Smith&Wesson

 — Рука ещё не устала? — Что у тебя за способность? Что ни скажешь — звучит ужасно, — ответил Курякин, играя партию в шахматы, скучая от избытка свободного времени. Как и всегда, он загонял самого себя в тупик. Его по обыкновению суровый взгляд мельком был обращён в сторону Соло, в данный момент застёгивающего тёмно-синий пиджак, который ему был к лицу, впрочем, как и все остальные. Этот факт Илью не мог не задевать за живое, поэтому всю ухоженность своего американского напарника он называл никак иначе как замашки озабоченного петуха. — Это всё твоё ужасное влияние на протяжении целого года, — ничуть не оскорблённый Соло улыбнулся Курякину, стоя над душой и наблюдая за его поединком с самим собой. Американец правда хотел понять, в чём соль подобных партий? Погода замечательная, Илья не под прикрытием, так почему бы не заняться чем-то поинтересней. Если хочет поиграть, то пусть просто позовёт какого-нибудь американского напарника разделить с ним пару партий в нарды. Хотя, одна из теорий гласит, что так он облегчает сосуществование со своим расстройством. Если хочет побороть свой недуг — то пусть почаще разговаривает с людьми, чтобы приспособиться, а то сидит со своими шахматами в четырёх стенах. Нет, он, конечно, не сидит с ними постоянно, но вот когда есть свободное время, и им двоим нечем заняться, то Соло он предпочтёт шахматы. Это очень задевало Наполеона за живое. Словно специально, он похлопал его по раненому плечу, от чего Илья болезненно цыкнул. — И ведь всё никак не собираешься умирать. От такого незатейливого прикосновения плечо лишь слегка дало о себе знать, но как-то странно и тепло эта лёгкая боль прошлась мурашками по телу. Немного нездоровая реакция. Большая рука Ильи, в тот момент держащая ферзя, начала мелко дрожать. Агент ЦРУ смотрел на это с неким упоением и не мог сдержать своей азартной улыбки. Но, назло ему, русский лишь сжал фигурку в руке и, пока он не сломал её к чёрту, кинул куда-то в сторону кровати, надеясь, что бедная деревянная фигурка жива, и по уходу этой наглой рожи он сможет доиграть спокойно. Но американец, коварно улыбаясь, рушил его планы. Соло тут же пошёл за выброшенной фигуркой, словно подбирая за капризным ребёнком с агрессивным расстройством личности. Илья посмотрел на него так, будто Наполеон только что сделал ему больно не только действием, но и словом. Вечно гордый и довольный собой, Соло виновато перевёл свой взгляд на открывающуюся дверь и вручил чёрного ферзя мужчине, ничего не говоря ему, хотя очень хотелось. Почему-то от своей выходки ему стало стыдно смотреть в синие русские глаза. Дожили. — Илюша-а, — простонала Габи, входя с наполовину выпитой бутылкой вермута Cenzano. — Проводишь меня потом до машины? — Пьёшь перед заданием? — удивился Соло. Обычно Илья из-за подобного легкомыслия выходил из себя. — Не пью, а лечусь! — Девушка повертела своим «лекарством» перед агентами. Соло усмехнулся и повернулся в сторону Ильи, пока тот раздражённо вертел в руках чёрную фигурку, наблюдая за Габриэль. В голове застряло это русское Илюша. Как часто Габи так его называла, раз теперь могла говорить это имя без акцента, словно она и не немка вовсе? Илья озадаченно положил красивую деревяшку на стол и тут же вскочил с места, чтобы поймать это пьяное немецкое недоразумение, которое покачивалось, как маленькая берёзка на ветру, на своих каблуках. Как она вообще дошла до номера Ильи? — Илюща… — повторил Наполеон. Он не думал, что скажет подобное вслух, но всё же произнёс, да ещё так оценивающе смакуя, будто пробует вино, а не пытается произнести имя. — Илю-юща. — Что, нравится? — слегка смущённо