birds on a power line

Когда Мирон стоит у доски и с умным видом отвечает доклад по литературе, Слава честно пытается не слушать и пялиться в окно (получается не очень). Весь класс смеется над Мироновой шуткой, и даже Слава едва заметно улыбается. Он все-таки переводит взгляд на Мирона и тут же об этом жалеет: в своем растянутом свитере, на несколько размеров больше, надетом поверх рубашки, синих джинсах, из-за которых в школу он заходит через второй вход у стадиона, где обычно ходят уборщицы и поварихи и нет проверяющих, и кроссовках, он выглядит гораздо нелепее Мирона с его нежно-розовой рубашкой, черными брюками и ботинками. Мирон Славу уже целых два месяца раздражает — с тех пор как в их восьмой класс перевелся — и Карелин пару раз даже вмазать ему хорошенько порывался, но его каждый раз что-нибудь останавливало. В последний раз (вчера) у Славы резко разболелась голова, и он едва до дома дошел и спать завалился, думая о том, что спать пару часов в сутки — плохая идея, даже если это из-за придумывания всю ночь коварных планов по порче дня Мирону. На физике Слава завершает лабораторку раньше всех и оставшиеся до звонка двадцать семь минут собирается почитать что-нибудь, пока, отчаявшись, учитель не просит его помочь совсем безнадежному Мирону. Слава, вздохнув, тащится до первой Мироновой парты и плюхается на соседний стул, чтобы посмотреть, насколько все плохо. Плохо все очень: лабораторная минут на десять (и то записывать больше, чем делать), а Мирон даже составные части цепи правильно подключить не может. Слава смотрит на него как на полнейшего придурка пару секунд и с недовольным видом принимается все исправлять. Мирон наблюдает внимательно, запоминая и мысленно отмечая каждое движение, а потом под диктовку записывает в тетрадку выводы. Закончив писать, он аккуратно кладет ручку на парту, но она все равно начинает катиться, в итоге оказываясь на полу между двумя стульями. Мирон наклоняется, чтобы ее поднять — Слава на автомате делает то же. Их пальцы на секунду касаются, и Слава с тихим «Твою ж мать» тут же одергивает руку. Мирон смотрит на него недоумевающе, потому что такая бурная реакция на такую мелочь — как-то странно, и, пожав плечами, молча тянется, чтобы начать разбирать цепь: до звонка — минут десять. Слава получает за работу твердую пятерку, Мирон — четыре с минусом, и то за старание, и обещает себе обязательно разобраться в физике. Через пару недель появляются слухи, что кто-то видел, как Мирон сосется с каким-то парнем, а у Славы — миллион и один новый способ его доставать. Когда Мирон на сборах перед девятым классом рассказывает о каникулах, проведенных в Англии, Слава тут же интересуется, праздновал ли он в июле сорок семь лет с декриминализации «гейства» в Великобритании. Не успевает Мирон ответить, как кто-то ехидно интересуется, а Карелин-то сам откуда в курсе. И дальше подхватывают: сам праздновал или специально для Мирона интересовался? Слава что-то бурчит тихо, потому что действительно из-за Федорова в гугл полез (но не признаваться же в этом), и отворачивается, смотря в окно. Мирон достает Карелина еще два года: то периодически оказываясь слишком близко (в школе, на улице, во время шароебства с друзьями), то слишком далеко, так, что, даже видя Миронову спину, до него самого Карелину, как минимум, вечность. На выпускном в девятом классе их обоих назначают ведущими, и пару недель им приходится оставаться после уроков на репетиции. Слава думает, что сценарий — полная хрень, Мирон — тоже, и за день до выпускного они втайне почти полностью переписывают свой текст. Славу родители, которых он за год видит несколько недель максимум (из-за постоянных командировок) и которые все-таки специально приезжают ради выпускного, заставляют надеть костюм и галстук, потому что «Выпускной — это важно!», и он опять чувствует себя