Люфт. История нескольких жизней 41

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ориджиналы

Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Драма, Повседневность, Исторические эпохи, Дружба
Предупреждения:
Элементы гета
Размер:
Миди, 36 страниц, 6 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Невероятно цепляет, душевно!» от Mayakov
«Эти эмоции!» от Энн Росс
Описание:
Вдох. Еще один, еще... За каждым жадным глотком скрывается желание набрать как можно больше воздуха, чтобы заглушить внутренний страх.

Конец войны особенно тревожен. В раскаленном воздухе еще витает смерть, но в душе Аннетт теплится надежда, которая вот-вот потухнет. Ведь на выжженном поле ничего не растет.

Посвящение:
Хель, спасибо за все!

Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде

Примечания автора:
! Текст на редакции, будут незначительные изменения) !

Люфт — это короткометражная история, как фильм со слайдами, который освещает жизнь нескольких героев. Послевоенное время, в котором есть место счастливым рассветам, маленьким ценностям и давно забытому чувству привыкания к спокойствию.

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями — чистая случайность.

Группа: https://vk.com/h_todd
Публикация на wattpad: https://www.wattpad.com/story/124589362

05:43 — улицы

30 августа 2017, 23:10

Выдохнуть и вдохнуть.
Пульс… лишь бы не остановился.



Горсть орехов. Роберт перекладывал по одной половинке в свою ладонь. Белые, словно кости. От них исходил пряный аромат терпкости. Диккерсон бросил пару штук в рот, слегка разжевал и скривился. Через несколько минут часть языка слегка набухнет и при нажатии будет ныть. Переизбыток железа в организме. Но это не важно. Главное, что он чувствует, что его тело откликается; что ему есть, чем дышать. Больше всего Роберт боялся сделать последний вдох.

В гараже похолодало. Легкий утренний мороз пробирался сквозь отверстия под воротами. Роберт плотнее застегнул пальто и проскользнул на улицу. Туман. Его густые лоскуты бережно обвивали стволы деревьев и разрушенное здание, закрывали чьи-то потухшие глаза, скрывали от любопытных взглядов чистую росу. Промозглость. По телу прошлась дрожь, заставляя съежиться.

Юноша решил наведаться внутрь дома и вытащить остатки еды, но прежде хотел насладиться спокойным рассветом. Горизонт тронула сиреневая полоса, которая мягко переходила в розовый и лиловый оттенки. Последние теплые лучи рассеяли утреннюю дымку. Роб закрыл глаза, слегка жмурясь. Он дышал ровно и глубоко, будто пытался впитать в себя последние влажные капли тумана.

Засветло пробраться в дом через окно не составило труда. Диккерсон не торопился. Он вытряхнул детские вещи из сумок, найденных в коридоре. Теперь туда можно было положить остатки еды. Ничего необычного: немного крупы, хлеб, сыр, копченое мясо и сухофрукты.

Безразличие. Давно приевшееся чувство внезапно отступило, пропуская в засохшую душу тяжелые капли тревоги и сострадания. Роб выругался и достал из заначки сигарету. Не то чтобы ему нравилось курить — нет. Больше всего он любил сворачивать бумагу, мягко сгибая в конце, затем обрезать вторую сторону и класть в небольшую табакерку. В остальном это был самообман. Густой, насыщенный дым выжигал его слизистую, оставлял на языке насыщенный вкус табака. Он дышал ровно, глубоко, спокойно. Тлеющая бумага вынуждала это делать, и Роберт вдыхал еще и еще, пока не ощущал удушающий кашель. Он осознавал, что хочет жить, что это его реальность. Серая, как бесчисленные дома-коробки; пустая, как узкие улицы безликих городов; жестокая, как огненные взгляды военных; наполненная мутными чувствами, такими… будто парфюмер слил в одну тару все, что у него оставалось в лавке, и ждал, пока какой-то из ароматов перекроет менее стойкие, слабые. Диккерсон, как и они, был слаб в своем отрицании действительности. Реальность захватывает ворохом событий, заставляет посмотреть на жизнь, но все так спешат в будущее. Тайное, закрытое, никому не нужное, ведь кто знает, будет ли оно. Роберт знал — будет, если он выбросит эти чертовы мысли из своей головы.

