Иди через темный лес +48

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ориджиналы

Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Ангст, Фэнтези, Мистика, Ужасы, POV, Мифические существа
Размер:
планируется Макси, написано 29 страниц, 6 частей
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
«Атмосферно!» от Аська Видт
«Отличная работа!» от Элледен
Описание:
Когда ты найдешь у сестры соколиные перья, смирись - её уже не спасти. Не пытайся её защитить, не втыкай иглы и ножи в оконную раму - они все равно не помогут. А когда она исчезнет - шагни вслед за нею в Навь. Иди, иди же ей на помощь, иди через темный лес. И кто знает, что ты в нем найдешь.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Мертвая птица

18 августа 2017, 19:08
      Весь день на периферии зрения мне мерещились огромные птицы, но стоило резко повернуться — и они пропадали. Естественно, сосредоточиться хоть на чем-то, кроме ночных страхов, не удавалось. В перерыве между лекциями я выпила две чашки кофе и попыталась внушить себе, что во всем виноваты усталость и мнительность.
      Не помогло.
      По дороге на работу меня то и дело накрывала тень проносящейся в вышине птицы. Раньше я не обратила бы на это внимания: ну мало ли в центре города голубей и ворон, ну летят себе и летят, главное — чтоб сверху не гадили! Сейчас же я вздрагивала от любого крылатого силуэта.
      Нужно попить валерьянки. Определенно.
      Обычно я радовалась, когда кто-то из работников задерживался в офисе: было неуютно оставаться одной в пустом помещении, слушая тихое потрескивание ламп. Но сегодня мне хотелось покоя, хотелось спрятаться за такими банальными и привычными стопками документов и забыть обо всех кошмарах. И я едва сдерживала нетерпение, выпроваживая решившего задержаться сисадмина.
      — Солнышко, неужели ты так мне не рада? — притворно возмущался Паша, весело скаля зубы.
      — Паша, — я говорила медленно и спокойно, как будто объясняла маленькому и капризному ребенку, что шоколадку ему не купят. — Ты видел, сколько мне нужно отсканировать? Между прочим, это не вся работа на сегодня. Не отнимай моё время, пожалуйста.
      — О, как жестоко твое сердце, раз ты лишаешь меня единственной радости — любоваться твоим прекрасным и суровым ликом!
      — Социальные сети и фотографии к твоим услугам. Любуйся сколько влезет.
      Я решила игнорировать настырного насмешника и начала демонстративно сканировать многостраничный договор. Натужно загудел сканер.
      — Неужели ты даже откажешь в свидании скромному рыцарю сервера и клавиатуры, который благородно скрывает от злой и страшной Крейсерши, что вместо работы ты в интернете сидишь? — коварно прищурившись, вкрадчиво поинтересовался Паша, нависая над моим столом.
      Я недоуменно уставилась на него поверх монитора. Крейсершой «нежно» и за глаза называли недавно назначенную главу отдела, отличающуюся необъятными размерами и мерзейшим характером.
      — О чем ты? Я здесь интернетом не пользуюсь — времени нет.
      — А если я скажу, что пользуешься? Потому так мало и успеваешь, — ухмыльнулся Паша. — Как думаешь, кому наш Крейсер поверит?
      У меня слов не нашлось, чтобы ответить на такую наглость, и я мстительно швырнула в него ручкой. Паша с хохотом увернулся и шмыгнул за дверь.
      — Ну, ты подумай! — донесся из коридора его довольный голос. Я же осталась в некотором ошеломлении переваривать его заявление, машинально сканируя документы, страница за страницей.
      Угроза была не такой уж и пустяковой. Крейсерша, казалось, ненавидела всех людей поголовно, особенно своих молодых коллег. Девочка-секретарь, работающая в первой половине дня, уже сбежала от такой начальницы-самодурки. Мне бежать было некуда, приходилось сжимать зубы и улыбаться, идеально выполняя работу, чтобы придраться было не к чему.
