День рождения

Пятый десяток ворвался в Его жизнь бессонницей. День рождения Он не любил с детства. С того момента, как из семьи ушел отец. После этого Он еще несколько лет загадывал в Свой праздник, чтобы тот вернулся. Через два года понял: чудес не бывает, отцы не возвращаются, а этот один из 365 дней ничем не отличается от остальных. Разве что каждый год он приносит всё больше потерь. С чем Он подошел к пятому десятку? Похоронил родителей, дважды и Сам чудом не оказался на кладбище, «отписал» родную дочь чужому дяде в Америку, подарил квартиру нелюбимой жене, и, наконец, не смог удержать женщину, с которой мог быть по-настоящему счастлив. Пятый десяток Он встретил один в съемной квартире, смоля одну за другой, закусывая сигаретный дым солеными огурцами с консервами, сочувствуя главным героям «Челночниц» и созерцая мир в ожидании проплывающего мимо трупа врага. Бывший враг в лице Павловой не заставил себя ждать, нарушив Его ставшее привычным за время бесконечного больничного состояния неопределенности. Смахнув слезу жалости к самому себе, Он стал заметать следы утреннего преступления: спрятал пепельницу и убрал с «праздничного» стола останки своего «пиршества». Павлова, конечно, женщина неплохая, порой очень даже компанейская (особенно, когда выпьет), но за неделю до выхода на работу не хотелось, чтобы Она видела Его в таком состоянии. Но как Он не хорохорился, переступившая в восемь утра порог квартиры начальница, таки заметила Его «запущенность». Озвученное Павловой предложение в первую секунду показалось Ему бредовым. Ну, какой из него зам? Хозяйственные вопросы вселяли в Него тоску, до денег Его бы точно не допустили (да и зачем они Ему), а сидеть и перебирать бумажки – и не врачи могут. - У Вас что - нет никаких амбиций? Вы до конца жизни так и хотите быть рядовым хирургом? Может, Вы наконец соберетесь и докажете Марине Владимировне, что Вы на что-то способны? – слушать это, мягко говоря, Ему было неприятно. Он сам всё понимал. И про рядового хирурга, и в особенности про Марину Владимировну. И не то, чтобы у Него совсем уж не было амбиций. Он вон даже готов был, чтобы всю жизнь не мыкаться от зарплаты до зарплаты, пойти на повышение к Звягинцеву. Но как-то привык делать то, что у Него получается лучше всего. Если это лучше всего - «резать и кромсать», значит, нужно «резать и кромсать». Чтобы потом собранные и зашитые могли прожить долгую и счастливую жизнь. Пообещав подумать, и, получив для ускорения мыслительных процессов символ новой жизни – запонки, Он закрыл за Павловой дверь и тяжело вздохнул. Мариной Владимировной Его в это день корила не только бывшая-будущая начальница. Мысли о жене и так не давали Ему покоя, но почему-то именно в этот день и свои, и чужие решили организовать Ему настоящую казнь. Сначала Нина настойчиво поинтересовалась, будет ли Он бороться за свою бабу, потом сомнительная журналистка с телеканала «Жизнь» устроила допрос с пристрастием, думал ли Он о близких, решившись на взрывоопасную операцию. Конечно, им легко говорить. Бороться, сражаться, доказывать… Он знал Ее слишком хорошо. И это, признаться, иногда мешало. Всё зашло слишком далеко. Здесь уже не отделаешься чистосердечным «прости» и розой за пазухой. «Поступки, Олег Михайлович, поступки!». Он готов был признать, что тогда, в реанимационной палате, Он перегнул палку. Но плана признания, выраженного в этих самых поступках, у Него не было. Он дал Ей время немного остыть, пожить без Него, и потом планировал шаг за шагом отвоевывать эти метры, сантиметры и миллиметры до Ее сердца. Верить в озвученный сгоряча «развод» Он не хотел. Он не снимал кольцо с безымянного пальца, не разбирал зимние вещи, не отдавал Ей свои ключи от Их квартиры и дал Ей ключи от чужой. Его грели эти мелочи. Отбери что-то одно и тонкая нить, которая Их по-прежнему незримо соединяла, порвется. И тогда всё… Она же убеждала себя, что верит в озвученный сгоряча «развод». Пыталась возвести разум выше сердца. Кости без последствий не срастаются, а их хозяева не меняются. Компрессионный перелом шейного отдела позвоночника по уму должен привести к параличу, а по сердцу… Сердце Она выключала теперь даже на работе. - Да не встанет она, - убеждала Она переживающего за медсестру из дома престарелых Салама. - Ну, если только чудом. Ты видел объем повреждений… Зачем давать несчастной женщине и ее доходягам иллюзорную надежду. Ум настаивал: на Ее практике после таких травм не вставал никто, да и Шейман подтвердил ее умозаключение. Умерла так умерла. - Вы так раньше никогда не отрезали, - не узнавал Ее Салам. - Вы всегда давали шанс пациенту. Сами знаете, без чудес у нас никак. - А я теперь в чудеса не верю, Саламчик, - сказала Она. - И да, я отрезаю там, где бессмысленно собирать и зашивать. Также и с Ним, как с этим позвонком. Надеяться на чудо, когда разум повторяет, что ничего не изменится. Отрезать, как бы ни было больно, и пытаться жить дальше. Но как? - Я зайду к ней