Если...

Он даже не сразу понял, что очнулся. Раньше Он хотя бы видел свет в конце тоннеля. В этот раз картинка не менялась: темно было там, темно было и здесь. Сознание, пробуксовывая, вырисовывало очертания нынешнего утра: операционная, наркоз, туман. Он и сейчас был как в тумане. Голова раскалывалась, к горлу подступала тошнота, глаза пронзали сотни мелких иголок. Но всё это можно было стерпеть. Терпеть темноту было невыносимо. Он потянулся к лицу и нащупал марлевую повязку. Почему на обоих глазах? С Дергачёвым они так не договаривались. Неужели что-то пошло не так… Зловещая тишина, нарушаемая лишь раскатами грома, порывами ветра и шипением дождя, пугала. День страшного суда. Не иначе. Какой приговор вынесут Ему там, наверху, в этот раз? Не может же человеку всегда везти. Рано или поздно рванет так, что уже ничего нельзя будет исправить. По теории вероятности. А если уже поздно? Если уже рвануло? Невеселые мысли прервал звук открывающейся двери. - Олег Михалыч, как вы себя чувствуете? - поинтересовался Дергачёв. - Хреново. Тошнит и глаза болят, - скрывать своё истинное состояние от друга и одновременно лечащего врача не имело смысла. - Это ничего. Это пройдет, - подбадривал Его Дергачёв, давая понять: всё идет по плану. - Оба глаза не видят, - отметил Он, уточняя, что это не входило в Его планы. - Чё там за окном происходит? - Это гроза. Не беспокойся, - Пришла пора раскрыть карты. - Слушай, я решил сразу сделать оба глаза. Поэтому на обоих сейчас повязка. - Не понял, - Он чувствовал, как к горлу вместе с тошнотой подступает паника. - Что значит оба? А если я ослепну? - Операция прошла успешно. Думаю, больше операций не потребуется, - подбадривая, похлопал Его Дергачев по плечу. - Думал он… Индюк тоже думал… - В этот момент Он был зол на Дергачёва. В конце концов, это Его жизнь и Его глаза, и тот не имел права распоряжаться ими. Впрочем, сколько раз Он сам в операционной решал за пациента, действуя по обстоятельствам. Это Он решал судьбу селезенок, желчных, порой даже почки. Пришла пора, кому-то решать судьбу Его зрения. Дергачёв был для этого лучшей кандидатурой из тех, кого Он знал. Он доверял Ему. Но понимал: даже у самых лучших хирургов не всегда всё получается так, как хочется. - А если я ослепну, а? – паника нарастала. «Если» заставляло сердце биться в два раза быстрее, стремительно распространялось по кровеносным сосудам, попеременно обдавало волнами жара и холода, и, наконец, возвращалось обратно, в мозг, пульсирующей болью. - Слушай, ну что ты как маленький. Завтра приедешь, снимем тебе повязку. Всё узнаем, - пытался успокоить Его Дергачев. - Тебя есть кому забрать? Или в принципе можешь здесь остаться. - Не хочу здесь, - перспектива прозябать в этой камере пыток наедине с «если» вселяла в Него ужас. - Маринка заберет меня. - Хорошо. Ну, ты знаешь. Никаких тяжестей… - включил врача Дергачёв. - Да знаю-знаю, - прервал Он его, не желая слушать эти прописные истины, известные студенту второго курса медицинского института. - Ты мне скажи, когда я смогу работать? - Завтра всё узнаем, - Дергачёв был непреклонен. - Потерпи. Сколько раз сам говорил другим: потерпите. - Потерпите, а то улетите. Другим говорил, на себе не проверял, - действительно успокаивать больных после операции и отпаиваемых корвалолом их родственников было намного проще. - Олег, всё будет хорошо. Лежи, не дергайся, - на прощание бросил Дергачёв. Лежать и не дергаться было тяжелее всего. Он и в лучшие-то свои дни не привык лежать и не дёргаться. У Него и выходных-то за все время работы в «Склифе» практически не было. Не говоря уже об отпуске. Он и спал-то, можно сказать, со скальпелем на тумбочке у кровати. Чтобы если вдруг аврал, быть