Интерпретация близости

      Родители отреагировали плохо. Алоис не то, чтобы ожидал чего-то другого, но всё-таки надеялся, что они вспомнят, что жертвой он был, а не являлся ей сейчас. Но всё было ещё хуже, чем он предполагал. Мать выглядела так, будто он уже умер, она побледнела, затряслась. Отец смотрел на него так, словно он сделал что-то вопиющее, хотя вины Транси в происходящем не было, разве только в том, что он выжил в прошлый раз. Алоис хотел, чтобы рядом с ним был Фаустус, но тот отказался, сославшись на дела. Транси подозревал, что Клод просто не хотел видеться с его отцом. Что ж, это было справедливо. В прошлый раз это почти закончилось дракой. Почти. В действительности же Арнольд ненавидел Фаустуса из-за ориентации Алоиса, новость о которой произвела на старшего Транси неизгладимое впечатление. И всё это время Клод являлся психоаналитиком Алоиса, за которого Арнольд платил. Очевидно, какой вывод сделал старший Транси: либо Фаустус шарлатан, раз пропустил в Джиме столь явный изъян и отказался лечить его, либо ещё хуже — он сам был педерастом.       Ханна не отходила от него весь вечер, гладила по руке, всё время спрашивала, не хочет ли он поесть. Арнольд смотрел на сына волком и периодически выглядывал из окна, будто маньяк мог прятаться в кустах и старший Транси его непременно заметит и спугнёт как нашкодившего подростка, попытавшегося взорвать петарду.       Лёг за полночь и долго крутился. То жарко ему было, то холодно, то казалось, что под окнами кто-то ходил. Открыть раму не решился, всё ему чудилось, что Ритор подстерегает. Забросит в окно зажигательную смесь и не будет больше у следственных органов ни одного свидетеля. «Свидетеля чего? — спрашивал он себя, — Ты же ничего не видел. Ты видел ровно столько, сколько он позволил увидеть. И ты ведь на самом деле ни черта не помнишь». Правда была в том, что его воспоминания представляли собой обрывочные кадры, а выяснилось это не сразу. Долгое время Алоис был уверен, что помнил всё. Ему казалось, что каждый день, каждый час и каждая минута, проведённые в подвале — это навеки заклеймённое в воспоминании мгновение. На самом же деле, даже страх и боль забывались, а возможно и не запоминались вовсе. Сейчас прошлое ему казалось смазанным тёмным пятном, а сам Ритор — призрачным кукольником, который ловко манипулировал его воспоминаниями и даже мнением относительно себя. Каков на самом деле был человек, который похитил его? Жестоким? Да, возможно. Но ведь он плохо помнил, а то, что он помнил… Что из этого было правдой? Правила, за которые его отчитывали и унижали? Разговоры о том, что он никому не нужен? О том, что ему лучше было бы умереть или… Нет, разговоры о том, что лучше было бы умереть его родителям. Вот, что было правдой. Но во всём этом было что-то ещё, чего он не помнил и что боялся вспомнить.       Когда начало светать, он всё-таки открыл окно, потому что невыносимо хотел спать, ему было плевать в этот момент и на Ритора, и даже на конец света, если бы тот случился. Скинув с себя мокрую футболку, он лёг в одних пижамных штанах и, накрывшись тонким пледом, наконец, заснул.       Мерное покачивание сообщило ему, что он не был прикован к своей постели. Теперь уже, правда, матрасе. Этот человек, как именовал его про себя Джим, наказал его, сказав, что собаке положена конура и подстилка. Это случилось практически сразу, после того, как он позорно обоссался, когда маньяк пообещал, что убьёт его мать, если Джим будет себя плохо вести. Страх за живого человека, собственная ответственность за смерть так сильно напугали его, что он даже не понял, как между ног стало мокро и тепло. Чуткий нос этого человека распознал произошедшее быстрее, чем он почувствовал. Сжав горло мальчишки, он отшвырнул его к стене. Джим понял, что к стене, потому что почувствовал сильный удар и рывок в районе ноги, цепь натянулась, и щиколотка больно запульсировала и всё-таки это было ничто по сравнению с его головой. Джим громко клацнул зубами, чуть не откусив себе при этом язык.       — Маленькая дрянь! Я говорил тебе, чтобы ты терпел! — Транси всхлипнул, он бы терпел, правда, терпел, он ведь старался. Так старался. Ногу освободили, а следом жёсткая рука в перчатке схватила его за волосы, потащила к тому месту, где его пытали ранее. По крайней мере, Джим ощущал ногами холодный кафель. Транси испугался, что и в этот раз его заставят глотать воду из шланга, но нет, мощная струя ледяной воды была направлена на его промежность и долго била туда, пока он не скорчился от боли. Тогда чужие пальцы вывернули его из штанов, и новый поток воды пришёлся уже по оголённому участку кожи. Транси, покрытый мурашками, стучащий зубами, сжался, прикрывая голову руками и прижимая ноги к груди.       — Встань, — потребовал голос.       — Я… я н-не м-могу, — ответил Джим, у него зуб на зуб не попадал.       — Я сказал, чтобы ты встал, — хлёсткая пощёчина отрезвила Транси. Он всхлипнул и встал, облокачиваясь на правую руку и пытаясь нащупать левой стену. Острый меткий ботинок пнул его под рёбра и Джим повалился на кафель, в кровь разбивая подбородок. Челюсть опалило огнём боли. Он замычал, следом пришло осознание, что правый локоть он также повредил и, возможно, ничуть не меньше, чем подбородок. Часто дыша и жмурясь от боли, он попытался ползти, даже не понимая, зачем это делал. Новый удар пробил в нём дыру, через которую, кажется, вытекла вся его душа, вместе со страхом и кровью.       — Дерьма кусок! — его резко подняли и отвесили пощёчину. У его пленителя было сегодня явно плохое настроение. — Ты будешь ещё ныть? — Транси затрясли как тряпичную куклу. Во рту был привкус крови и Джим чувствовал, что с его подбородка капало. — Отвечай!       — Нет! — отчаянно сказал он, с трудом соображая, какой ответ устроил бы этого человека. Какое-то время было тихо, только слышно было, как капала вода. Его лицо мяли, поворачивая так и эдак. Джим, зажмурившись, хотя в этом не было никакой надобности, повязка всё ещё была на нём, плакал. Он не всхлипывал и не задыхался, слёзы текли сами собой.       Громкий настойчивый звук заставил открыть глаза. Он сел, пытаясь понять, откуда шёл этот неприятный звонок и догадался наклониться и опустить руку к полу. Телефон извещал о том, что время, отведённое для сна, закончено. Очередной виток невыносимого дня вновь вторгся в сознание. «Господи, если всё так продолжиться… — подумал он, вновь ощущая тот самый липкий страх от собственных мыслей о самоубийстве, — тогда лучше закончить всё прямо сейчас. Можно превысить дозу собственных успокоительных и… Да, только у тебя их нет, кончились. За рецептом опять не сходил».       Он закрыл лицо руками и потёр его, пытаясь согнать остатки сна. Внизу были слышны шаги матери, едва ощутимо пахло кофе. Уж кто-кто, а Ханна утром без крепкого напитка не могла. Отец тоже… «Опять сейчас начнётся», — подумал Алоис и встал с постели. Встречаться с Арнольдом не хотелось. Однако с тех пор как Транси трусливо вернулся в «родное гнездо», сбежав из кампуса, он был вынужден считаться с отцом, точнее с его мнением о себе. Не самым лестным. Псих и педик — самые ласковые из прозвищ.        «Ты продержался в кампусе год, — вопило сознание. — Если бы ты не был таким кретином, ты бы сейчас был в своей уютной коморке, а на кухне была бы не мать и отец, а пара студентов с головной болью, пускающих кольца дыма в окно, а на столе лежала бы пара пачек чипсов с пустыми пакетами из-под фастфуда и пиццы». Перспектива была не особо приятной, но безымянным студентам до Транси не было никакого дела. Они бы не стали поучать, они сами уже невероятно устали от поучений своих родителей и чаще всего просто курили. Ванная комната на втором этаже не работала уже несколько дней, труба слива засорились и ни один из них так и не озаботился тем, чтобы вызвать ремонтника. Арнольд говорил, что ублюдки слишком дорого берут и что он сам починит. Починит. Этот обрюзгший осунувшийся лысеющий мудак уже давно не мог справиться с собственным членом: не мог попасть в дырку унитаза, поэтому неизменно, обоссав всё вокруг, прищуривал свои подслеповатые глазки и цокал языком. «И в этот раз не удалось», — думал он, а потом шёл мыть руки и забывал об оплошности. Эту оплошность потом отмывала Ханна, засохшие пятна мочи с налипшей на ней пылью были отвратительны. А жирный боров продолжал войну за точный прицел, всё припоминая, каким метким был в шестнадцать лет. Вряд ли бы Арнольд при своём весе вообще мог поместиться под раковиной, с его одышкой, он с трудом справлялся с собственными кроссовками, которые не завязывал. Иногда Алоис не верил, что этот человек был его отцом.       — Дорогой, ты уже встал, — сказала Ханна, когда он вялый вышел на кухню. Она поцеловала его в щёку, и тут же шлейф Гермес окутал его, напоминая, что за время, пока она его так приветствовала каждое утро, прошло много лет.       — А отец уехал? — спросил он с надеждой.       — Да, — ответила мать, как показалось Алоису, с облегчением. Она улыбнулась и кивнула на обеденный стол. — Умывайся, я как раз на двоих сварила.       Транси поплёлся в ванну, где выдавил пасту на щётку и засунул в рот. Вяло поводив ей по зубам, он выплюнул пасту, прополоскал рот. Лицо было опухшим, неприятным, сказывалась бессонница, а потом снова этот кошмар о прошлом. Нет, нужно было идти к врачу. Клод прав. Он так с ума сойдёт. Никакого Ритора не нужно, чтобы довести его. После такого сна он сам в петлю залезет. Пока он умывался, Ханна успела переодеться. Его мать была как торнадо. Все её дела делались быстро и чётко. Правда, уверенность эта таяла, стоило рядом с ней появиться Арнольду. Ханна вмиг тускнела, теряла решительность, и, кажется, только и думала, как угодить мужу. Алоис ненавидел отца за это, за тиранию, которую вроде бы никогда не проявлял явно, но которая определённо существовала между ними. До встречи с отцом, насколько младший Транси знал, опять-таки со слов отца, у его матери было множество мужчин. И ко всем ним Арнольд ревновал её до сих пор. Иногда из его пьяного трёпа можно было услышать, что такая шалава как Ханна, только и могла произвести на свет ублюдочного педераста вроде Алоиса. Младший Транси однажды не выдержал и влепил Арнольду пощёчину. Он был готов к тому, что отец распустит с ним руки. Нет. Не произошло вообще ничего. Арнольд лишь сказал, что он жалкий и слабый педик, раз врезать нормально не может, а бьёт как баба.       — Куда ты сегодня? — спросил Алоис, смотря прямо на вырез матери, которая, заметив его взгляд, тут же поправила декольте и выразительно посмотрела на Транси.       — У меня встреча. Джена сказала, что ей может понадобиться дизайнер, вот я и… — она смешалась.       — Это же замечательно, — сказал Алоис искренне. — Ты же давно хотела вернуться к работе.       — Да но… — Ханна отставила кружку и серьёзно посмотрела на Транси. — Я боюсь за тебя, Джимми, — Транси передёрнуло. — Извини, — тут же сказала мать, поняв, что оговорилась. — Я буду на работе, не буду знать, где ты, в то время как этот… Боже, — она спрятала лицо в руках. — Хоть бы его поймали.       — Мам, всё будет хорошо, ну ты чего? — Транси сжал её руку, но видя, что это не помогает, встал и подошёл к ней, сжимая в объятиях. Ханна уткнулась в его живот и тихо всхлипнула.       — Возможно, что он уже следит за домом, или ещё хуже…       — Всё будет хорошо, — пообещал ей Алоис. — Серьёзно. Я уверен, что его поймают, — сказал Транси, уверенный только в том, что отныне будет ходить, оборачиваясь. — Это, в самом деле, неважная причина, чтобы отказываться от работы.       — Я ещё не знаю, как сказать отцу.       — Вот уж о чём точно не нужно думать, так это о нём, — сказал Транси ядовито. Ханна отпустила его, улыбнулась. Потом поднялась к себе, поправить макияж. Когда она вернулась, Транси успел допить свой кофе и теперь вяло смотрел перед собой.       — Возможно, что я не смогу потянуть проект, мои навыки… — Алоис улыбнулся и, подойдя к матери, поцеловал её в щёку, как делал, когда был совсем маленький, желая ободрить её.       — У тебя всё получится, — сказал он уверенно.