спросил его Илья, отпуская Габи из рук. Девушке вдруг приспичило потанцевать. Опять она в своих больших солнцезащитных очках в белой оправе начала «разрывать танцпол» под музыку в её же голове. Почему-то этот простой вопрос ввёл ковбоя в ступор. Ему и правда нравилось произносить его имя. Странно, что он раньше сам до этого не додумался. Надо же, его в этом опередила Габи. Или сам Илья сказал ей… Неужели они всё ещё встречаются… Чёрт. — Да… Илюща, — сказал он перед тем, как оставить этих двоих вместе. В последнее время он начал чувствовать себя третьим лишним, что словно душило его изнутри. Если он правильно помнит, то он тут лучший агент ЦРУ. Его место занимает немецкий автомеханик, пускай и очень привлекательный. Габи, бесспорно, профессионал, но почему бы русскому агенту КГБ не обратить немного внимания на него. Например, попросил бы, наконец, обучить его искусному делу открывания замков, а он, как назло, игнорирует и по-прежнему ковыряется минутами с простецкими замками. Не подумайте неправильно, они проводят время вместе, общаются, но, чёрт возьми, Соло этого времени мало. В этом большевике что-то есть. Ему нужно больше рычагов давления. Больше компромата, если пожелаете. Да хоть любимую еду. Ибо, как оказалось позже, Илья к борщу относится нейтрально, что повергло американца в шок. Хотя, у Ильи была та же реакция, когда Наполеон сообщил о том, что не является фанатом гамбургеров и Кока-колы. Соло вальяжно отправился к двери, проходя мимо Ильи вплотную. И как только дорогая ткань пиджака слегка коснулась его плеча, Курякин вдруг схватил американца за рукав, тем самым останавливая. Соло удивлённо посмотрел на напарника и попытался выкрутится, но хватка была железная, как и ожидалось. — Если хочешь напиться и переспать с кем-то, не важно, в какой последовательности, то не переусердствуй, — почему-то в его синих глазах отражалась какая-то тоска, ведь он знал, что агент ЦРУ обязательно с кем-то переспит… и напьётся, конечно, тоже. — У нас задание завтра, Ковбой, не забывай об этом. Они стояли слишком близко друг к другу, что в масштабе комнаты казалось странным. Слишком близко, слишком жарко. Габи остановила свой танцевальной концерт, ибо её напарники, по её же мнению, опять заигрывают. Это не являлось правдой, но со стороны пьяной немецкой женщины их вечные перепалки выглядели как очень странное воркование. Это выглядело по-странному мило, от чего девушка не могла сдерживать улыбки, которая вдруг сразу же слетела с её лица. — Спасибо за заботу, Большевик, — Наполеон опустил свой взгляд на рукав, и Илья тут же отпустил его. Белая дверь захлопнулась, но Курякин простоял в той же позе ещё несколько секунд, с горечью чувствуя, что он сделает с точностью да наоборот. И он был прав. Наполеон Соло на то и Наполеон Соло, что сам знает, что ему будет лучше. Одиноко идя по расписанному коралловыми цветами коридору, мужчина прикидывал сегодня, где именно можно встретить прекрасную даму и слегка поднять градус. И это при всём при том, что французский он знает на уровне: «Paris est la capitale de la France». Их номер находился на третьем этаже, а американец, как обычно, на этаж выше, прямо над номером Ильи. С каких пор это стало его единственной стабильной чертой в делах? Может, он тоже хочет быть снизу, поближе к выходу, на случай внезапного отступления. Или тоже не прочь пожить с Габи в одном номере под прикрытием. Он же тоже может притвориться порядочным женихом… Наверное. На лестнице он встретил мало людей — то ли по времени ещё рановато, то ли людей тут и вправду мало. Хотя когда он спустился в бар, их было достаточно. Иностранок тут было