Оболочка сознания +8

Фемслэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между женщинами
Silent Hill

Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Ангст, Драма, Мистика, Психология, Философия, Даркфик, Ужасы
Предупреждения:
Насилие
Размер:
Мини, 6 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Знатненько удивил. Спасибо.» от Директива Канцелярита_Хейв
Описание:
Рискнуть понять близкого. И в итоге потерять себя.

Посвящение:
Некоторым репризам первых Silent Hill'ов и, конечно же, Haive. Кому как не ей обязан. И кого как не ее в этом плане можно брать за эталон.

Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию

Примечания автора:
Да, фэндом. Но есть причина, по которой я в эти дебри залез. Во-первых, я себя не виню за то, что испортил оригинал, так как представлен совершенно отдельный сюжет, не позорящий канон. Просто все происходит в этой вселенной на эту тематику, а что такое произведение на тему? Именно, фанфик. Все необычно. От фемслеша до фэндома. Но есть тот, кто меня сподвиг написать, помогал мне, зачастую непроизвольно. Потом мне пришла в голову идея и я хотел добавить в этот мир что-то от себя. Тот автор, та игроманка и просто обладательница богатого внутреннего мира. Сумасшедшего и запоминающегося.

Здесь достаточно данных, названия не придуманы мной, время действия более современное, можно сказать сейчас.

Туман

10 августа 2017, 05:10
- Ты - моя богиня. И я пожертвую всем. Ради тебя.

- Ни одно божество не заслуживает существенной жертвы. Признания, даже поклонения. Но не жертвы. А так как боги - наши собственные фантазии, то слабость реального человека в сравнении с практически безграничной силой неведомых, но созданных нами самими существ - равны. И даже в таком случае мы едины. Ты и я. Богиня плоти и человек.

      Удивленно взглянув на нее, Элиза явно не ожидала подобных речей. Но смех ее собеседницы немного развеял странное ощущение изумления. Немного, но не совсем. От нее можно было ожидать чего угодно. Смуглая кожа, хоть и не могла сравниться по цвету с представителями африканских кровей, но довольно явственно изобличала в Эйлен потомственную индианку, как и формой носа, так и замысловатым продолжением имени, которое так трудно было запомнить, равно как и произнести. Она осталась просто Эйлен. И при всем светящемся самыми светлыми лучами естестве она частенько наводила на невеселые раздумья. Вполне вероятно, что эта черта размышлять о темах на грани связана с ранней смертью ее родителей и невеселой, даже тяжелой судьбой в приюте. При всех байках о индейцах, она не была ничуть ни воинственной, ни озлобленной на другие народности. И в повседневной жизни Эйлен это ничуть не помогало. И кровь вайандотов, текущая в ее жилах, не могла даже помочь осилить верховую езду, не то что дать отпор кому-либо. Зато она сильно почитала солнце, встречая каждый его восход, не забывая об этой традиции всю свою сознательную жизнь. И этот своеобразный обряд она хотела провести как-нибудь на горе Катадин, раз уж судьба забросила ее в штат Мэн.

      И гораздо проще себя вела Элиза, и с окружением, и с самой собой…

      Но этот безмятежный город манил и ее. Пусть все мистическое было от нее так далеко, как сами боги, но частичку любви к Сайлент Хиллу она переняла у Эйлен. Однако индианка предпочитала любоваться фотографиями некогда родного места, не изъявляя желания когда-либо вернуться. Особенно настойчиво она грезила о таинственном виде растений, Белая Клаудия, славящимся чудодейственными свойствами, хотя Элиза не нашла доступной информации в интернете, кроме как упоминания вскользь про то, что оно произрастает у вод озера Сайлент Хилла.

- Как же она сказала тогда… - Элиза пыталась вспомнить немногословную реплику по поводу этой травы, изреченную как-то ее подругой, - “Убийца снов, убаюкиватель яви, чудодейственный эликсир Клаудии - мечта, обреченная на несбыточность. Я не вернусь никогда в земли предков. Нет… Даже ради нее.”

      Постоянная загадка, содержавшаяся в потаенных мыслях Эйлен немного пугала, но в ней, похоже, и обосновались все основные желания, принцип существования такой женственной одиночки.