      Пашу же Крейсерша наоборот выделяла, с его-то разрядом мастера спорта по подлизыванию. Если он начнет стучать, начальница даже доказательств не потребует: «Ой, Пашенька, я же все равно ничего не смыслю в этой вашей навороченной технике!».
      От мрачных мыслей я отвлеклась, только заметив, что сканирую договор по второму кругу. Выругавшись сквозь зубы, я придвинула к себе пачку счетов-фактур.
      С каждой минутой все сильнее разгорались гнев и обида — нервное напряжение, сковавшее меня с утра, наконец нашло выход. Цифры мелькали и расплывались перед глазами, я машинально вбивала данные о поставках, жалея себя и лелея злость на Пашу. В конце концов, меня начало потряхивать от едва сдерживаемой ярости, словно Крейсерша уже устроила мне разнос и отправила искать другую работу.
      С отвращением оттолкнув от себя последний бланк, я ринулась в интернет, уверенная, что терять уже нечего. Я всего лишь хотела обновить резюме и уже сейчас подыскать себе новое место, но детская, беспомощная обида и желание поквитаться заставили вбить в поисковую строку другие слова.
      Я ничего не могла сделать Паше, я никак не могла защититься от клеветы и шантажа — но болезненное чувство справедливости требовало сделать хоть что-то.
      На что опирается женщина, понимающая всю бездну своей слабости и беззащитности? На что она надеется, желая причинить боль тому, кто вне досягаемости? Что вспоминает?
      Сказки и суеверия, сплетни о приворотах и порчах, заговоры и ритуалы. Иногда мне кажется, что подлое мелочное ведовство у каждой женщины в крови.
      Заговор на богатство, приворот, отсушка, порча… Я мельком просматривала страницы в браузере и сразу удаляла их из истории, не желая облегчать Паше работу. То ли интуиция, то ли здравый смысл подсказывали — это всё не то: фальшь и наигранность ощущались в каждом слове. Я уже успела успокоиться и обозвать себя круглой дурой, когда наткнулась на небольшую статейку о магических свойствах бытовых предметов. Круги из соли, двенадцать ножей для превращения в волка, иглы, используемые и для проклятий, и для защиты от них — всё это было настолько похоже на сказки, что вызывало раздражение и тоску по детству одновременно.
      Я устало спрятала лицо в ладони. Вспышка злости прошла, и теперь мое желание проклясть Пашу казалось настолько глупым, что у меня щеки начали гореть от смущения. С усилием проведя по векам, я заставила себя успокоиться и завершить работу. Я и так потратила слишком много времени на какую-то чушь.
      Ровно в девять вечера я вышла из здания бизнес-центра, но маршрутки на остановке уже не было. Первые пять минут я верила, что она опаздывает, через десять заподозрила, что она уже уехала, а через двадцать — была свято уверена в этом. Сегодня словно всё обернулось против меня! На глаза снова навернулись слёзы, а ладони похолодели от бессильной злобы. И что мне делать? Разве что бежать к проспекту, надеясь поймать хоть какую-то маршрутку в мой район.
      Я решительно направилась к перекрёстку, почти срываясь на бег — скорее, в попытке согреться, чем в надежде успеть на маршрутку. Я уже смирилась с необходимостью идти домой пешком: не в первый раз. Больше было жаль не себя, а времени, которое я могла бы потратить с большей пользой, чем шляясь по неосвещенным улицам. Маршрут мне предстоял не из приятных: сначала безлюдный проспект, где еще проносились редкие автомобили, затем мост, два квартала по набережной или наискось через парк и — наконец — по лабиринту спального района, среди многоэтажек-близнецов.
      Может, Москва никогда не спит, но в нашем провинциальном городке после десяти часов ночи даже гопников не встретить. С наступлением непроглядной темноты, когда изломанные силуэты болезненных городских деревьев становятся подобны лесным монстрам, люди уступают город обитателям своих забытых страхов.