Выстрелы. Тихие удары гильз о каменную брусчатку. Крики. А затем тишина. Юноша, крепко сжимая в руке камень, поспешил на улицу. Он осторожно выглянул из-за угла. Сердце бешено колотилось, но внутри что-то вновь щелкнуло, и страх отступил. Диккерсон щурил глаза, внимательно осматривая каменный мост и полуразваленные дома. Несколько трупов — военные. По темно-синей форме было понятно, что откуда-то с запада. Но кто их поймет… свои или чужие…

Он со всей силы бросил камень. Тот взлетел, а затем рухнул на землю, громко стуча по мостовой. Ожидание. Ничего не произошло. Все пусто. Осталось несколько шагов. Еще один, еще… Они лежали лицом вниз. От бессильных остывающих тел растекались небольшие мутные лужи. Кровь смешалась с уличной грязью. Роберт осторожно вытащил из ослабевшей хватки пистолет. Без патронов. У второго военного оказался небольшой мешок с звенящими пулями. Юноша не думал. Он машинально отцепил его от пояса и поспешил обратно. Пока его никто не заметил. Пока ничего не произошло.

Холодный металл разъедал кожу. Роберту так казалось. Он чувствовал, как убитые души касались его ладони своими тонкими пальцами, пытались схватить покрепче, пробраться чуть выше, вонзить свои когти в его сердце, сжать его. Скрип двери. Диккерсон машинально навел дуло на невысокую фигуру.

— Черт тебя подери, Ани!

В висках пульсировала кровь, Роберта обдало жаром. Невыносимо. Тревожно. Он не думал, что делал. Это рефлексы. То, что он так часто видел на улицах. Так, как не должно быть.

— Где ты его… Не говори, ничего не говори. Я нагрела воды.

Он смотрел на ее бледное лицо, на растрепанные волосы, которые едва закрывали подбородок. Тонкая шея, слегка искусанные губы и пронзительный взгляд. Черные, будто пережаренный кофе, глаза отражали его переживания. Смотрели слишком понимающе, слишком… безжалостно. Ани скрылась за дверью.

— Просто молчи. Я собрала все вещи в рюкзак. Мы ходили с ним когда-то в поход. В горы… Мистер Дэрнс любил горы, — Ани крепко сжимала горячую кружку, прислонившись к машине. — Ночью здесь кто-то ходил. Они что-то говорили… На таком смешном и незнакомом языке. Мне казалось, что это сон.

— Тогда радуйся, что проснулась, — Диккерсон бегло осмотрел гараж. — Мы возьмем несколько инструментов… Мой портфель выбросим, я переложу вещи в рюкзак. Этого хватит, на пару недель точно хватит.

— Ты знаешь, куда идти?

— В Тальвиль.

— Думаешь, там будет лучше? — Ани хмурилась.

— Нет, но там можно будет найти работу.

Аннетт кивнула. Ее лицо закрыла тень. Роберту показалось, что она плакала, но лишь показалось. Бледную кожу тронуло холодное безразличие. Смирение. Такое же, как и у него, — пустое, с глухим почти не слышным криком и горьким привкусом. Оно и верно. Все равно, куда идти, если ты потерял свой дом, свою землю под ногами.

— Ты возьмешь вон ту сумку.

— Пустую?

— Да, пустую. Если хочешь, можешь бросить в нее несколько опавших листьев.

— Но зачем? — Ани щурила глаза.

— Говорят, плохая примета, когда женщина переходит дорогу с пустой сумкой, — и Роберт рассмеялся. Тихим, забирающим воздух смехом.

Аннетт закатила глаза, но, улыбаясь, взяла в руку свою ношу. Какая разница, что это значит?

***


Тальвиль находился в паре часов езды от их небольшого городка. На поезде, конечно. Вот только поврежденная железная дорога больше не издавала громыхающего стука колес. По ней уже два дня не ходили поезда. Единственный путь шел через небольшие городки вдоль Влтарки. Широкая река растянулась на всю страну, будто рассыпанный бисер. Прохладная, сверкающая, насыщенного синего цвета, который каждый раз казался каким-то другим: то светлым, то зеленым, то черным как смоль.

Дул сильный ветер. Ани оттопырила воротник и плотнее натянула кепку. Ее тонкая рука удерживала надувающуюся от легкого порыва воздуха сумку. Темно-серую, как ее брюки. Роберт озадаченно наблюдал, как девичий силуэт сливался с общей обстановкой: пальто, темное, как дома, шершавое, местами в пыли, местами мокрое от влаги; ботинки, черные, как земля… тяжелые, пропитанные гуталином; светлая рубашка, рукав которой выглядывал из-под верхней одежды… Ахроматический, потерянный силуэт. Роберт прикусывал язык, чувствуя легкую щемящую боль. До завтра пройдет.