      Город спал. Туман поглотил его необъяснимую суть своей неизвестностью, а фотографии явно лгали о курортном местечке. За старейшей табличкой “Добро пожаловать в Сайлент Хилл” начиналась череда странностей, и первая заключалась в том, что Элиза напрочь позабыла, каким образом она сюда попала. Машину пришлось оставить далеко позади, обрыв, бездонная яма пересекала дорогу, мешая любому проезду. И как сюда могли приезжать отдыхать люди?..

" - Держи мою руку, если хочешь уйти куда-то в одиночку.

- Элиза, тогда я не смогу остаться наедине с собой…

- После всего, что было, тебе так этого не хватает?

- Мне хватает счастья с тобой. Но как и все мы, я подсознательно нуждаюсь в дозах страданий. ”


      ...Боль. Ржавая арматура мешает дышать, врезаясь в горло. Пролезть так тяжело, но необходимо, чтобы идти вперед. К крутящемуся из последних сил вентилятору в стене, подозрительно перепачканному чем-то наподобие выгнившей крови. Серая туманная гладь, некогда казавшаяся такой угрюмо-молчаливой, утоплинеческой, теперь манила к себе ее душу, подобно маяку, способному завлечь даже самую убогую шлюпку. Но то, что было ранее, все это вселяло просто невероятные доли жизни, по сравнению с нынешним положением. Неопределенным и безмерно ничтожным. Сильно ударившись теменем головы о нависающий угол металлической балки, она заорала навзрыд, клаустрофобически задыхаясь, созерцая дырявую решетку под ногами, под ней что-то двигалось, подобно вязкой жидкости с собственным сознанием. Ей вспомнились слова из книги Янова, о том, что слезы - это страх, его разновидность, альтернатива. Но к чему они, если страх не уходит? Да и разве психиатр может знать что-то о реальном страхе и “реалистичности” своих пациентов? Настоящее рядом, а ее излечение не найти ни в слезах, ни в мозгах, а именно в них привыкли копошиться совершенно бездарные бестолочи. Ненависть. Злость. Вот те чувства, которые сопутствуют страху, раздражению. Слабости. Неуютности окружающего мира. Страх способен убивать. И он может стать причиной умерщвления. Равно как и убийство во спасение существует с незапамятных времен, определяя разложение человеческих душ. Могло ли благородство быть оправданием?..

      Из последних усилий, стирая почерневшую еще более кожу, задеваемую металлическими трубами, она протиснулась в абсурдную комнату с заколоченным наглухо окном. Фабричное помещение неожиданно сочеталось с каким-то неуловимым духом деревенских построек, мрачный футуризм и архаичная угрюмость сплелись здесь, построенные неведомыми психопатами, не больше и не меньше. Это не тот Сайлент Хилл, о котором Элиза читала интересные статьи с поглощающими в себя фотографиями. Это тот город, о котором блуждали слухи. И, судя по рассказам, это не самая темная оборотная его сторона. Пытаясь сдвинуть засов, перекрывающий выход из комнаты, слишком холодный даже для металла, она не имела никаких планов, совершенно не готовясь ни к чему потустороннему. Все вокруг словно приживалось в ее голове и воспринималось как более или менее обычное. Влияние чуждого заражало сильнее чумы, распространяясь через импульсы мозга, а первоначальная идея превратилась в навязчивую. За дверью окончательно обволок пустынные улицы туман, а петляющая дорожка к озеру единственно осталась неизменной, что она поняла только поблуждав в полной неопределенности. Достигнув, наконец, перил, хватаясь за них как за спасательный круг, Элиза ощутила все те раны, полученные ею недавно. Больно. Болезненно.


“Запах твоей кожи пленил меня на долгое время. И каждое твое слово я ловила с трепетом, на которое только способно мое сердце. Я не знаю, зачем тебе оно, но я пыталась. Ради обычного растения столько трудов, крови, боли. Хотелось бы вручить тебе, но… Таким далеким кажутся те дни, когда осмелилась. Еще более нереальными те неизмеримо тянущиеся минуты встречи, убившие меня окончательно. То, что изменило меня. А тебя ничего не меняет. Только растет магия, та, что ты излучаешь и манишь. Женственная сила, разрушающая то зло, творящееся вокруг. Противодействие злу. Но что-то отличное от добра. Первое прикосновение в грязной сумятице сквозь рваную одежду, потеря сознания - то самое первое, самое изначальное навсегда связало меня по рукам и ногам, отдав тебе. За дыханием скрывалась нега и стойкое неведомое, передалось в твои слова, затем и в образ. И закрадывалась мысль: кто же ты, если не человек? Дева, но будто внеземного происхождения, то, что я считала романтическим помутнением, но то, что оказалось сущностью. Почему Сайлент Хилл, зачем это солнце? Тайна твоя имеет шансы таковой и остаться. Может быть… так и есть, ответ кроется в безмолвном курортном городке, впитавшем нечто важное, что не дает мне вернуться…”

