Доля киборга. Записки погорельца Прошки

Экран мерцал серебряными искрами, они сыпались откуда-то сверху, из темной заэкранной синевы, переливались на лету и превращались в кустистые снежинки. — Минувший год был непростым, — гармонируя с праздничным фоном, с экрана вещал человек в серебристо-сером деловом костюме, с жесткими чертами лица, — но мы работаем, работаем успешно, и у нас многое получается. Нас объединяют общие заботы и общие радости, объединяет давняя добрая традиция встречать Новый год в кругу семьи. Да, именно семьи, потому что всех нас — программистов и ликвидаторов, мэри и бондов, ириенов и, конечно же, дэксов, объединила общая судьба нашей великой и необъятной, уникальной и прекрасной корпорации под названием DEX-Company! Человек поправил широкий узел дорогого стильного галстука и продолжил: — Но не все сегодня за праздничным столом. Горечью лежит на сердце память о сгинувших на театре боевых действий фикбука и окрестностей — замученных, залюбленных, закормленных… Наших незабвенных… А ну кыш! — рявкнул он внезапно, замахнувшись на какую-то особо нахальную и развесистую снежинку, которая так и норовила угнездиться на бриллиантовой галстучной булавке. — Кыш, я сказал! А то блокатор включу! Сурок вздрогнул и попытался проснуться. Через некоторое время ему это удалось. По крайней мере, так показалось поначалу. Сурок собрался с силами и открыл один глаз. Взгляд уперся в пузатую бутылку темного стекла, на которой болтался прилепленный сикось-накось желтенький канцелярский стикер с корявой карандашной надписью «DEX-elite - смешать, но не взбалтывать». Почему-то болело левое ушко. Сурок попробовал поднять лапку и проверить, что там с ним такое, но лапка не повиновалась. Тогда Сурок попытался приподнять голову, но и это ему не удалось — не пускали усы, накрепко завязшие в чем-то липком и, кажется, сладком. «Спокойно, Мотя! Наверное, ты просто еще не проснулась!» — Сурок был животное довольно рассудительное, и даже в таком неопределенном состоянии способное вспомнить, что оно вообще-то — дама. То есть — женского роду. Сурок снова зажмурился. То есть зажмурилась. В общем, Сурком была предпринята еще одна попытка открыть глаза и визуально оценить окружающее пространство. Картина мира, увы, не изменилась. Бутылка никуда не делась, усы по-прежнему вязли в какой-то непонятной субстанции, да еще и боковое зрение, вспомнив о своих обязанностях, предъявило свидетельства очевидного непорядка — все вокруг, насколько мог видеть один сурковый глаз, было покрыто рыжими мандариновыми корочками и обрывками писчей бумаги, скорее всего — формата А4. И тут самообладание изменило благородному грызуну, и дальше он повел себя так, как женскому роду и полагается, то есть зажмурился еще раз и заверещал жалобно и громко, всхлипывая и подвывая: — Прошка! Прошечкаааааа! Раздалось негромкое шуршание. Сурок робко приоткрыла все тот же любопытный глаз — кучка мандариновых шкурок, скопившихся на краю стола, вдруг зашевелилась и оказалась растрепанной рыжей макушкой кого-то, сидевшего на полу и прислонившегося затылком к белой праздничной скатерти. Голова сидящего повернулась, и затылок сменился парой голубых глаз, смотрящих на Сурка с немым укором. — Прошка, что со мной? Киборг вздохнул, приподнялся над столом одним плавным текучим движением и, откинув крышку видавшего виды ноутбука, всю в липких винных пятнах, освободил застрявшие под нею сурочьи усы. — Сурок, — сказал он, — мне кажется, традиция встречать новый год несколько нерациональна.

