомнить ещё мягкие, но, липкие от геля, волосы; касаюсь скулы пальцами, наклоняюсь и медленно целую в пьянящие губы любимого. Из Леннона вырывается не уверенное: — Не оставляй меня одного! — Нет… — Ещё… поцелуй ещё! — требует он, я повинуюсь. Легко, почти не касаясь, но Джон придвигается ближе и углубляет слияние губ. Его хмурый взгляд, мои слезы. Его трещенки на губах, мое громко стучащее сердце... — Синтия будет хорошей женой, — многозначительно говорю я, уже не скрывая слез, отрываясь от него и толкая назад к перонну. Толчок. Поезд набирает движение, разгоняясь. — прощай… — говорю я, оставляя в Гамбурге свое сердце. — Ты не можешь! Нет! Нет! Не пущу! — кричит он, пустившись вслед за поездом, нагоняя меня. Но чем больше он старался, тем быстрее равнодушный поезд набирал скорость, разделяя нас. Отставая, в отчаянии, ударил по моему вагону, оставляя сильную вмятину и пугая пассажиров, в том числе и Саклиффа. — Прощай, прощай, любовь моя... — тихо шепчу, как молитву, видя проносящийся мимо Гамбург. А жалкие мальчишечьи слезы все текут, не переставая…