много, в основном весьма привлекательной наружности, но вот почти все они были с кавалерами (словно это неисправимо). Соло заказывал шамбрез, и бармен тут же доливал в его стакан, ни о чём не спрашивая, лишь поглядывал иногда с нескрываемым интересом, потирая бокалы. Когда он уже был слегка разгорячён прекрасным французским земляничным вермутом, то рядом с ним очень вовремя упала весьма симпатичная девушка с бутылочкой шампанского; ругнулась она явно по-французски. Дамочка точно работала здесь, а значит и его непринуждённое заигрывание поймёт. Бутылка, к удивлению, осталась целой, лишь лёд разлетелся по полу. Соло, не упуская шанс, кинулся помогать ей собирать уже начинающие таять кубики льда. — Куда Вы так спешите? — Что? О, я просто споткнулась. Пожалуйста, не обращайте внимания. Прошу прощения за неудобства. — Просите прощения? — мужчина усмехнулся так, словно она сказала огромную глупость. — Не хотели ли бы вы попросить прощение у меня в номере под бокальчик шампанского этим прекрасным вечером? Соло мягко улыбнулся, и девушка спустя какое-то время улыбнулась ему в ответ. Но как только Наполеон увидел пробегающих мимо Илью и Габи, то улыбка его в любой момент готова была сползти, но он держал её, дабы не обидеть этим французскую даму. Но, чёрт, он чуть ли не нёс Габриэль на руках. Размяк напарник, ух, размяк. Словно не понимает, что за змея в его руках. — Ох, прошу прощения, я должен срочно удалиться, — Соло помог девушке встать и быстрым шагом направился за напарниками. Нет, он ни в коем случае не следит, просто интересно, в каких они всё-таки отношениях. Но прежде чем он спросил самого себя: «Почему это вдруг должно его колыхать каким-либо образом?», — Наполеон увидел, как заботливо Илья посадил её на сиденье автомобиля, за что девушка небрежно поцеловала Курякина в заросшую светлой щетиной щёку. Русский, конечно же, сделал вид, что ему до подобных проявлений любви нет никакого дела — Наполеон был в этом уверен. По его вечно каменному лицу в такие моменты сложно было что-либо понять, американца это бесило, но при этом он не мог не восхищаться тем, как мастерски он скрывает всю бурю своих эмоций, которые иногда всё-таки вылезают наружу. Но подобное бывает столь редко, что даже сейчас мужчина не уверен, что видел подобное наяву. Зато сейчас он точно видел, как те двое премило смеются. Илья. Смеётся с Габи. Он умеет смеяться. Так почему Соло, который спасал его шкуру не один раз, не заслужил такого русского бонуса?! Ну хотя б по дружбе… Они ведь друзья хотя бы? Приятели… нет?! Габи, казалось, хотела что-то сказать, но почему-то, взглянув на водителя, передумала. И вот машина с немкой уехала на вокзал навстречу романтике поездов, когда Курякин, в свою очередь, решил прогуляться по Лиону — небольшому, но милому городу Франции, в котором они сейчас и располагались. Почему-то Соло и вовсе позабыл о девушке, которая уже была готова развлечь американского кутилу, и направился навстречу своему мини-бару, наполненному напитками покрепче сухого вермута. Как оказалось позднее, в его мини-баре алкоголя было критически недостаточно для того, чтобы ему стало не по барабану. Пусть Габи и не живёт в номере русского, об алкоголе она позаботилась заранее. Конечно, после окончания дела она опять напьётся и затеет драку. Но Илья-то не пьёт, из чего выходит, что Наполеону есть чем поживиться, прежде чем заказывать что-либо в свой номер. Не дай Бог прекрасная дама увидит его в таком ужасном состоянии. Соло же не простит себе такого позора. Ключа у него не было. Хотя его наличие не помешало бы. Но мужчине хватает мастерства для того, чтобы открыть дверь и