***

— Было без пяти двенадцать, и ты сказала — пора. Я принес с балкона вино, а ты включила телевизор. Потом начали бить часы, ты разлила вино по бокалам, и мы выпили по глотку. Это было… кисло. Но ты сказала — это такая традиция, и надо быть мужественным и веселиться от души. Или хотя бы до часу ночи. Ну, хотя бы полчаса, если уж совсем невмоготу. И дала мне очищенную мандаринку. В холодильнике был припасен салат, но есть поздно ночью — это нездорОво, и мы оставили салат на утро. Прошка говорил совершенно спокойно, но Сурка почему-то потрясывало — то ли с похмелья, то ли от стыда. — Мы смотрели какие-то передачи — там люди делали вид, что им весело. На улице стреляли, но ты сказала, что это неопасно и не обращать внимания. Я и не обращал. Потом ты вдруг плюнула, выключила телевизор и раскрыла ноутбук. Нашла какой-то ресурс, оформленный в бежево-коричневых тонах. Начала читать. Засмеялась. Допила свой бокал и налила еще. Снова засмеялась. И залпом выпила вторую порцию. А потом — допила мой бокал. Заплакала, взяла бутылку и допила ее одним махом из горла — я не успел тебя остановить. Почитала еще несколько минут. Потом с бормотанием «Полумерами тут не обойтись» достала коньяк. Потом у нас кончились мандарины, и ты с криком «Пропади оно все пропадом!» достала из холодильника завтрашний салат. Было уже очень поздно, и ты сказала, что это уже не поздно, а рано, а значит, можно есть! Но есть не стала. Поэтому салат ел я. А ты пила коньяк. Плакала и читала с экрана вслух. Что-то — по нескольку раз. Потом вдруг посмотрела на меня и сказала: «Прошки, вас так много! Вы же вполне можете встать вокруг ёлки и сплясать этот… как его… боевую присядку! Танец западных славян! Коло!». Потом задумалась. И сказала, что всех одиннадцать называть Прошками неудобно. Поэтому надо каждому дать свое, отдельное имя. И решила, что надо называть одного Сильвестр, второго –Йоль, третьего — Карачун, потом еще были Ноэль и Наталь, а потом ты сбилась со счету, потому что как раз в этот момент коньяк кончился. И ты сказала: «Нет. Тебе не отпустят, потому что ты еще не встретил свою восемнадцатую весну». Встала, накинула шубу и, как была, в тапочках, ушла. Сказала только: «Мальчики, я скоро, слушайтесь Прошку!». Я смотрел телевизор, но в том, что там показывали, не было никакого смысла. Сурок, тебя долго не было… Мне стало скучно. Прошка вдруг засмущался, что вообще-то киборгам не свойственно, и пошарил на столе в кучке бумажных обрывков. На мятом листке бумаги теснились в столбик аккуратные круглые буковки. — Сурок, ты говорила много раз, что не все то, что написано в рифму — стихи. И если можешь не писать, то и не надобно писать. Еще и в пример что-то такое приводила… Но, Сурок, тебя не было очень долго! Салат быстро кончился, а ты все не возвращалась. В общем, вот: Просто нечего нам больше терять… Праздник жизни завершится без нас. Колбасу из оливье ковырять, Выпускать в эфир шампанского газ, Мандаринов рыжей кровью мазнуть По заляпанной икрою стене — Все без нас, мы свой закончили путь. Кто кого увидит голым во сне? Мы с тобою на один ляжем стол, Погрузив по уши морду в салат. Кто из нас быстрее в бездну ушел? Кто из бездны возвратится назад? Будет долго бить похмелье в зрачках, И зальет укропом глотку рассол… Дверь в косяк ударит — эхом в висках. Первым встал ты. Первым в вечность ушел… Первым принял на себя конфетти И осколки ледяного дождя. …Пусть тебе салют посветит в пути. Возвращайся, за бухлом уходя! Прошка потупился смущенно. Ну что ты с ним будешь делать? Он ведь не нарочно. Он ведь — киборг, а у них, как всем известно, очень тонкая душевная организация. И потом, ведь это ты в ответе за киборга, которого ты приручил. И — нечего было так надолго отлучаться! Сурок вздохнула, покрепче закуталась в вафельное кухонное полотенце: — Прошка, ну ладно, с кем не бывает… Плюнь ты на эту поэзию. Давай лучше выпьем чаю. У нас еще марципан где-то был. Только вот еще что… Почему у меня так болит ухо? Я что, опять с кем-то подралась? — Нет, — Прошка наклонился и осторожно взялся за левое ушко Сурка, повозился немного. Ушко освобожденно распрямилось, а на стол лег помятый проволочный колпачок от шампанского. — Мюзле… — пристыженно пробормотала Сурок. — Я застряла ухом в мюзле… — Понимаешь, Мотя, ничего больше под рукой не нашлось, а тебе ну очень хотелось корону!