* * *

      Фредерик отключился и положил трубку на стол. Потянулся в кресле, разминая затёкшие мышцы. Ночь без сна давала о себе знать. Пометив в ежедневнике встречу, он взял трубку стационарного телефона и набрал внутренний номер сто четыре, принадлежавший инспектору Дэвису. Дэвис ответил не сразу. Некоторое время Фредерик тупо смотрел в монитор, пытаясь вспомнить, зачем открыл базу учёта преступников. Сортируя бесконечный список имён по алфавиту, проматывая его вниз, старший инспектор вспомнил, что хотел посмотреть личное дело Томми, который в свои двенадцать успел один раз попасть в полицию за кражу в магазине.       — Слушаю, — ответил хриплый голос Дэвиса.       — Как там отдел профилирования? Есть новости?       — Работают, — отозвался инспектор.       — Артур, они уже второй день работают, мне нужно знать, он это или нет.       — Вы же знаете, что портрет неоднозначный, — оправдывался инспектор. — Они до конца не были уверены и в прошлый раз.       — Чёрте что, — вздохнул Абберлейн, растирая лоб и раздражённо морщась.       — Может привлечь со стороны? В прошлый раз вы, кажется, говорили, полиции, помогал психиатр со стороны, его профиль был психоанализ?       — Нет, — ответил Фредерик, припоминая, что действительно когда-то работал в паре с человеком не из их отдела. — Просто практикующий психиатр. Тогда привлекалось несколько специалистов.       — Вы виделись с предыдущей жертвой?       — К сожалению, мельком, но и того, что он сказал достаточно, чтобы понять, что у нас опять ничего нет. Что по поводу камер?       — Никаких зацепок. Фургон, как и в прошлый раз, был куплен без документов. Владелец предусмотрительно заявил об угоне.       — Какие-то новые приметы? — с надеждой спросил Фредерик.       — Все, как и раньше, средний рост, тёмная одежда, очки и кепка. По говору англичанин. Никаких особых примет нет. Фоторобот уже составляем.       — Хорошо, а следы в фургоне?       — Никаких. Всё тщательно вымыто. Объездили все ближайшие мойки, фургон нигде не вспомнили, тоже с камерами. Если он мыл его сам, то он довольно скрупулёзный и аккуратный тип.       — Ты это отделу профилирования скажи, — ответил Абберлейн недовольно и положил трубку.       Обнаружив, что кофе кончился, Фредерик встал, ещё раз потянулся. На небольшой кухне для сотрудников собралась компания: Салли Брукс — констебль, Боб Росс — ненавидимый Абберлейном инспектор, специализирующийся по домашнему насилию. Сам Росс явно выбрал свою сферу деятельности, основываясь на своих нездоровых предпочтениях. При виде хорошеньких женщин, Джордж довольно часто откалывал неприличные шутки и пошло заигрывал, за что уже не раз получал выговоры. У него была ненормальная тяга к смакованию подробностей каждого своего дела. Также тут были: Ричард Келли, Джош Хант и Джефри Оуэн — все трое пришли в полицию вместе и довольно быстро сдружились. К отделу уголовного розыска (CID) они имели косвенное отношение. Дело было в том, что полицейский участок Ноттингема был довольно мал, и поэтому в CID было не так много сотрудников. Более того для того, чтобы попасть в элитарный список детективов, могущих заниматься всеми видами преступлений, нужно было сдать экзамен, при этом работы было меньше, а платили почти также. Ничего, кроме словесного почёта инспектора-детектива не ждало. Поэтому в полицейском участке для работы с уголовной преступностью часто привлекались сотрудники, не относящиеся к отделу CID.       — Доброе утро, — сказал Ричард, первый увидевший Фредерика, входящим в кухню, огороженную стеклянным каркасом.       — Доброе утро, — ответил не особенно бодро главный инспектор, кивая и остальным коллегам.       — Слышал, ваш старый знакомый опять шалит, мистер Абберлейн, — улыбка Бобби была широкой и какой-то неестественной.       — Главный инспектор, — ответил ледяным тоном Фредерик, — а касательно старого знакомого, это не вашего ума дело, — Абберлейн подошёл к кофе-машине, вынул крафт-вкладыш, до краёв переполненный кофейной гущей. Мужчина недовольно посмотрел на собравшихся. — Какого чёрта опять кто-то не соблюдает пропорции?       — Это я, — ответил Бобби, улыбаясь самой из очаровательных улыбок. — Люблю, знаете ли, покрепче.       — А почему не убираете за собой?       — Забываю.       — Постарайтесь не забывать, — приказным тоном сказал Фредерик, с отвращением выбрасывая кулёк и кладя в него новый.       — Извините, главный инспектор, — ответил Росс, на чьём лице не было ни раскаяния, ни хоть сколь-нибудь правдоподобной почтительности. Абберлейн прекрасно знал, что Бобби Росс провалил и не раз тест на психологическое соответствие. Он мог бы когда-то попасть в команду Фредерика, а потом удачно подвинуть его, поскольку Бобби имел весьма неплохие связи, но его остановил дурацкий тест по психологии, выявивший у него тревожные черты личности, такие как: слабый самоконтроль, эмоциональная чёрствость и склонность к садизму. Конечно, результаты повлияли и на его нынешнюю работу, его отправили к психологу, после чего Росс вновь подал заявление на зачисление в CID. И вновь неудача. Таким образом, Фредерик был избавлен от ненужного сотрудника, а Бобби получил повод для того, чтобы ненавидеть своего так и несостоявшегося начальника. Впрочем, причин для ненависти на самом деле не было, просто Россу до одури хотелось заниматься чем-то действительно серьёзным, а он в большинстве своём работал с жертвами домашнего насилия, к которым не испытывал ни жалости, ни сочувствия.       Фредерик окинул Росса уничтожающим взглядом и, дождавшись кофе, покинул кухню. Он слышал, как Салли сочувственно говорила о том, что не пойманный Абберлейном похититель вновь начал охоту. За это Фредерик ненавидел констебля едва ли не больше Бобби Росса. Когда он дошёл до своего кабинета, снаружи его ожидал Райли.       — Натравил на меня своего сосунка, — сказал тот раздражённо, — а сам ушёл кофе пить.       — Умница Дэвис, объявлю ему благодарность.       — Далась ему твоя благодарность, — сказал Пол с сарказмом. — Лучше выходной ему дай, всё лучше, чем будет тут болтаться и отрывать от дел.       — Каких дел? Два дня уже резину тянешь. Что с портретом?       — То же, что и раньше, — Пол и Фредерик зашли в кабинет. Пол без стеснения занял небольшой диван, на котором Абберлейн иногда ночевал. Сам Фред устроился в своём рабочем кресле, попивая кофе. Райли передал ему планшет с бумагами.       — Всё ещё думаешь, что он садист? — спросил Фредерик рассеянно, пролистав несколько страниц.       — По крайней мере, психологический, но у него явно есть и другие наклонности.       — Ни на одной жертве не было следов сексуального насилия, — покачал головой главный инспектор.       — Практически, — возразил Пол. — Практически не было. Если ты не помнишь, у Тома были синяки в области бёдер.       — Без проникновения. И не было следов спермы. А все полученные травмы были тщательно залечены.       — Что может указывать на то, что Ритор имеет минимальные знания в области медицины. В любом случае интеллектуальное насилие так же эффективно, как и физическое. Конечно, он бы добился больших результатов, чередуя попеременно одно и другое… — сказал Райли задумчиво. — Я бы на его месте так и поступил.       Фредерик выразительно посмотрел на Райли.       — Что? — развёл руками Пол. — Это только мысли вслух.       — Чего он добивался? — спросил Абберлейн спустя некоторое время.       — Не думаю, что всё дело в удовольствии, — сказал Райли. — Хотя и в нём тоже.       — Тогда в чём?       — Думаю, причина, по которой он выжидал столько времени, это ожидание результата своего влияния. И это может быть единственной же причиной, почему он отпустил обеих жертв. Маньяки так не поступают — не отпускают своих жертв. Скорее всего, он ждал их превращения. Смотрел, как бабочка вылупится из кокона.       — Тогда Томми был убит не просто так? — Пол кивнул. — Но что это? Награда или наказание?       — Насколько помню, Том был очень популярен сразу после того, как его нашли. Ритору могло это не понравиться. И я его понимаю, эти шоу… Они были отвратительны.       — Я ни одного не смотрел, — признался Фредерик.       — Вот и посмотри на досуге, — посоветовал Райли. — Знатным поганцем был этот Том.