так, с помощью старых добрых подручных средств. Руки помнят всё, так что дверь поддаётся и распахивается перед американцем даже тогда, когда он находится в очень нетрезвом состоянии. Вуаля! Как он опустошал мини-бар, Наполеон Соло не помнит, но хорошо помнит то, как рыскал по их номеру в поиске чего-нибудь компрометирующего, например, презервативов. Но ноги подкашивались, и мужчина уже валился. И даже то, как он добрался до белоснежной кровати, оставалось загадкой без ответа. Жарко было до жути. Соло снял с себя весь верх и хотел было снять штаны, как понял, что в плечо ему что-то вонзилось. Это был тот самый ферзь, которого он отдал Илье сегодня. Вот он капризная морда, кинул обратно, что б его. В какой-то момент мужчина и вовсе забыл, что Габи сегодня не вернётся, и взял телефон, стоящий рядом, на тумбочке. В голову пришла поистине глупая и безрассудная вещь.  — Champagne… — Наполеон искренне старался произносить чётко и правильно, но с незнанием языка это было трудно. — … ici…ici l’amour. — Champagne pour les amoureux? — спросил женский голос. — Oui, — ответил Соло, даже не понимая толком, куда именно его только что послали. Кое-как он положил белый агрегат обратно. И тут сознание отключилось. *** Погода была приятная. Да и вечер в целом хорош, пускай и поддувало слегка. Илья, конечно, не очень разбирается в искусстве, в отличие от напарника, но, по его собственному недалёкому мнению среднестатистического русского, город прекрасен. Это вам не Париж и не Москва, но в Лионе определённо был какой-то шарм. Всё же их завтрашняя цель, пускай и неосознанно, но выбрала прекрасное место, чтобы умереть. Казалось бы, не Илья сейчас должен ходить по этим милым улочкам, а Соло. Его напарник вроде как разбирается в этом, поэтому завтра, если он всё же поступил правильно, американец просто обязан объяснить, почему именно однотипные дома, похожие на очень чистые и приукрашенные сталинки, так пользуются популярностью в Европе. Не знай он, в каком городе находится, легко мог бы спутать с каким-нибудь городком в Польше. Дома как дома, таких везде много. Прям чувство дежавю. Так же много, как и до ужаса узких улочек, которые в Европе он ненавидел. В этих местах можно легко потеряться, если только ты не агент КГБ. Единственное, что приносило ему удовольствие, так это пейзаж. Илья, вообще-то, решил прогуляться до театра и, пройдя мимо всех этих однотипных домов, дошёл до реки Сона. Так вот, оттуда открывался прекрасный вид на белый храм, одиноко стоящий вдали, снизу заботливо прикрытый тёмно-зелёными листьями старых деревьев, а небо… неописуемо. Неописуемо, потому что он не поэт ни в коем разе. Тёмная тихая ночь, которую даже обещанная пасмурность обошла стороной. Если б не задание и странное предчувствие, то он бы прошёлся ещё и по другой стороне реки. До театра пешком максимум девять минут. Обходя через парк, похожий на парк только наполовину то семь минут. Ну, а идти быстро и не подозрительно — пять. Короче говоря, по приходу в отель настроение хорошее. Было. Придя, Курякин заметил: дверь открыта. Пистолет с собой был всегда, кроме тех случаев, когда прикрытие не позволяло, глушитель — нет. Итог — рукопашный бой. Либо использовать подушку дивана. Хотя её сначала надо добыть. Ближайший диван был далековато от двери, поэтому брать пистолет в руки он так и не решился, лишь приоткрыл дверь. Его тело было натянуто как струна, а в голове бегали идеи о том, кто же в его номере. Почему-то даже будучи почти полностью уверенным, что это не происки их жертвы, Курякин боялся, что его так быстро и позорно раскрыли. И где чёртов Соло?! Илья метался между надеждой, что