завтра. Буду наблюдать, - уже уходя, бросила Она. В конце концов, Она же всегда давала шанс пациенту. Вечером, проходя мимо реанимационной палаты, она увидела Салама, колдующего над медсестрой. По его счастливой улыбке поняла, что ему удалось обнаружить чувствительность. Значит, ошиблась, - развела Она руками. Все-таки есть в этой жизни место чуду. Разум задумался, сердце зааплодировало. Вспомнив, что у Ее «чуда», обладавшего волшебной способностью попадать во все ЧП в пределах и за пределами МКАДа, сегодня День рождения, Она уже готова была набрать Его номер, чтобы поздравить. Но передумала. В конце концов, Она же всегда давала шанс пациенту. Сев в машину, Она направилась в сторону Его дома. За эти месяцы Она привыкла к этой дороге. После того, как Его выписали из «Склифа» Она приезжала к нему несколько раз в неделю: привозила продукты, помогала по дому. Во-первых, Она – врач. Во-вторых, - нейрохируг. А в-третьих, кто, если не Она. Вот и сегодня, заскочив по пути в магазин, Она направилась к Нему. Между тем Он с Куликовым под аккомпанемент водки и «Доширака» увлеченно обсуждал гнойный абсцесс печени горе-фотографа. Он был рад другу. Ему не хотелось оставаться в этот вечер одному, а принесенные из «Склифа» снимки обдавали теплом. Кому-то Он все-таки нужен. Долгое воздержание от алкоголя дало о себе знать. Спрятав в глобус остатки водки, Он перешел, на Его взгляд, к главному. Он не то чтобы хотел посоветоваться, но реакция Куликова была Ему интересна. Услышав о замзавотделения Куликов предсказуемо повеселел. - Чё ты ржешь-то? - беззаботный вечер отступал, вновь возвращая Его в гнетущую реальность. - Чем тебе не повод, чтобы стать более серьезным человеком, повзрослевшим… Это лучше чем гранаты голыми руками таскать. Это было похоже на самобичевание… Сергей, почувствовав настроение друга, вмиг переменился. - Ольга считает, что ты тогда о Маринке вообще не подумал, - Куликов решил в этот день заколотить последний гвоздь в крышку Его гроба. - А меня благодарила, что не полез. Я уж не стал уточнять, что ты у меня перед самым носом дверь заблокировал. Он опустил глаза и глубоко вздохнул. Воспоминания о том дне не хотели затихать. Возвращаясь к нему с каждым разом с новой силой, они обрастали новыми оттенками и обстоятельствами. И в них Он не видел себя Героем. - Ну чего у вас как, с Маринкой-то? – спросил Куликов. - Да никак, - взглянул Он исподлобья и обреченно махнул рукой. Никак между тем открывала дверь и затаскивала праздничные пакеты в квартиру. - Опа! Нежданчик! - Он в тот же миг напялил привычную маску клоуна и скрестил руки на груди, чтобы не выдать своих истинных эмоций. Он был рад Ее видеть, Ему было приятно, что Она помнит. Помнит о том, о чем не помнят Его лучшие друзья. И неважно, что речь идет о празднике, который для Него ничего не значит. - А я смотрю день рождения в самом разгаре. Лови! - бросила Она ему букет цветов и привычно стала разбирать купленные продукты. - Поминальный? - в лучших традициях Брагина отшутился Он. Куликов, понимая, что он здесь лишний, засобирался домой. - Может, вы хотите по-семейному, «тыдыщ, тыдыщ», - начал Он. - Какой «тыдыщ, тыдыщ на пятом десятке. Всё уже, - отшутился Брагин. - Куликов, я всё слышу. Никакого «тыдыщ, тыдыщ». Дружеский ужин. Сиди, - крикнула из комнаты Она, понимая, что разговора сегодня все равно не получится. - Слышал? Дружеский ужин… - расстроено произнес Он и отбросил букет. Поминки по совместной жизни Он пока устраивать не планировал. Оставаться с Ней просто друзьями - тоже. Дабы завершить «изжогу-пати», Она поставила на плиту «нормальный» ужин и на пять минут прилегла. День выдался сложный. Она и не заметила, как уснула. - Марин, пока! – попрощался с Ней Куликов. - Пускай спит, не буди, - остановил Он его. Ему хотелось, чтобы Она осталась. Сегодня. В Его нелюбимый праздник. Тихо прикрыв за другом дверь, проходя мимо комнаты, Он взглянул на Нее. Предложение Павловой, которое еще утром казалось Ему противоестественным, сейчас заиграло новыми красками. Она точно оценит. А значит, можно потерпеть, поломать себя. - Ирина Алексеевна! Я согласен! – с каждой фразой приходило понимание, что Его решение – верное. Ему стало легче. Немного, но легче. Это был первый шаг Его плана, облаченного в поступки. На миг остановившись на пороге комнаты, Он улыбнулся. Он скучал по Ней. Он все это время дико скучал по Ней. Аккуратно укрыв одеялом, Он, воспользовавшись Ее шестичасовой операцией, обнял Ее. Ее запах кружил голову сильнее, чем недавно принятый алкоголь. Впервые за долгое время Он почувствовал себя «дома». Она проснулась ночью. Оценив обстановку и смахнув остатки сна, начала готовиться к капитуляции. Так просто сдаваться Она не собиралась. Разум, проснувшийся раньше сердца, упрямо напоминал о разводе. Осторожно взяла с тумбочки ключи от квартиры, сумку и вынесла в коридор туфли. Чтобы не проснулся. А то, глядишь, проснется сердце. И чёрт знает, чем все это закончится…