      От гопников хотя бы убежать можно. А вот от собственных мыслей — нет.
      На проспекте еще горели фонари, и тени голых деревьев казались хищными костлявыми лапами с длинными изломанными пальцами, готовыми сомкнуться вокруг моей тени. Под ногами чавкали бурые отсыревшие листья, лужи уже начали по краям обрастать хрупким черным ледком. Я непроизвольно замедлила шаг, пытаясь продлить самую спокойную часть пути, но тут же отвесила себе мысленный подзатыльник — и так доберусь до дома к полуночи!
      Через мост я почти бежала. Меня подгонял даже не ветер — осознание, что Марья дома одна. В памяти всплыл вчерашний ночной кошмар, и меня прошиб озноб. Предчувствие беды, нахлынувшее, словно волна, не желало меня покидать, и я бежала все быстрее и быстрее, пока по спине не заструился пот, хотя пальцы мои уже побелели от холода.
      Не раздумывая, я бросилась через парк, желая срезать дорогу и выгадать себе лишние десять минут, заставив себя забыть, что мимо него даже в полдень стараются не ходить. Пока я бежала по узким неровным дорожкам, меня не покидало ощущение взгляда в спину. Пару раз я останавливалась и напряженно оглядывалась, но темнота была абсолютно непроницаема для глаз. Зато все шорохи, днем совершенно неслышимые, сейчас звучали так отчётливо, что каждый раз я вздрагивала всем телом и вжимала голову в плечи. Я убеждала себя, что это всего лишь птицы молча слетают с ветвей.
      Но только после вчерашнего кошмара это меня не успокаивало.
      Когда в конце парка показались далекие огоньки окон жилых домов, я не выдержала и сорвалась на бег, оскальзываясь на влажной земле. Сразу же возникла уверенность, что меня преследуют, что монстр, который всю дорогу крался за мной, нагоняет огромными тяжелыми скачками, и его затхлое дыхание бьется мне в спину.
      Я пробежала насквозь несколько дворов, прежде чем перейти на шаг и отдышаться. Мне удалось убедить себя, что никто за мной не гонится, но чувство, что я непоправимо опаздываю, никуда не исчезло. Я выдохнула и снова пустилась бежать мимо длинных безликих зданий. Время ускользало, и никакие рациональные объяснения не могли меня успокоить.
      Ночь — вообще не время для рационального и логичного.
      С головой уйдя в свои переживания, я напрочь забыла о коварной кочке возле самого дома. Вернее, я о ней вспомнила, конечно… но уже после того, как полетела на землю. С тихим стоном села на асфальте, брезгливо отряхивая руки. Правая лодыжка пульсировала болью — кажется, вывихнула.
      Хотелось разрыдаться от несправедливости мира, выплакать все дневные обиды, всю накопившуюся усталость, но я загнала поглубже воющий всхлип и заставила себя отложить истерику. Не сидя же в грязи предаваться рефлексии?!
      Я медленно поднялась, стараясь не опираться на травмированную ногу, и заковыляла к подъезду. Пребывая в мрачной уверенности, что лифт не работает, я всё же нажала на кнопку вызова и была приятно удивлена, когда передо мной разъехались его дверцы. Еще приятнее я удивилась, когда спокойно доехала до своего этажа, даже нигде не застряв. Честно говоря, сегодня я уже была готова к любой беде.
      Как можно тише отперев входную дверь, я просочилась в квартиру. Подвернутая нога предательски норовила подогнуться, но я заставила себя доползти до комнаты, понимая, что если упаду на пол, то просто не найду сил подняться.
      Руки от холода совсем потеряли чувствительность, и мне не сразу удалось повернуть ручку двери. Петли предательски скрипнули, и я даже успела испугаться, что разбужу Марью, но…
      Но Марья не спала. Она стояла, покачиваясь, в центре комнаты, с неестественно прямой осанкой и безвольно обвисшими руками. Я не видела её лица, но почему-то была уверена, что глаза ее широко распахнуты, а зрачки расфокусированы. Она заторможено, как лунатик, сделала шаг к окну. А за окном…
      Ох!