он более-менее жив-здоров, лежит в своём номере с какой-нибудь французской дивой и между ненавистью, что он там, значит, лежит, может быть, и не с одной, и плевал он с высокой колокольни на всё. Но, увидев через щель приоткрытой двери свет из распахнутого настежь мини-бара и валяющийся рядом с пустой бутылочкой виски дорогой ботинок его американского напарника, у Ильи отлегло. И припекло. — Ты что тут делаешь? На моей кровати! — Илья подошёл ближе и увидел на полу белую помятую рубашку. — Ты что, голый?! Соло устало зашевелился и попытался спрятать свои уши, пытаясь укрыться одеялом. Он тут уже видел сны, как пришёл русский медведь и давай орать. Мог бы кричать немного тише. — Ты давай не увиливай, — Илья схватил одеяло и тем самым неожиданно развернул его лицом к себе. Наполеон был весь красный и смотрел на него, как на ещё одно чудо света. — Ты что тут делаешь? — Я занят, — Соло выхватил у него одеяло, приподнялся и плюхнулся на подушки горячим лицом, поднимая руки вверх, а затем убирая в подушки, словно что-то пряча. В руке он незаметно держал фигурку, так уже ему запомнившуюся. — Чем это? — Не видишь? Прослушку ставлю. Русский тихо усмехнулся. Облизнув губы, он пытался больше так не делать, но, чёрт возьми, встаньте на его место. Мало того, что поведение Соло само по себе является смешным, так ещё и вопреки его переживаниям здесь не вооружённые мафиози, а пьяный напарник, пытающийся поставить жучок в его… подушку. — В мою подушку? Зачем? — Как зачем?! — Наполеон был пьяно разочарован его недальновидности. — Чтобы слушать, как ты ночью называешь меня по имени, Большевик. Русский очень громко вдохнул воздух, от чего Соло показалось, что где-то рядом пролетел самолёт. Очень большой и шумный самолёт сборки СССР. — Как будешь готов — дай знать. — Готов к чему? — Как к чему?! — ответил Илья, пародируя напарника. — Чтобы выкинуть тебя с моей кровати к чёртовой матери, Ковбой. Илья дал ему время убраться. Русский пошёл в душ, попутно расстёгивая рубашку и скидывая валяющиеся вещи Наполеона на кровать, чтобы потом их нормально убрать, а Соло за это время лишь устроился поудобней, полностью проваливаясь в удобную кровать Ильи, несмотря на то, что наверху его ждёт точно такая же. Подсознательно Илья уже понимал, что сегодня он будет спать не в своей кровати. К американцу наверх идти не вариант, поэтому диван сегодня послужит ему кроватью. Еле-еле Илья смог украсть у американца из-под носа хотя бы одну подушку. Да, именно сегодня Илья пожалел о том, что это номер с одной кроватью, а так мог бы поспать на кровати Габи. Обречённо вздохнув, русский ещё немного посмотрел на своего напарника. Соло лежал полуголым, а в Лионе сейчас по ночам не очень-то тепло. Короче говоря, смотреть на то, как взрослый мужчина не мог укрыться одеялом, было сложно. Особенно сложно бездействовать и не накрыть его. Даже это было ужасно смешным. Соло всё никак не соглашался отдавать кусочек одеяла, гревший его, словно это не одеяло, а очень дорогой антиквариат. Мужчина замёрз, Илья понял это сразу, прямо в тот момент, когда его тёплые пальцы прошлись по чужим холодным предплечьям. Да что уж там, даже ловкие пальцы воришки замёрзли. Это было ужасно, поэтому Курякин заботливо выхватил у него одеяло, из-за чего американец сжался ещё сильнее, прижимая колени к груди, а затем накрыл его полностью, закрывая его тело от пальцев ног до носа. Смотреть на спящих людей странно. Илья же смотрел на спящего американца (Американцы не люди). Освещение было не лучшим, оно вообще почти отсутствовало, но при скудном свете Илья всё равно видел массу мелочей. Главная мелочь — Соло уже