как идиот полнейший, стоя рядом с Мироном, вопреки протестам классной пришедшем в черных джинсах и свободной футболке. В одиннадцатом классе проще: на последний звонок и вручение аттестатов родители при всем желании попасть из-за работы не могут, а Славе вообще плевать на сии события. Последний звонок он едва благополучно не пропускает, проспав, и прибегает в школу за пару минут до начала в первой попавшейся одежде: синих джинсах и (повезло) белой рубашке, из-за чего завуч ворчит (но не сильно). За два года Славе стало глубоко и похер, и со сценарием, который умудрились сделать еще хуже, чем два года назад, он даже не запаривается и просто учит все наизусть, особо не вникая. И если на последнем звонке ведущими были Слава и толпа десятиклассников, то на вручении аттестатов — по одному человеку от обоих выпускающихся классов. Славе везет: от их класса выбирается девочка, и на выпускной он приходит, просто чтобы забрать аттестат. Просто забрать аттестат не получается: сценарий рассчитан на несколько часов, и выдача аттестатов — финальный акт в этом спектакле безумия, который Слава едва высиживает до конца. Аттестаты, само собой, просто так выдать не могут, и каждому, пока он тащится до сцены и получает свои бумажки, приходится слушать про то, какой он молодец или не молодец и что он вообще одиннадцать лет делал. Слава слушает про себя, что он вообще-то не такой уж и мудак, потому что ленивый аки пиздец, но все равно учится неплохо, хотя мог бы и лучше, конечно, и гадает, неужели он настолько скучный, что они даже не нашли, что про него сказать. Сев на место и закинув аттестат в рюкзак, он тут же оборачивается, чтобы оценить ситуацию. Директор на него подозрительно косится, входную дверь караулит физрук, а сидит он в самой середине ряда, и свалить незаметно не получится. Черт. Ну, зато хоть про Мирона послушает. (Ему совсем чуть-чуть интересно.) Директор с гордостью, словно это ее великие заслуги, вещает всем, что Федоров — умница, всегда везде участвующая и вообще очень талантливая, и добьется он больше, чем два класса вместе взятые. И Слава видит, что Мирону неприятно это слышать, потому что он никогда о себе так не думал, но и возразить сейчас он не может. И поэтому он просто слушает всю речь, посвященную себе, с каменным лицом и благодарит директора, уходя на свое место. А через два человека и один песенный номер все расходятся. Наконец-то. Закончилось. Как-то Мирону уж слишком сильно надоедает Слава с его наездами и постоянными «пидор, пидор», что на праздновании чего-то там их общего знакомого Мирон так и объясняет бухому Карелину: «Бисексуал, понимаешь? Би-се-ксу-ал». У Славы вид такой, что он, кажется, сейчас бы и 2+2 не понял, но он все равно кивает и молчит, потому что лень придумывать колкость в ответ. Сидеть на прохладном полу, в стороне от всей толпы, прислонившись к стене и вертя в руках бутылку, — слишком умиротворяюще, даже если рядом гребанный Федоров и его би-какая-то-там-хрень. А потом август, поступление в университет, и Слава уверен, что Мирона больше не увидит, пока не встречает его на университетской лестнице и не узнает, что их факультеты — соседи. У них общий коридор и несколько аудиторий, и ближайшая столовая одна, и Слава видит Мирона не реже, чем раз в день. Со второго семестра начинается БЖД, и вдобавок ко всему, что Славу и так раздражает, на пары объединяют несколько курсов. Аудитория небольшая, и Славу вполне радует то, что в ней у них была предыдущая пара, поэтому нужды мчаться занимать место у него нет. Вот только, когда за пару минут до начала пары аудитория начинает заполняться (сначала последние парты, а Слава сидит ближе к началу), все садятся как попало — лишь бы занять место, а не стоять, ведь с пары все равно не отпустят — и рядом с ним плюхается первый, кто дотащился до места. Славу мало интересует, кто