Scars can come in handy

      Беллатриса такая холодная, что пальцы пробивает дрожь, стоит только коснуться её изящного запястья, проведя по бледной коже в невесомой ласке вскользь. И лёд этот течёт по его венам ещё долгие часы потом, нанося колкие удары в сердце безжалостно и методично, мелкими иголками впиваясь и заставляя внутренне содрогаться, а затем тянуться поскорее к истёртой зажигалке — в такие моменты ему жизненно необходимо ощутить жар огня ладонью до появления красной отметины на коже, нежели горький привкус крепкого табака на языке.       Слова его жены пропитаны всегда концентрированным ядом, а в глазах застыла необузданная дикость и сталь, под стать клинку, который она имеет привычку перекатывать меж тонких пальцев с длинными ногтями. Родольфусу известно, сколь остры они — на его щеке красуется едва заметный уже шрам, оставленный ею в день их свадьбы, который не стал самым счастливым в его жизни. Такой оказалась плата за один её горький и полный ненависти поцелуй, оставивший после себя искусанные в кровь мужские губы и алые капли, скользнувшие вдоль скулы.       Их брак не соткан вовсе из любви и доверия. Их брак — простое соглашение двух чистокровных семей, но Родольфус даже рад, что ему в жены досталась не кроткая Нарцисса, трепетно касающаяся плеча мужа. Ему доставляет неподдельное удовольствие наблюдать за своей женой, ощущать насколько тёмная магия окружает её ореолом, сосредотачиваясь в пружинистых локонах, которые извиваются, словно маленькие чёрные змеи. Ему доставляет наслаждение видеть, как она хищно скалится, не прогибаясь под кого бы то ни было. Каждая клеточка её миниатюрного тела вопит о свободе и жажде большего — жажде испытать нечто великое.       Беллатрисе в их поместье нравится не так уж и много вещей. Разве что магические шахматы, что увлекают её в игру неизменно, которая заканчивается её очередной победой, и старинная библиотека, но никак не её муж: высокий, широкоплечий, с аккуратно уложенными угольно-чёрными волосами и вечно задумчивым выражением лица, на котором изредка появляется азартная ухмылка.       — Не хочешь съездить куда-нибудь? — Родольфус старательно затягивается очередной сигаретой, выжидая, пока она сделает ход, скорее всего разбив парочку его фигур на шахматной доске, но игра его сейчас интересует меньше всего.       — С тобой? — Беллатриса хмурится, поднимая на него взгляд, — Нет.       Они женаты больше года, а их общение — если можно так назвать ничего не значащие диалоги во время партий — до сих пор не покидает пределы библиотеки. В их собственной спальне она так же холодна и молчалива, едва ли скажет пару слов. Даже тогда, когда изредка позволяет — то ли ему, то ли самой себе — отвечать на голодные поцелуи и притягивать его к себе ближе, чтобы обжечь в очередной раз холодом, хотя тела в такие моменты их разгорячены до предела, но жара не чувствуется совсем почему-то. В каждой её ласке лишь лёд и сталь.       — Почему? — Родольфусу требуется всё его самообладание, чтобы оставаться невозмутимым; чтобы не натворить ещё больших глупостей, потому что он как последний идиот влюблён в собственную жену.       Беллатриса не дала ни единого весомого повода для того, чтобы в неё влюбиться. Наоборот, должна вызывать отвращение и ненависть, но взгляд его раз за разом цепляется за её миниатюрную фигуру, за копну тёмных волос, в которые так сладостно зарываться пальцами, чтобы углубить поцелуй и выторговать себе ещё одну возможность ощутить её целиком. Ему всё равно в такие моменты на её острые ногти и зубы — он даже готов подставить под них шею добровольно, только бы не чувствовать холод на пару секунд.       — Не хочу, — бросает раздраженно она в ответ, откидываясь на спинку высокого кресла, — Этого недостаточно? — она намерено выводит его из себя, с наслаждением играя на нервах и ходя по тонкой грани его самообладания, — Ты так туп, чтобы понять?       Родольфус прикрывает глаза на мгновение, делая глубокий вдох через рот, а затем срывается попросту, смахивая размашистым движением ладони шахматную доску со стола и вскакивая на ноги, чтобы приблизиться к ней ближе в одном стремительном движении. Её тонкая шея так идеально помещается в его грубой ладони, и ему действительно хочется сдавить её посильнее, а затем как следует встряхнуть женское тело, чтобы избавить от всего этого яда.       В её глазах ни грамма страха, лишь губы чуть приоткрыты маняще, что он не сдерживается. Чертыхается мысленно, но склоняется к ней ближе, чтобы коснуться её губ смазанным поцелуем.       — Люблю, — выходит отчаянно и надрывно, в его голосе чувствуется отчётливо ненависть к самому себе за это проклятое чувство, которое прекрасным для них не станет никогда — ни одна магия в мире не способна сотворить такое чудо.       Беллатриса в ответ на признание лишь смеётся звонко и самозабвенно, запрокидывая голову чуть назад, будто услышала самую смешную шутку на свете, и совсем не обращает внимание на то, как гневно раздуваются ноздри её мужа, хватающего с жадностью кислород, чтобы успокоить взбушевавшегося зверя внутри и не дать себе сдавить до хруста её шею. Быть может, тогда ему станет легче?       — Мне тебе жаль, — шепчет она в ответ, всё так же широко улыбаясь ему и не предпринимая ни единой попытки его оттолкнуть.       Ей не страшна совсем эта нехватка кислорода. Ей не страшен полный ярости взгляд мужа, которого трясёт всего от переизбытка эмоций. Беллатриса всё ещё улыбается, забавляется сложившейся ситуацией и позволяет себе издевательски нежным жестом провести тыльной стороной ладони по его острой скуле, царапнув чуть ноготком оставшийся на его коже шрам со дня их свадьбы. Она даже позволяет себе в собственническом порыве провести по нему языком, как изредка делает это, когда их тела плотно прижаты друг к другу на смятых простынях.       Родольфус ей вовсе не противен и уж точно не ненавистен, он просто не её мужчина.