— Где твой дом? — голос Аннетт прозвучал мягко и отстраненно, будто она спросила это случайно, будто можно было не отвечать.

— На юге. Я жил на юге, в портовом городе Химмель.

— Ты видел море?

— Я вырос на море.

Повисло молчание. Его нарушало почти неслышимое чавканье ботинок. Море. Роберт закрыл глаза, вспоминая соленый воздух, обжигающий кожу; яркое солнце, невыносимую жару; небольшой дом возле обрыва и крохотную шлюпку, на которой он в детстве пытался добраться к тайному гроту неподалеку.

— Как это случилось? — Ани не поворачивалась.

— Они вошли в наш дом заполночь. Без стука, без предупреждений. Выломали дверь, — Роберт опустил голову. — Это было недолго. Дольше они издевались над матерью. Закрыли ее в комнате. Я пытался ничего не слушать. Перед глазами все плыло. Казалось, что раны и ссадины больше не болят. Я не чувствовал боли. Не чувствовал ничего, кроме кровавого металлического зловония, которое вливали в мое горло, приставляя холодное дуло к виску. Я не дышал. Дальше ничего не помню. Очнулся на окраине города.

Уже утекли, наверное, миллионы минут, секунд, миллисекунд, но желудок по-прежнему сводило судорогой. Роберт остановился, чтобы закурить. Табак перебивал прошлое, выжигал металл, осевший в его горле. Дрожащие руки с трудом расстегнули карман.

— Я вытащила брата из постели под утро, когда все крепко спали. А мне не спалось. Я слышала нарастающий гул. Мне казалось, что он был в моей голове, но нет. Это был не сон, не помутнение. Это был очередной вой сирены, мы выбежали на улицу, направились в укрытие… Мы так и не увидели родителей. Вместо них нашли осколки квартиры, разбитое здание... пустоту. Думаешь, они спят спокойно?

— Военные? Нет, мне кажется, они такие же, как мы, просто их жизни навсегда сломаны.

— А наши нет?

Роберт не хотел отвечать. Он думал, что нет, но не мог этого доказать. Слишком очевидный перелом, слишком свежие раны.

Вечерело. Первая деревня заканчивалась. Пустая, без единого огонька в окне. Мертвая. Высокие сосны медленно покачивались, зазывая в густой хвойный лес. Но это обманчиво. Нужно идти вдоль железной дороги. Там меньше теней, меньше призраков, желающих заманить в объятия тьмы.

Аннетт уверенно шагала по шпалам. Казалось, усталость покинула продрогшее тело. Она торопилась. Чуть дальше, чем через полкилометра, виднелся остановленный поезд, наверное, его бомбили. Там можно будет переночевать. Холодная железная коробка с пустыми ящиками. Зачем их везли? Оторванный вагон оказался один. Роберт не знал, хорошее ли это решение, но они очень устали. Нужно выспаться. Веки закрывались сами собой, заставляя погрузиться в клейкий беспробудный кошмар.

***


Лицо Роберта оставалось таким же, как и несколько дней назад, — беспокойным. В его нахмуренном выражении больше ничего не читалось. Нет, он не был пустым человеком, для Ани не был. Просто она не умела его читать. Ей не удавалось угадать, что он чувствует, о чем думает. Он не был привычной раскрытой книгой. Миссис Дэрнс сказала бы, что он из тех «замкнутых», которые не пускают в свою душу. Она всегда сетовала на своего супруга из-за этого. Говорила, что такие чаще всего страдают сердечными болезнями, ведь их эмоции не выходят наружу. Тетушка Матильда часто смеялась, затем злилась, плакала и умилялась. По ней всегда можно было сказать, что у нее на душе. Аннетт нравилось понимать ее чувства. Она с восторгом наблюдала, как женщина весело шутила с супругом, обещала ему выписать пару штрафов на мытье посуды. Она никогда не была похожа на свою сестру, на мать Ани. Ей были чужды закрытость, холодность, высокомерие. Наверное, именно поэтому Ани так любила проводить лето вместе с родственниками. Там было уютно, тепло.

В клубящемся небе не было и намека на тепло. Грозовые тучи обволакивали остатки светлых промежутков, старались нависнуть над землей как можно сильнее. Они давили, заставляя чувствовать легкий аромат влаги. Роберт внимательно изучал потрепанную карту. До Тальвиля оставалось всего ничего.

— Снова молчишь? — Роберт загадочно улыбался. Сегодня у него было хорошее настроение.

— Я думала… Расскажешь о себе? Мы же почти не знакомы.

— Ты знаешь и мое имя, и фамилию, и мою историю, знаешь, откуда я.