      Покатая петляющая дорожка не принимала уже несмелую походку Элизы, готовая скинуть наглую девушку. Впрочем, решетки, пробивающиеся сквозь туман, не вызывали доверия, хотя не позволили бы свалиться в неизведанную пропасть. Респиратор, встреченный на пути, только больше внушал осторожности, предостерегая блуждать по забытому божьим промыслом месту. Нет, религиозная чушь не приходила в голову Элизе, только что-то свое, существующее и страшное, заместо спасения, мира и всего того, чему противоречит настоящее. Назад идти бессмысленно, дорожные разломы не пустят. Как и навязчивое желание раздобыть то, зачем она осмелилась потревожить густой туман этих мест. Кровавый след, символизирующий предсмертные стремления доползти кого-то раненого, если не насилие над телом, уволоченным в даль, отвратительно точно показывал направление последующего движения Элизы. Разумно предположить, что душа ее была не на месте. Она давно улетела в страшное прошлое проклятых легенд. Тех, в которые хотелось верить, если бы они происходили века назад, не оставив и существующих отголосков, вызывающих неудовольствие с ними встретиться. В детстве ее пугали сказки. Она до дрожи боялась, когда ее католическая семья усаживалась рядом с кроваткой и вместо колыбельных и дежурного “Спокойной ночи” читала ей притчи и псалмы, истории, которые ломали детскую психику своим безумием, строгостью, зависимостью от неизвестного духа, сотворившего людей для своего удовольствия. Для примера, чтобы доказать непогрешимость своей религии, и изобличить иную, маленькой Элизе читали Коран, но уровень страха от тех догм практически ничем не отличался в ее глазах. Маленькая, не ведавшая зла девочка видела все искренне и так, как это выглядело. У нее не было пристрастий и убеждений. Это было первое и единственное беспристрастное впечатление, сломавшее ее психику. Родители хотели как лучше. Чтобы их дочка молилась так, как должно, тому, кто справедливее в их глазах. Не подвергалась ложным истинам. Не понимая, что женский пол уже являлся весомой причиной не погружаться в мусульманство. Но давлением они повлекли ужас и перед своим богом. Они хотели как лучше. Но она не испытывала благоговения. Только животную, самую простейшую но не менее сильную панику, со временем превратившуюся в презрение. Именно это чувство помогало ей преодолеть страх. Испытывать же единственно отвращение к тому, что обитало так рядом и действительно являлo свою непреодолимую мощь, осквернив целый город, было трудно. И слезы не помогли бы ослабить чувство выворачиваемых наизнанку органов ни на каплю запекшейся крови. “Нельзя очистить то, что было чистым изначально, любая святыня может запачкать невинность” - она повторила слова полицейского, спасшего ее от отца, чуть не утопившего Элизу в чане со святой водой.

      Запах прелых болот пробудил от воспоминаний, оставивших крест на ее судьбе. Уже близко. Элиза решила посмотреть на своем телефоне сохраненную карту. Но тот исчез. Где она его потеряла, не было даже предположений. То, что связь в этом месте не работала, девушка заметила еще подъезжая к городу. Еще одно доказательство “курортности” безжизненного заброшенного мифа. Зачем люди создали образ уютного и прекрасного города? Если что-то с ней случится, она даже не сможет никому позвонить. Написать. И попросту не будет иметь связь с внешним миром. Этот вопрос казался ей далеко не риторическим и, в отличие от Эйлен, она с удовольствием допытывалась бы ответа у вводящих в заблуждение шутников силой. Примирение с действительностью нарушалось порывами гнева, а положительных эмоций заброшенные дома в облезлом, искромсанном блочном районе не находилось. Выбоины в асфальте, заполненные грязью вперемешку с кровью, напоминающие жертвенники, кишели забавными на первый взгляд насекомыми, тем не менее издающими противные, монотонные звуки, хотя и те казались неопасными. Единственные обитатели туманных руин очень гармонировали со всем видимым, не избавляя Сайлент Хилл своим присутствием от запустения. Культ насилия, а им пропахли и стены, и воздух, изжил, похоже, всех обитателей, только… Неизвестно почему символы жестокости выглядели на мерзость свежими. Сюда забредают такие же психи, как и она, единственное благоразумное предположение. А здешняя урбоэкология консервирует и сохраняет мертвые останки… Бредовый вариант, но наиболее объяснимый.