сидит рядом, пока в его поле зрения не попадает розовый рукав рубашки. Он же не единственный на планете, кто носит розовые рубашки, правильно? (Слава медленно поворачивается.) Твою ж мать, блять. Сидящий рядом Мирон достает тетрадку и ручку и на Славу даже смотреть не думает, тихо подпевая наушникам. Кроме той лабораторки, Слава в жизни с Мироном за одной партой не сидел, а единственный раз, когда они были ближе, — когда Слава умудрился на Мироновом плече заснуть, а потом, вставая, пару раз свалиться, из-за чего Мирон его провожать потащился (Слава не помнит, кто первым предложил). Слава вообще, кроме би-какой-то-там-херни, дороги домой и последующих событий, мало, что с того вечера помнит, честно говоря. До самого своего подъезда Слава идет и спотыкается постоянно, все сильнее опираясь на Мирона, а потом и вовсе падает на него в кабинке лифта. Мирон на автомате его обнимает, чтобы на ногах удержать, и тихо матерится, потому что Карелин с виду худой, а на деле — тяжелый. Мирон впадает с ним в квартиру, когда Слава полчаса спустя наконец дверь открывает, и едва тут же не летит на пол из-за бросившегося под ноги карелинского кота, обрадовавшегося, что хозяин дома. Слава кота с Мироном игнорирует и топает до ванной, где умывается и, достав из кармана пачку сигарет, плюхается поперек ванны, прислонившись спиной к стенке и закинув ноги на бортик. Кот находит его тут же: отважно прыгает в ванну, откуда через секунду едва не вылетает, потому что «Я же с сигаретой, блять!» и «Куда ты щемишься, придурок?». Кот недовольно мяукает, словно в оправдание, и Слава его все-таки отпускает, позволяя на себе улечься. Последнее, что Мирон ожидает увидеть, заходя в ванную, чтобы сказать, что он уходит, — это полулежащего, полусидящего в ванне Славу с сигаретой и котом в обнимку. — Ты ебанутый, — у Мирона больше слов для комментирования нет, и Карелин как-то дебильно лыбится. — Ну, блять, какой есть, — Слава пожимает плечами, по-прежнему улыбаясь, пока Мирон плюхается рядом, перепугав не ожидавшего такого кота. Кот, придя в себя, тут же на Мирона перебирается и сворачивается клубочком на его ногах. — С праздником, — Слава тянется свободной рукой, чтобы продолжить кота гладить, а Мирон смотрит на него вопросительно, и Карелин поясняет: — ну, это, пятидесятилетие. Когда до Мирона наконец доходит, он хихикает тихо, а затем принимается во весь голос смеяться: точно, июль две тысячи семнадцатого же. Мирон не помнит, ни какое сейчас число, ни какое тогда было, и просто доверяется в этом Славе. — Тебя тоже. Мирон ожидает какую-нибудь колкость в ответ и уже готовится ее чем-то парировать, а получает обычное спасибо. Он хочет что-то спросить, как неожиданно кота тошнит прямо на его гребанные брюки, из-за чего они вдвоем вместе с котом в специальной переноске нежно-розового цвета (когда Слава покупал, другого в наличии не было — выбирать не приходилось) тащатся в ближайшую круглосуточную ветеринарку. Мирон в мокрых брюках (которые он водой очистить пытался, а времени сушить не было) сидит с котом в обнимку, пока Слава объясняет, что это придурок последние дни ел, и добавляет тихо, обращаясь уже к Мирону: — С праздником, блять. Коту промывают желудок, дают какие-то лекарства, и уже через час они сидят с пакетом таблеток на лавочке у карелинского подъезда. Мирон смотрит на часы — четыре семнадцать — и дату и резко вскакивает: у него самолет меньше, чем через три часа. Мирон бросает (кажется) почти ничего не значащее «Увидимся», треплет Карелина по волосам (чего в жизни тот не ожидает) и исчезает в соседних дворах. Увидев Славу в универе, он пытается подойти и заговорить, но Карелин вовсю его игнорирует. (Просто потому что.) Потому что ему не понравилось и он больше ничего связанного с Федоровым не хочет. И Мирон закидывает привезенную из Англии фигурку кошки, случайно