— Паспортные данные ничего не говорят о внутреннем мире человека. Что тебе больше всего нравилось делать? Чем бы ты хотел заняться?

— Чертить, — Диккерсон задумчиво перебирал пальцами. — Мне нравится, как тушь мягко ложится на светлую бумагу. Острое перо делает тонкую борозду, которая остается, даже если тут же смыть краску. Множество линий, цифр. Это целый мир.

— Ты умеешь рисовать? — в голосе Ани послышалась заинтересованность.

— Чтобы чертить, не обязательно уметь рисовать. Но я могу, к примеру, сделать детский рисунок. Такой корявый домик с одним окном.

— Дурак. А я не знаю… Я шила, точнее, училась шить. Моя тетушка была лучшей швеей в городе. Твое пальто в нескольких местах с неправильными выточками…

— Хочешь сказать, что ты его сделала сама?

— Не совсем, но почти.

— Такой истинно женский ответ, — Роберт широко улыбнулся.

Их разговор прервал невысокий мальчик. Он бежал по улице, что-то громко крича и раздавая газеты. Люди приветливо ему кивали. Их однообразные пальто сливались в одну серо-черную массу. И женщины, и мужчины… В городе было шумно. Гул машин, разговоры, продавцы. На брусчатке клубилась пыль. Роберт то и дело замедлял шаг, чтобы Ани не потерялась в толпе. Его пугало то, что она ни за что не цепляется. В ее глазах отражались усталость и пустота. Он крепко сжимал в кулаке последний орех.

Через квартал показалась небольшая улочка, на которую они и свернули. Там было тише. Нависающие балконы находились настолько близко друг к другу, что можно было перескочить с одного на другой без особых усилий. Роберт не понимал, зачем строить такие кварталы. Но ответ был очевиден — экономно. В домах-кубиках помещалось много людей. Коммунальные квартиры, отдельные апартаменты — не важно, чем ближе дома друг к другу, тем больше их можно построить. Бесчисленное количество безликих, серых зданий, которые через пару десятков лет порастут грибком и мхом. По фасаду пойдут первые трещины, в которых можно будет увидеть тонкие ручейки после дождя. В подъездах облезет праздничная краска, уступая место повседневности. Шершавые ступени по-прежнему будут принимать своих хозяев, а треснувшие перила — оставлять занозы в коже непредусмотрительных людей. Но в этих коробках будет жизнь. Ей не важно, сколько у нее этажей и пролетов, как много квадратов и дверей. Роберт в душе мечтал об этом, совершенно обывательском, существовании. Но что-то внутри противилось, говорило, что это погубит его, сделает такой же серой массой, как на соседней улице. Но разве это не счастье — иметь теплую постель и спокойствие?

Диккерсон, засмотревшись на перекосившееся здание, не увидел открытый люк. Мгновение — и он практически провалился. Но ощутил крепкую хватку. Тонкие пальцы до боли сжали его плечо, отдернув назад.

— Будь внимательнее, мечтатель.

Роберт впервые за несколько лет ощутил прилив адреналина. Он просочился в его кровь, наполнил вены, заставил сердце биться в бешеном режиме. Он прерывисто задышал. Диккерсон тряхнул головой, но она предательски кружилась. Перед глазами все плыло.

— Эй, все в порядке? Роберт? — Ани слегка его потрясла.

— Да, извини, извини… невнимательность. Спасибо.

Батлер промолчала. Она кивнула, слегка улыбнувшись, похлопала по плечу и поспешила поднять с пола бумажку. Точно такие же валялись всюду. Они, будто снег, падали с неба. С соседней улицы доносились радостные крики. Дрожащими пальцами она перевернула ее на другую сторону.

— Роб… — голос Аннетт дорожал. — Роб, война закончилась.

Она произнесла слова так, будто сама в них не верила. Взволнованно, тихо, боясь, что это неправда. Где-то внутри что-то щелкнуло. Замерло и затаилось. Это была потухшая надежда, которая тонким ростком пробивалась сквозь вязкий пепел. Эта осень останется в памяти надолго. Смоляная, холодная, но при этом полная будущего. Ее бесконечные холода станут не такими колючими, не такими обволакивающими. Прошлое не бывает постоянным — со временем оно стирается, искажается, превращается в опыт и воспоминания. Это к лучшему. По крайней мере, так считал Роберт.

Диккерсон крепко обнял Ани. Казалось, он готов ее удушить своими объятиями, забрать ее воздух, чтобы потом она смогла вдохнуть совершенно другой — свободный.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.