      На карнизе сидела огромная птица, чуть ли не с десятилетнего ребенка размером. Редкие облезлые перья не скрывали тонкую пергаментную кожу, лопнувшую в нескольких местах и обнажившую сероватые кости. Черный клюв влажно блестел, его загнутый острый кончик почти касался стекла.
      Я не знаю, как эта тварь удерживалась на хлипком карнизе, прогибающемся даже под голубями. И как не оставляла следов от мощных когтей. Я уже не сомневалась, что именно этот монстр прилетал вчера ночью и следил за нашим сном.
      Птица распахнула клюв в беззвучном крике, но Марья услышала. Она крупно вздрогнула всем телом и потянулась распахнуть окно. Протестующе вскрикнув, я метнулась к сестре и, обхватив поперёк живота, оттащила от окна, чудом не дав ей дотянуться до створок. Боль в травмированной лодыжке отступила на второй план, а страх заглушил все остальные чувства.
      Под пристальным взглядом птицы я волокла несопротивляющуюся сестру к двери, с трудом выдыхая воздух через стиснутые зубы. До чего же она тяжелая! Разъелась на дармовых харчах, вот выгоню ее самостоятельно зарабатывать на хлеб, мигом похудеет! Неблагодарная лентяйка, костерила я в мыслях сестру, прижимая ее к себе все крепче и крепче. Понимала: стоит ее выпустить, и она снова с блаженной улыбкой сомнамбулы поковыляет к окну, навстречу к птице и смерти.
      Я старалась не поворачиваться к птице спиной, не спускала с нее напряженного взгляда. Казалось, стоит мне отвернуться, и она легко пролетит сквозь стекло, вцепится в безвольное тело Марьи и вырвет ее у меня из рук. Или сожрет тут же, при мне. Как бы не злила меня Марья, не выводила из себя, но я никому, никому не позволю причинить ей вред: защищать её — мой долг.
      Ненавистное слово колоколом отозвалось внутри, и травмированная нога подломилась. С гневным стоном я осела на пол, всё еще сжимая сестру. До двери оставалось меньше метра! Вот только сил мне не хватит ни чтобы встать, ни чтобы вытащить Марью.
      Во взгляде птицы смешались насмешка и торжество, словно мы обе уже оказались в её когтях: охота увенчалась успехом и началась не менее интересная игра с жертвой. Ну, мышки, сможете проскользнуть между острых когтей? Как далеко убежите, прежде чем тяжелый клюв опустится сверху, дробя черепные кости?
      Я сидела на холодном полу и тряслась от страха. Оглушительно громко тикали часы, но время не двигалось: даже пылинки в блеклых лучах уличных фонарей застыли посреди полета. Мой кошмарный сон ожил, и теперь его чёрный отчетливый силуэт казался реальнее меня самой. Но самым ужасным было не это.
      Обмякшая Марья спокойно лежала на моих руках, словно спала. Только взгляд её не отрывался от огромной птицы, и она улыбалась ей, улыбалась так, словно видела что-то невообразимо прекрасное и желанное.
      Я не знаю, сколько мы так просидели — под пристальным птичьим взглядом я не решилась пошевелить даже шеей, и тело, застывшее в напряженной, неудобной позе, намертво затекло. Я ощущала только мягкую ткань пижамы сестры под пальцами — я так сильно вцепилась в ее плечи, что утром на ее коже точно проступят синяки. Щеки холодили мерзкие слезы страха — неостановимые и мелкие.
      Я пыталась прочитать «Отче Наш», но каждый раз сбивалась после «царствие Твоё». Когда я с трудом выталкивала слова молитвы из горла, птица издевательски наклоняла голову, словно прислушивалась: что ты там бормочешь, мышка? Даже я тебя не слышу, разве услышит твой бог?
      Он не слышал, о да.