во всеоружии. Работа долгое время была Его единственным смыслом жизни. Пока не появилась Она. Не сразу, но Она смогла убрать с Его тумбочки скальпель, и дала понять, что в жизни есть и другие, более важные, смыслы. Теперь Он мог остаться сразу без двух своих смыслов: без работы, и без Неё. Ждать было невыносимо. Не обращая внимания на головокружение, Он сел на кровати и попытался подняться. Он искал точку опоры в этой темной комнате, но не находил. Его единственная опора была сейчас далеко. Время тянулось медленно, дождь был бесконечным. Вынужденная слепота обострила Его чувства. Холодное стекло обжигало пальцы и ладони, в воздухе витал запах неопределенности. Грели только мысли о Ней. «Я тебя вечером заберу», - звучали в голове Ее слова. Ему казалось, что этот чёртов вечер уже никогда не наступит. Сколько Ему нужно было времени и мужества, чтобы признаться самому себе: Он не сможет без Нее. Осознание этого было сейчас настолько острым, что если бы не адская боль в глазах, Он бы точно заплакал. Он хотел быть с Ней. Хотел засыпать и просыпаться, мыть руки в операционной и посуду на кухне, готовить завтраки, обеды и ужины (даже если это пельмени и лимон, спасать друзей и врагов, ссориться и мириться, смотреть телевизор и не смотреть на других женщин, укрывать пледом, когда Ей холодно, и снимать с Нее одежду, когда становится жарко. Обнять бы Её сейчас, зарыться в белокурую макушку и уже никогда не отпускать. «Чтобы мы любили друг другу столько, сколько нам жить осталось»… Он хотел, чтобы она это «знала». Но «если» всё портило. Она знала, что операция прошла. И вроде как успешно. Позвонила медсестре и запретила выпускать Его одного за порог клиники. Она же знала: Он может. Буря, накрывшая первую хирургию, понемногу стихала. Ей оставалось совсем немного – заполнить карточки спасенных пациентов. Она нервничала и торопилась – самый важный пациент ждал Ее в другом месте. - Марина Владимировна. Я вас искала. Как там у Брагина дела? – выросла посреди ординаторской вездесущая Павлова. -Ну, вроде бы ничего. Все-таки прооперировали оба глаза. Вот теперь волнуюсь, - призналась Она. - Скоро поеду к нему. Сказали, что на ночь можно забрать. Она вернулась к бумагам, тем самым давая понять, что разговор окончен. Всё, что следует знать заведующей отделению о своём заместителе, Она сказала. Но та почему-то не спешила уходить. - Вот еще… Марина Владимировна, вы меня, конечно, извините. Я никогда такого не делала. Ну, в смысле никогда не влезала в чужие дела… Помиритесь с ним. Он непростой человек. Но он - хороший. И любит вас, - привела заведующая свой главный аргумент. - Извините. Поезжайте. Вы-то куда, Ирина Алексеевна - подумала Она, когда за Павловой захлопнулась дверь. - То устраиваете ретроградские выступления, что руководителю и подчиненному нельзя любить друг друга в стенах высоконравственного НИИ, то вдруг который раз выступаете миротворцем. И всё же монолог Павловой Её обескуражил. Про Брагинскую любовь Она за сегодняшний день слышала уже дважды. Сначала от Него самого, теперь вот от Павловой. Невольно поймала себя на мысли: может быть, стоит уже признать существование этого чувства, как данность, и перестать убеждать себя в обратном?! Ливень не стихал. Дворники не успевали за потоками воды, стекавшими по лобовому стеклу. Рабочие мысли, которые хоть как-то спасали на протяжении этого дня, ушли вместе с закрытой дверью «Склифа». И теперь Она, как и Он, осталась наедине с «если». Думать о плохом не хотелось. Но это «если» постоянно заявляло о себе: пульсировало, кололо. «Всё будет хорошо!», - отмахнулась Она, паркуясь у клиники. В конце концов, Она сейчас должна быть сильнее, чем Он. Зонт в этот раз решила не брать: он был лишним в этом сумасшедшем дне. Сейчас всё было лишним. Кроме Него. Она держалась до последнего. Но когда зашла к Нему в палату, слёзы предательски полились из глаз. Она присела на больничную кушетку и взяла Его за руку. Он попытался улыбнуться. Наконец-то наступил вечер этого бесконечного дня. Он больше не один. -Что это капает? - спросил Он, ощущая на своей руке прохладу. - Надеюсь, слезы? – потянулся рукой, пытаясь дотронуться до Ее лица, чтобы проверить. Она не позволила Ему этого сделать. От того, что они будут вместе оплакивать его повязку на глазах, легче никому не станет. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться. Чтобы голос не выдал Ее состояния. - Волосы у меня мокрые, Брагин. Там ливень стеной. Никакой зонт не спасает, - нашла Она себе оправдание. Слабое, признаться, оправдание. Он всё понял. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что с Ней происходит. С Ней – не нужно. - А ты что думал, я у твоего одра рыдать что ли буду? – съязвила Она, переплетая свои и Его пальцы в единое целое. Их руки вели свой диалог. И в битве этих двух разговоров из прикосновений и слов последний явно проигрывал. Её рука была Его единственной надеждой, маяком в Его сегодняшнем темном мире, Его шансом на спасение. Она это понимала, пытаясь каждым прикосновением облегчить Его боль, взять часть ее на себя, вычеркнуть это страшное «если». - Да уж, дождешься от тебя… - подыграл Он Ей. Череда картинок из прошлого пронеслась у Нее перед глазами. Вот Она рыдает на Нинином плече, вот Она не находит себе места в реанимационной палате… - Как там наши? Справляются? – Ему казалось, что разговор о «том» мире поможет Ему отвлечься. - Ну да. Такое ощущение, что вся Москва сегодня решила, как назло, на улицу выйти, - начала Она. - Ты представляешь, мы с Куликовым спасали промышленного альпиниста… Он поморщился. Разговор о работе желаемого облегчения не принес. Наоборот, вернулось только-только успокоившееся «если». Сможет ли Он когда-нибудь спасать если не альпиниста, то хотя бы бабушку, упавшую с лестницы… - Так его в прямом смысле сдуло с четвертого этажа. Что у мужика в башке, что он на четвертый этаж полез, - продолжала Она. Ну вот… Хоть не только Он с гранатами на амбразуру. Есть еще «герои» в этом городе. - Марин… А если зрение не вернется? – Она ждала этого вопроса, но он всё равно прозвучал, как гром среди ясного неба. Ответа на него, у Нее не было. Из глаз второй волной готовы были политься слёзы. - Вернется, конечно. Ну, ты что. Куда оно денется. Всё хорошо будет, - успокаивала Она его, хотя понимала: деться оно может куда угодно. - Так, а ты вообще в состоянии подняться, домой поехать? – пора было переходить к решительным действиям. Иначе потоп с улицы грозил переместиться в больничную палату. - Куда? - дома у Него не было. Из одного он перевез вещи, в другом так и не прижился. -Домой, Брагин, - повторила Она. У Нее был один дом. Один на двоих. - А конкретней? – ударил Он кулаком по стене, чтобы добиться окончательной ясности. Ехать в съемную квартиру Он не хотел: она была немногим лучше этой больничной палаты. Остаться без Нее этой ночью, которая и так длилась у Него уже целый день, Он панически боялся. - Ко мне, Брагин, ну, куда же еще, - окончательно развеяла Она все Его сомнения. - О! Это я всегда готов! – воспрянул Он. - Я тебя завтра в клинику отвезу. Два отгула взяла, - озвучила Она вторую хорошую новость. - Ух ты. Это ж прямо роскошь какая. Целая вечность. Ради этого уже стоило пострадать… Для Него, еле дождавшегося вечера, это и правда была целая вечность. Эти два страшных для Него дня Он проведет дома, с Ней. А потом… А потом всё решит «если»… А если «если» не будет, то всё решит Он.