* * *

      Алоис не был на Квин-стрит уже несколько месяцев. Позвонив Смит, он услышал голос её секретарши, и та довольно скоро нашла ему время. Была очень вежлива и, кажется, даже была рада слышать его. Ноги сами собой привели его к остановке, где останавливался Калвертон и уже через полчаса он был на Парламент-стрит. Казалось странным, что он не был здесь так давно, а фактически сменились только вывески с рекламой. В остальном здесь не произошло никаких изменений. Транси с хорошо знакомым чувством неприятной дрожи внутри шагнул на тротуар. Напротив также располагался магазин Коуп, в витрине которого были выставлены часы. Когда Алоису в прошлом особенно сильно не хотелось идти к своему психотерапевту, он подолгу стоял и рассматривал их, раздумывая о том, что придёт время, и он купит себе если не все, то очень многие. «Время прошло, а часы у меня одни», — с иронией подумал Транси, переходя дорогу и приближаясь к магазину. Фирма Коуп была известна в Ноттингеме с 1845 года, в то время она выпускала башенные часы. Теперь же фирма была выкуплена, однако знаковое имя Коупов до сих пор занимало центральную вывеску.       Подойдя к начищенной витрине, Транси убедился, что когда-то поразившие его Audemars Piguet по-прежнему не уступали лидерства остальным. «Хотя я бы никогда не смог на них заработать, стоило остаться на работе», — хмуро подумал он и пошёл по Квин-стрит, сворачивающую влево петлёй и уходящую в Кинг-стрит. Алоис вспомнил как впервые был здесь с матерью, а потом чаще один, пока, наконец, четыре месяца назад не перестал ходить вовсе. Час терапии почти всегда проходил в гнетущей атмосфере допроса, потом он превратился в неприятную обязанность, ещё позже в привычку. С Клодом они дошли до стадии благоговения. Оно-то и уничтожило, в конце концов, всё то, что он себе придумал. Как и все подростки Алоис был максималистом и никогда бы не признался даже себе, что также являлся безнадёжным романтиком. Ему бы хватало и того, что Фаустус просто виделся с ним, беседуя о чём угодно. В голове Алоиса это представлялось чем-то восхитительным, возвышенным. И главное, они бы были равны друг другу. И не только потому, что скинули бы с себя маски психотерапевта и врача, нет. Они бы были равны в другом, более личном плане. Транси остро чувствовал свою неполноценность рядом с Фаустусом. Клод переставлялся ему блестящим собеседником, а сам Джим был нескладным, некрасноречивым уже не подростком, но ещё не мужчиной.       Сейчас от прошлых переживаний, которые он испытывал когда-то к Фаустусу, становилось стыдно, от всех тех глупостей, которые он успел ему наговорить. Само чувство не прошло, но превратилось в нечто иное. Тогда оно ныло, изводило его и заставляло раз за разом обращать на себя внимание, заставляло сравнивать каждого мужчину, который ему встречался, с эталоном — с Клодом. Сейчас оно поистёрлось и превратилось в данность. Оно не мучило, а стало частью его личности. Жаль, что ему приходилось вновь встретиться с ним, а не раз и навсегда оставить в памяти как идеал, который никогда не будет достижим. Возраст часто портил людей в глазах тех, кто на них смотрел. И Транси не хотел, чтобы годы, которые он прожил отдельно от Клода, вдруг показали его настоящего и испортили то хорошее, что у Алоиса было.       Войдя в арку, Транси посмотрел на дверь, скрывающую множество офисов небольших частных компаний, и тут же отыскал знакомую фамилию Смит с зазубренным номером кабинета — тридцать восемь. Алоис нажал один раз, и в ответ раздался мелодичный звон, следом послышался пищащий звук и дверь открылась. Очевидно, секретарь не стал ждать каких-то разъяснений от него. Широкая лестница была застелена дорожкой, её мраморная балюстрада викторианского периода оканчивалась небольшими постаментами, на которых стояли узорчатые вазы, почти не видные из-за зелёных листьев. Алоис помнил, что когда приходил сюда ранее, эти каменные кубы были украшены карликовыми розами. Сейчас же это были растения с крупными сочными листьями. Их уже давно стоило пересадить, но почему-то они всё ещё ютились в тесных горшках.       