“- Даже у мистической подоплеки есть логичная и определяющая истина, - былые слова Эйлен впились в голову клещами, - ведь все, что кажется необъяснимым, просто строится на неизвестных пока законах, но совершенно гармонично.”

      Она добралась до леса Кальдекотте в довольно краткие сроки. Об этом явственно сообщала знак, приколоченный к дереву, и это положение дел совсем не нравилось Элизе. Где-то поблизости, у берега озера должен располагаться священный некогда камень Накихона или его подобие, так как предположительно таких камней могло быть несколько. Также рядом с Толукой проходила дорога. И если она не обнаружится, легко можно заплутать. Даже при отсутствии тумана, который, благо, начал рассеиваться. На опушке ощущалось спокойствие, пусть и начинало темнеть. Лесной массив представал не изученой территорией, способной забрать в себя навсегда. Отклонившись влево, ориентируясь по осколкам карты в голове, которые она запомнила, Элиза хотела добраться до озера как можно быстрее, не задумываясь, что в предстоящей ночи вернуться обратно не представится возможным. Только можно отыскать очередное заброшенное здание и переночевать там. Но на свете мало вещей более безумных, чем оставаться надолго в таких условиях. И это девушка понимала. В ее голове мелькнуло предположение, что лес такой же аномальный, скрывающий внутри все что только необходимо для того, чтобы вывести из равновесия человека. Ничего невероятного, но это источник, безжалостно подавляющий волю. Источник… Именно это ее обеспокоило. То место, откуда все пошло. Пустяковое предположение, но…

      Устало направившись к возможному итогу своих исканий, она стремилась дышать глубже и ровнее, насыщая легкие кислородом, без видимого эффекта в виде прироста сил. Сомнительная прогулка не шла на пользу, а за каждым курганом хотелось увидеть воду. На конверсацию с собой Элиза не имела способностей, казалось, что многие, с кем ей довелось увидеться, утешали себя именно таким способом, но даже изобретая план действий, она с трудом проговаривала его про себя. С другой стороны, эта сильная духом девушка не была подвержена крайней степени расстройства - бормотанию вслух. Что в таких условиях разумно и как нельзя кстати. Она разве что чувствавала себя одинокой. Волнами на нее накатывало чувство незащищенности, которое девушка всегда испытывала, находясь далеко от Эйлин.

