just a little more

Темная живая кровь ржавым налетом отпечатывается на бумаге мятой сигареты. Макс курит, и его опухшие губы жадно обхватывают бледный фильтр. У него хранится очень много грязных секретов за пазухой, но ему кажется, что у парня, озлобленно вытирающего беспрестанно струящуюся из носа до пухлых губ кровь, их в сто крат больше. Он напуган, но злится сильнее, его самолюбие, достигающее, пожалуй, задымленных, выцветших небес, ущемлено. Он не терпит невежества по отношению к себе, как он сам думает… Драка была его инициативой, потому что Макс переборщил. Быдловатый, прокуренный ушлепок с его курса с «ёжиком» вместо нормальной прически на голове явно не тот, кто смеет посягать на его достоинство. Не потому ли он голову бреет, что ему расчесаться и волосы уложить красиво лень? У этого возвышенного эстета имя простое и не королевское — Димка Фадеев. Но имеет ли слово хоть сколько-нибудь веса в реальном мире, где Дима одевается с иголочки и по часу торчит у зеркала, укладывая блестящие мягкие волосы. Оказывается, да. Если имя будет произнесено нужным ртом. — Ну, Димон, так тебе не нравится? Да не дуйся, до свадьбы заживет, — и Голышев подмигивает, кривит свои пухлые губы в усмешке. По-настоящему не пидорская разборка прямиком у Фадеевского подъезда ничего никогда не меняет, если у нее нет осознанной цели. Димка думает, что он достоин большего, мало размышляя, что есть и значит пустое слово «большее». Это слово имеет вес только в одном-единственном известном контексте. У Макса много секретов, а настоящий всего один. А у Димы секретов столько, что их можно раскладывать стопочками по миллионам ящиков и непременно замыкать на ключ, который потом утонет в чьей-нибудь непокорной глотке. И если бы Максу не хотелось почувствовать ключ в своем горле, он бы не начал все это, прикрываясь грязными усмешками-издевками, которые выдавали его, наверное, слишком хорошо, но сейчас Фадеев все еще просто злится и ничего не понимает. У бедного Фадеева так много секретов, а Максу так хочется их все узнать. Он делает уверенные шаги к этому и устанавливает шаткое перемирие, но вести себя по-дворовому пахабно не перестает, это уже выше его сил. Дима искренне убеждает себя и верит в то, что Голышев так просто плоско и толсто шутит, называя его красоткой, пупсиком или как-нибудь еще хуже. Дима достоин большего. Дима попал. У него и от себя появился секрет. А заключается он в том, что все это ему чертовски нравится, и Макс ему чертовски нравится в своей вульгарной самоуверенности и простоте. Чисто поэтому он соглашается с ним выпить, потому что в тот момент было до боли не с кем, а нажраться было жизненно необходимо. Ночь за окном наливается тяжелой синевой и ломится в старые окна съемной квартиры. Макс моет руки, обливает ледяной водой лицо и хочет только притворить незакрытую дверцу шкафчика, а сам не случайно заглядывает внутрь. Он сипло усмехается и наугад забирает один аккуратный тюбик с собой, ведь в его пьяной башке рождается идея на миллион. Темная бордовая помада цвета запекшейся венозной крови плотными маслянистыми мазками ложится на пухлые губы, и смотрится очень странно. Макс сжимает в костлявых пальцах тюбик и ведет восковым смазанным от давления краем по чужим губам. Он сделает Диму настоящей красоткой, хотя сам еще не решил, смешно ему или противно, или это самое красивое, что ему когда-либо приходилось видеть. Ему чертовски весело, и он не умеет аккуратно красить губы сидяшему напротив пьяному Фадееву. Он же вообще не умеет красить губы, поэтому помада размазывается и выходит за контуры на подбродок. Возможно, это такой стиль. Фадеев почти что в трансе, его глаза мутные, и он не сопротивляется, только раз хватает Максима за запястье, но тот отмахивается, мол: «сиди смирно, все будет заебись». — Тебе это нравится? — Макс наклоняется к его лицу. Дима не в состоянии говорить, а только мямлить что-то ему в теплую шею. Макс ничего не разбирает и делает вывод: — Молчание — знак согласия, — не то чтобы он намного трезвее Димы, просто язык работает активнее. А это наталкивает на определенные идеи. Голышев толкает, словно ватного, Фадеева, лишенного своей возвышенной привередливости под бутылкой виски на двоих, и его голова с ужасно неаккуратной, взъерошенной прической мягко укладывается на ворсистый бордовый ковер. Фадеев такой восхитительный пидор, что ему даже помада к лицу. Комната в красноватых оттенках и липком мареве электрического света плывет перед глазами. Макс нависает над ним и любуется потерянным личиком, и, наклоняясь, целует его губы, пробуя их на вкус. Он плохо разбирается, но происходящее, как ему кажется, со стороны выглядит, как искусство. Дима как-то даже оживает и позволяет углубить поцелуй, отлично шевелит языком, и все происходит как надо. Очевидно, отвечать Максу на тупой вопрос, произносить какие-то пустые слова и формулировать предложения — просто не царское дело, а вот сосаться с ним же — это уже другое, оно того, видимо, стоит. Искусство, но до смеха бюджетное, а оттого ебанутое. Макс старается не думать о том, что у него у самого все губы теперь вымазаны в бордовой помаде, и он теперь выглядит как тот еще пидор: в спортивках от адика, с бритой башкой и накрашенными губами… На это — плевать. Не более, чем спортивный интерес. Ему просто нужен Фадеев, любой: с помадой и без нее — тоже нужен. А Диме просто нравится красота с детства. Все почти ведь хотя бы раз угара ради пробуют намазать мамкину косметику на лицо, накрасить ярким лаком неровные, короткие мальчишеские ногти, чтобы узнать, зачем эта хуйня нужна? А он угарел слишком сильно. Но это не более чем незаметное увлечение, никто ведь не придает значения гигиеническому бальзаму на его губах, потому что они у него сохнут в кровь. И только Макс теперь знает, что у него есть не только этот бальзам, а много больше, и знает, каково это в сочетании с самими Фадеевскими губами на вкус. Один секрет, который стоит целой сотни, вскрыт. Дима, наверное, стоит большего, но целоваться ему очень нравится и с Максимом. Кто, кроме него, сможет так же оценить его и принять?