Транси поднялся на второй этаж и без труда нашёл необходимую дверь. Зайдя внутрь, он увидел Лиззи Мидфорд — ту самую вежливую девушку, с которой разговаривал накануне. Лиззи всегда была добра к нему, а может, это было в её природе, и она была благосклонна ко всем пациентам.       — Здравствуйте, — неловко поздоровался Алоис, ощущая смущение, идущее откуда-то изнутри. Почему-то хорошенькие девушки всегда его нервировали, хоть и не волновали в чувственном и, тем более, сексуальном плане.       — Здравствуйте, мистер Транси, — сказала Мидфорд. — Проходите, мисс Смит вас ждёт.       Транси вошёл в небольшую белую дверь, с врезанными в неё украшательствами и понял, что всего за секунду, кажется, успел изучить её всю. Это был плохой знак. Очень плохой. Это означало, что он категорически не был готов к терапии, точнее к тому, чтобы его мозги подвергались препарированию.       — А я всё ждала, когда вы ко мне вернётесь, Алоис, — Смит улыбнулась и приглашающе кивнула в кресло. Транси немного помялся на пороге и всё-таки прошёл внутрь, садясь в ненавистное кресло и смотря на терапевта как на неизбежное зло. — Почему вы пропустили столько сеансов? — мягко спросила психотерапевт. Алоис упёрся взглядом в её грудь и понял, что уже видел сегодня нечто похожее. Ах да, его мать… Грудь Смит была меньше, но нельзя было сказать, что она от этого проигрывала. Красный плотный пиджак идеально облегал мисс Смит и если бы Транси испытывал хоть малейшую толику эмоций к женским прелестям, он бы определённо заинтересовался своим психотерапевтом. Оставалось загадкой, что думали об этом гетеросексуальные пациенты Смит.       — Мы с вами давно знакомы, — ответил Алоис, — вы мне скажите.       — Мне больше интересно, что вы думаете по этому поводу, — сказала Смит, отмечая что-то в журнале.       — Не знаю, не хотелось, — пожал плечами Транси. Психотерапевт отложила журнал и села в своё кресло напротив.       — Всё, как обычно, — сказала она. — Даже за рецептом не пришли.       — За ним и пришёл, — ответил Алоис, упрямо смотря на доктора.       — Что ж, раз так, мне придётся ограничить срок действия рецепта, — мягкость в её голосе межевалась с укоризной, от которой, почему-то делалось стыдно.       — Карательная форма психиатрии, кажется, уже в прошлом.       — Вы не оставляете мне выбора. Намного проще работать, когда пациент хочет вылечиться.       — Но мой отец считает иначе, а поскольку платит вам он… — Смит кивнула.       — Мистер Транси звонил мне, — сказала женщина. — Вы пробовали поговорить с ним? Объяснить?       — Что объяснить? Что можно объяснить гомофобу?       — Ещё он сказал мне, что вы покинули кампус.       — Так и есть, — Транси раскинул руки в стороны, чуть наклоняя корпус в подобие поклона. — Прошу, начинайте изливать на меня вашу целительную силу терапии. Знаете, ваши таблетки всё-таки дерьмо. У меня нет никакого желания находиться среди кучки придурков, готовых перегрызть друг другу глотку за одну сраную сковородку.       — Алоис, социальная адаптация среди молодых людей может быть неприятной, но она необходима. В этом есть и свои плюсы.       — Даже не знаю… Ранняя побудка? График уборки и готовки? Вечеринки до утра и головная боль? Скрип кровати с соседней койки, когда просыпаешься ночами? Ах да, в душе целая толпа очаровательных голых парней. Знаете, я конечно, педик, но даже меня это не цепляет, потому что я знаю, каков каждый из них. Никакое тело не стоит того, чтобы жить рядом хотя бы с одним, не говоря уже о нескольких соседях. Студенты невыносимы.       — Вы ушли из-за этого?       — Из-за чего? Голых парней? Нет, конечно. Но…       — Но?       — Не знаю, — сказала он устало. — Каждый из них будто норовит залезть в мои мозги, узнать о прошлом. Это раздражает по большей части, но я… — Транси помотал головой. — Я всё время натыкаюсь на тех, кто хочет пригласить меня выпить, а потом это оказывается какой-нибудь псих, у которого стоит на синяки и прочее.       — Прочее?       — Один как-то попросил меня, чтобы я подробно рассказал ему, что со мной делал Ритор. Сам он при этом хотел дрочить, — Транси передёрнуло. — Мерзкий тип.       — Вы так и не рассказали мне о самом первом опыте, — тактично намекнула Смит и замолчала. Джима всего скривило.       — И не нужно. Знаете, я ведь терпеть не могу их всех. Своих бывших, хотя их было не так много и ни одного из них я не могу записать в окончательные подонки, все они вызывают лишь отвращение. Не думаю, что это нормально.       — Возможно, что вы подсознательно выбираете не тех мужчин.       — Я не выбирал ни одного из них.       — Что ж, это также может быть причиной. Идти на поводу у мужчин, может быть для вас болезненно именно из-за того, что сами вы не проявляете инициативы. Такое инфантильное поведение похоже на поведение жертвы.       — Я чувствую себя использованным в любом случае, заинтересован я в сексе или нет. Хотя, не могу припомнить, чтобы мне хоть когда-то было интересно это. Чёрт, — Алоис скомкал в руках бумажный платок. — Мой отец хочет, чтобы я как можно быстрее уехал из дома, чтобы начал жить самостоятельно.       — Вы пока не готовы к этому.       — Док, — улыбнулся Алоис, — вам ведь не за это платят.       — Я лишь помогаю вам понять себя. В этом состоит моя главная задача.       — В общем, я всё равно ни черта не понимаю. И даже не уверен, что хочу понимать.       — Есть ли хоть кто-то, кто мог бы вам понравиться? — спросила Смит. Транси покачал головой и замер, вспоминая давно забытое чувство нежности к одному единственному человеку. Давно это было, около четырёх лет назад? Или больше? «Но он отказал тебе, — подумал Алоис. — Единственный, кто тебе понравился, был настолько корректен, что даже не вспоминал об этом на протяжении всех лет вашего знакомства, не поменял своего отношения к тебе… И всё-таки он отказал».       — Алоис? — Транси почувствовал влагу в глазах. Быстро её вытерев, он посмотрел на женщину, пытаясь улыбнуться.       — Нет, — сказал он, — никого нет. Но знаете, это не важно. Я ведь всё равно не люблю чужие прикосновения.       — Вы мне так и не сказали главного, — сказала вдруг мисс Смит. — Похищен новый мальчик.       — Откуда вы знаете? — Алоис вскинулся, на лице его появился страх.       — Это попало в вечерние новости.       — О, — Транси прикусил нижнюю губу. — Это они быстро…

* * *

      От Смит он вышел смурной. Его тошнило и внутри было отвращение к себе, к докторше и ко всему свету. Зайдя в ближайшую аптеку, он купил по рецепту всё, что ему давно было необходимо. Прямо тут и выпил, напоминая себе запойного алкоголика. Набрав на телефоне когда-то зазубренный номер, он ждал, когда вместо гудков, послышится знакомый голос.       — Слушаю, — Транси закрыл глаза, смаргивая слёзы. Ну, вот что ему сказать? Что? Что его голос по-прежнему лучше всего влияет на его психику? Враньё! Ему плакать хочется каждый раз, когда он его слышит. То, что его успокаивает присутствие Клода? Опять ложь, сердце исходится на бешеный ритм, а в голове сплошной хаос. Но без этого всего ему ещё хуже. Хуже в миллиард раз.       — Алоис? — он не отвечал, давился слезами, пытаясь подавить рыдание.       — Не молчи. С тобой всё хорошо?       — Нет, — ответил Транси.       — Что-то случилось?       — Я… Забери меня, пожалуйста, — попросил Джим, всхлипывая.