      Такое растение могло произрастать только здесь. Белая Клаудия добыта, что-то похожее на смесь болотных трав и практически серой безжизненной озерной глади, если оценивать впечатление. На деревянном помосте, уходящем в воду, Элиза обнаружила свой телефон, почему-то настроенный на радио и издающий неясные помехи. Не предаваясь долго порывам удивления, дрожащими руками девушка включила режим фонаря, тот с готовностью прорезал сумеречную пелену перед ней. Неподалеку заброшенный отель возвышался над забытой дорогой, забитая досками дверь почему-то выглядела изрядно помятой, но из всего увиденного Элиза не впечатлилась данным моментом. Гораздо больше ее манил ритуальный камень, сплошь расписанный безобразными граффити, скрывавшими древние индейские рисунки и заповеди. Безусловно, если безутешные призраки могли бы существовать в реальности, это кощунство могло послужить достаточным основанием для их действий. С другого берега озера послышался нарастающий гул, словно предвестник чего-то глобального, проникающий под сердце вниз, вибрацией продирая внутренности. От резкой головной боли и нервного продолжительного состояния Элизу вырвало, она зашлась в утробном кашле. Грохот со стороны отеля заставил обратить ее рассеянное внимание на здание, сфокусировав дрожащий луч света от телефонного фонарика на прогибающейся под чьей-то тяжестью двери. Сирена не прекращала надрываться, а неведомый исполнитель этой предвестнического звучания неизвестно откуда продолжал крутить ручку воющей машины. В городе без электричества не могли работать рупоры, не говоря уже о том, что Элиза нигде их не видела. Стены отеля стали облезать, обнажая металлический каркас, решетку их внутренностей, и даже ей, далекой от строительного ремесла такая основа перекрытий казалась дикостью. За прутьями что-то или, вернее, кто-то двигался, время от времени пытаясь вынести дверь. И это зрелище побудило, наконец, девушку бежать подальше от этого места, от воя сирены, полностью дезориентируясь. Мешочек с Белой Клаудией доставался так тяжко, если учесть, что нужно еще вернуться домой… Сама дорога превращалась в плавящуюся жижу, и отступление по ней не представлялось возможным. Снова с Толуки поднялся туман, постепенно сгущаясь, пряча в себе деревья, лес, а позади и весь Сайлент Хилл, придя на смену затихающему тревожному крику. А со всех сторон подступала необъятная угроза, та самая страшная тайна города, скрытая от снимков и новостей, доступная тем, кто вынужден был унести с собой все события в могилу.

      Гудок. Затем еще один, перекрывающий потрескивающие помехи. Никто не ответит ей. Эйлин нет дома. Тоскливый сигнал, возвещавший о возможности записать аудиосообщение расколол надежду на тысячи ритуальных кусочков.

- Эйлин?.. Эйлин!

      Прерывистый голос раздался испуганным, но в то же время нежным звуковым полетом. Если Элиза не способна на диалог с собой, то она по крайней мере всегда думала о своей собеседнице. Набрав в грудь воздуха, она продолжила:

- Я искренне надеюсь, что ты спишь. Со мной все… в порядке, это я, Элиза. Поверь мне. Помнишь тот шрам, оставшийся после нападения? Я тогда убила, первый раз убила... одного из насильников. У тебя шрам на бедре от его ножа. Я знаю, только я могу знать… ведь так мы с тобой и познакомились. Не верь тем, кто может звать тебя сюда. Они могут. Здесь все возможно. Всегда спрашивай то, что можешь знать только ты и я.

      За спиной раздалось шуршание и чьи-то медлительные шаги, в порыве бега, тяжело дыша, она продолжила:

- Я должна была позвонить тебе. Невозможно долго не слышать тебя, как не могу тебя сейчас увидеть. Почувствовать… Обнять. Прости мне прерывистость… Я немного не в себе. Но все… хорошо. Я буду вечно любить тебя. Прощай.

      Последние слова раздались сиреной где-то за висками. Силуэт в тумане с чем-то в руках подступал медленно, а она совсем выбилась из сил. Будто бы он держал крест. Помехи в телефоне Элизы усилились, он полетел на землю.

***



      Живые боятся мертвых, а мертвые… Они верят в то, что они - живы. Хотя зачастую только за воротами смерти дышат полной грудью. Все дело в том, во что верить. Перекрещенный, зачеркнутый, обезображенный загробный склеп. Целиком из красновато-грязных стен, зарешечeных, обнаженных, как мышечная масса. И для каждого приготовлены отдельные, особенные воплощения самого ненормального и в то же время естественного, человечного, что только есть в узниках сознания. Меж двух огней, между палачей, на фоне таких живых и неподвижных фигур, манекенов... а они всегда не прочь забрать чью-то личность, оставив только оболочку. И многие живут оболочками.

***



      Забрезжил рассвет. Накихона в лучах солнца величаво громоздился у дороги, укрытый легким туманом. Легкие шаги, подобные женским, были единственным нарушением тишины в этой черте города. А может быть и во всем Сайлент Хилле. Она вздохнула, положив руку на поверхность камня и промолвила:

      Ни одно божество не заслуживает жертвы. Ни один ритуальный камень, заключающий в себя частички здешних богов. И я также не заслужила этой жертвы.

      Воды Толуки блестели солнечными бликами, на этой искрящейся поверхности не обнаруживалось даже всплеска. Бестрепетная гладь дремала. Но безмолвие не длится вечно. Отныне город проснулся.