just a little more

— Верните в моду любовь. Макс щурится, глядя на ржавую стенку гаража напротив их лавочки, и читает первую попавшуюся надпись. — Хуйня сопливая, — подытоживая, выплевывает он вместе с шелухой от семечек. — Да, Димон? — Ага… — Дима имитирует увлеченное залипание в телефоне и только сейчас поднимает глаза. Скучный сегодня день. Холодный и душный, грозу обещали. — Бля, покажи хоть, что у тебя там такого интересного, а то хули молчишь сидишь. — Да ничего, — Дима сразу блокирует и прячет смартфон в карман. Он в него для вида же пялился, а так, там странички с удаленной работой. Искал, как бы деньжат наскрести на новый объектив. Все, что у него было для портфолио это кое-какие монтажики, но там ничего интересного. — А как думаешь, любовь все-таки уже не в моде? — Ты о той надписи? — Макс тянется в карман за пачкой Бонда. — Ты что ли всерьез воспринял? Дим, я с тебя хуею. — Ну… — Дима мечтательно разглядывает, как Макс вынимает одну бумажную трубочку с табаком, смолами и прочей дрянью и зажимает ее губами. Эстетично. Хоть бери и фотографируй. — Кто-то просит вернуть любовь в моду, а разве она из нее выходила? — Так, ладно, — Голышев подкуривает сигарету и выдыхает первое облако дыма. — Допустим. Но, по-моему, сейчас в моде секс, разве нет? Дима жмет плечами. — Типа смотри: все, что сейчас говорят о любви, — продолжает Макс. — Сводится к сексу. Но это ничего не значит, секс это норма. Тут не в любви дело, а в том, что мода это хуйня, поэтому и фраза — хуйня. Макс затягивается и смакует вкус табака, а Дима молчит. Он просто любит выводить друга на монологи, сам же он слишком быстро тушуется и не может подобрать нужных слов. А Макс всегда говорит много правильных вещей, его приятно слушать. — Все, что становится модным, становится хуйней, потому что массы все портят. А любовь сейчас не в моде, сейчас в моде пиздострадать и корчить из себя философов, — он снова делает затяжку. — Поэтому пусть этот настенный писатель в хуй идет. Дима усмехается. Он, как и всегда, согласен с Максом, но ему кажется, что: — С другой стороны, пропаганда отношений везде, — он слегка видоизменяет фразу, чтобы не показалось, что он перечит. — Это все секс и романтика. Любовь это вроде как что-то выше. Любовь, вот, и к братанам бывает, и к семье, а на это все забили давно. Дима смотрит на Макса с сигаретой в зубах, пока тот отворачивается и провожает взглядом девочку на трехколесном велосипеде. Он и сам не знает, зачем на него смотрит. Просто, хочется. И все. Когда Голышев оборачивается, Фадеев сразу опускает взгляд и начинает разглаживать своими большими руками ткань брюк на коленях, а потом вроде как непринужденно вздыхает и поднимает голову. — А ты меня любишь? — Дима хотел сказать что-то остроумное, но ляпнул как всегда хуйню и поспешил исправиться. — Как братана, мы же братаны? Макс пожимает плечами и щелчком пальцев отправляет бычок в кусты. — Вот, ты такие тупые вопросы всегда задаешь, блять, хоть стой, хоть падай, — Макс обращает взгляд к Диме, а тот закатывает глаза и заодно смотрит на небо. Совсем тучами завесило, все серое, словно одно неправильное, неаккуратное слово в их диалоге, и оно как даст, ой как даст… Когда он взгляд возвращает обратно, Макс на него все еще смотрит. — Чего? — Да ничего, — Макс знает, что Дима не любит, когда на него так долго и пристально смотрят и разглядывают лицо. И именно поэтому не отводит взгляда, потому что на самом деле на Диму очень приятно смотреть. Для Макса Дима красивый, а не то что он сам. — Домой пойдем? — У Димы идеально уложенные прилизанные волосы, подвижные пухлые губы, родинки на лице и слегка потерянный, блаженный взгляд. — Сейчас дождь начнется, чё делать тогда будем? Дима воздерживается от очередного всплывшего в голове тупого каламбура про бег и штаны. — Пошли, — он получает возможность вырваться из-под прямого взгляда Голышева и ускользнуть от его темных карих глаз. Одно дело — Диме Макса разглядывать, а тут другое, так нельзя — неловко. Когда он на него смотрит и лыбится еще, наверное, Диме не по себе, потому что у него его взгляд словно на коже — или где там? — отпечатывается, но стереть его вроде потом не хочется. Он поднимается со скамейки и потягивается. Они идут по опустевшим улицами и говорят о насущном. Макс готов поклясться, что видел молнию, но Дима не успевает посмотреть. Когда же где-то недалеко гремит гром, он убеждается в этом. — Знаешь, — вставляет Дима, когда диалог утихает. — По-моему там все-таки не о той любви говорилось, ну, то есть, не о братской. — Знаю, — хмыкает Макс. А Дима разглядывает асфальт, который постепенно покрывается горошинами мокрых пятен. Как и его белая футболка. Он обращает взгляд на Макса и на то, как он одет и как он сочетается с тем, что вокруг, и, кажется, у него появляется идея. — Но я же тебя и так люблю, — Голышев сам не знает, зачем это говорит, и как это понимать. Но, наверное, этой фразой он ломает все-таки некую стену, потому что тут не в том дело: братан-не братан — тут другое… Но Дима сначала пропускает это мимо ушей. Он окрылен другим. — Я решил: — в последнее время он обзавелся странной привычкой начинать говорить на совершенно отстраненные темы прямо посреди диалога, без вступлений и предупреждений. Прямо как Макс взял моду читать надписи на стенах, пусть и от скуки. — Завтра беру камеру и мы идем куда-нибудь на заброшку тебя снимать, — А потом до него с запозданием доходит услышанное. Он зависает, но шагать не перестает, брызги дождя ощутимо холодные, а скоро их будет больше. — Что ты сказал? — Капли становятся крупнее и чаще, потом еще чаще — где-то на небе крутят душ и выбирают напор. Ну что ж, пора бежать, иначе… — Нет, погоди, это ты что сказал? — Дима спешит найти укрытие, Макс нагибается под ливнем и спешит за ним, но с темы не соскакивает. Его голос звучит сквозь пелену воды, что по плотности со стороны напоминает туман. — Что за хуйня, Димон?

Что за хуйня?