увиденную в Hamleys, на самое дно самого нижнего ящика письменного стола. — Как специально, блять, — Слава вслух бормочет — Мирон же все равно в наушниках — и неожиданно получает «Вообще-то да, специально» в ответ. Мирон уже без наушников сидит, повернувшись к Славе, и вертит в руках ручку. — Ты заебал уже от меня бегать, — вспомнив, как забавно выглядит Карелин каждый раз, когда, увидев Мирона в коридоре, тут же, словно что-то забыв, поворачивает обратно или в соседний коридор, Мирон делает все, чтобы сохранить серьёзность и не засмеяться. — Ты ж, блять, один раз даже в стену вмазался, — Мирон уже открыто веселится. Слава делает вид, что его очень сильно увлекает зашедший в аудиторию преподаватель, и достает из рюкзака первую попавшуюся тетрадку, хотя писать на БЖД вообще не планировал. Он водит ручкой по бумаге чисто автоматически, записывая вводную лекцию, и совершенно ни о чем не думает: в голове пусто, и он подхватывает свободно болтающийся Миронов наушник. Из-за большого количества народа преподу не особо видно, кто чем занимается, а пока ты не шумишь, ей вообще на тебя плевать, и Слава, бездумно записывая лекцию, тихо подпевает знакомым песням. Он на автомате останавливается, когда преподаватель говорит остановиться, и, немного сползает на стуле, так, что он полулежит, полусидит, слегка опираясь спиной на Мирона. А дальше всю неделю Слава его вообще не видит, словно Мирон в универ не ходит, и все воскресенье гадает, стоит ли завтра на БЖД идти. Слава не пошел бы, наверное: говорят, с зачетом проблем нет, учебник он почитать и так может, но гребанный Мирон умудряется даже так ему планы портить, и вместо того, чтобы с друзьями уйти после третьей пары, Слава, как дурак, сидит в аудитории и ждет четвертую, думая о том, что сейчас это придурок сядет не с ним точно. Мирон, однако, заходит в аудиторию едва ли не первым и сразу же садится со Славой рядом, словно других вариантов нет даже. Славины знакомые домой еще пару назад съебались, на работу ему сегодня не надо, а просто так шароебиться где-то желания нет, и приходится после пары ехать домой. Мирон за ним тащится, или он сам за Мироном тащится — это как посмотреть: живут-то они в одном районе и на автобус им тоже один (а идут они вообще просто рядом). Слава становится в самый конец автобуса ко всем спиной и, опираясь на поручни, смотрит в заднее окно. Мирон спиной прислоняется к перилам и что-то строчит в телефоне. Ехать всего-то минут тридцать, которые с наушниками вообще пролетят как десять, и Слава лезет в карман, пытаясь отыскать перепутанный клубок проводов. Наушники находятся еще даже и в приличном состоянии, и Слава перекидывает один через шею и вставляет в ухо, пока другой внаглую забирает Мирон. — Ты охуел? — Слава спрашивает не по-злому, скорее веселясь от такой наглости, и почти лыбится во весь рот. А Мирон думает, что раз наглеть, так наглеть, и еще и тычет в телефон, выбирая музыку. На следующей неделе Славе (чудом) удается развести Мирона на пройтись домой пешком (или, опять же, это удается Мирону), еще через неделю — на (уже точно) ничего не значащее «Да, бля, слезь с меня», когда, не выспавшись, Слава облокачивается на Мирона, чтобы подремать на БЖД, через две недели после фигурка кошки достается из ящика и переезжает на книжную полку в другом доме, а Мирон пытается доказать Славе, что может нормально собрать электрическую цепь. Славе в принципе похер, соберет тот ее правильно или нет, но Мирон решительно хочет ему что-то доказать, и поэтому приходится сидеть с ним после пар в кабинете, где у Славы физика обычно, пока не начались занятия у второй смены, и внимательно следить, чтобы этот придурок их случайно не поджег. Слава думает о том, что Федоров его уже пятый год раздражает и, очевидно, продолжит это делать и дальше. Но зато хотя бы цепи собирать научился.