курчавый. Кто знал, что его причёску так легко испортить? Так непривычно видеть кучу завитков на его голове на фоне его вечной прилизанности. Вторая по значимости мелочь — его синий взгляд направлен на Илью. Он его разбудил, но это не сильно волновало. Худшее в этой мелочи было то, что русский не мог конкретно понять причину такого взгляда. Вероятнее всего, что это сожаление. Но разве агент ЦРУ хоть когда-нибудь сожалеет о чём-то? Смешно. Неохота было оставлять его, мало ли что ещё сделает, хотя, именно сейчас Соло выглядел максимально беззащитным. Ладно, беззащитного Наполеона оставлять стало ещё трудней. Но он уже не маленький, не так ли? Да что уж там, он вымоется за пять минут, как в былые времена. Под пристальным взглядом Илья свернул налево, предварительно схватив пижамное одеяние, и тихонько закрыл за собой дверь в ванну. Мужчина мигом снял с себя верх, кидая вещи в непонятные места. То в ванну, то на пол, да, почему б не кинуть рубашку в раковину, а штаны на ванный коврик. Мускулистое тело перечёркивала относительно белая полоса бинта. Илья снимал его быстро и рвано, даже чуть не разорвал на себе. Рана кровоточила. На рубашку кровь не отпечаталась, слава Богу, но бинт ещё слегка запачкало. Это было в каком-то смысле плохо. Ранение было пустяковым, поэтому на этом теле оно должно было забыться как сон за первую же неделю. Так сказать, привет от Бога в виде прекрасной регенерации и новых медикаментов. Видимо, его везение в этом плане заканчивается. Соло наверняка думает, что на русском всё заживает как на собаке. Если он узнает, что рана ещё кровоточит, то он наверняка... разочаруется? Наверное, это самое подходящее слово. Далее, сто раз упомянув чёрта, Илья снял всё остальное и забежал в душ, чтобы смыть с себя свою же кровь. Смыть кровь и все странные мысли в его голове, которые бьются о его черепную коробку в этой суматохе. Мысли, которые в принципе можно трактовать одинаково. Какого Наполеон о нём мнения. Стоило ему только выключить воду, как в дверь постучали. Илья мигом натянул спортивки на мокрое тело и пулей побежал к двери. Не понятно почему, но он всё ещё боялся мафиози, тем более что в номер он никого не звал. Не то чтобы он их боялся. Если быть точнее, он боялся, что будет шумно, и их раскроет весь отель. Слава Богу, за эти пять минут Соло ничего не натворил. Илья был в одних только чёрных спортивных штанах, разве что полотенце прикрывало шею и грудь. Было прохладно, но не так прохладно, как его отцу в Сибири. Курякин неосознанно остановился и устало посмотрел на отцовские часы, лежавшие на тумбочке рядом с валяющимся на кровати Наполеоном. Улыбка тенью пробежала на его лице, и причиной этому было не только напоминание об отце. Мужчина аккуратно приоткрыл дверь, от чего даме с шампанским стало не по себе. Обычно прибывшему алкоголю радуются гораздо больше и быстрее. Жест был для прислуги странным, поэтому француженка со страхом в глазах смогла только просунуть голову в небольшую щель. За дверью стояла знакомая Соло девушка с бутылкой розового шампанского Mandora. — Qu’est-ce? — спросил Илья, с явным недоумением смотря на красивую бутылочку шампанского в её маленьких ручках. — Comme Vous l’avez demandé! Кхем. Шампанское для влюблённых, — неуверенно смотря на мокрый торс горячего русского, произнесла девушка, входя в номер, чтобы поставить бутылку на столик, окружённый диваном и креслами. — Илюща, я готов! — крикнул Соло, более менее готовый к походу на этаж выше. Более-менее. Он соврал. Девушка посмотрела в сторону издаваемого звука. Ей хватило просто повернуть голову, чтобы увидеть полуголого мужчину. По заднице, волосам и дорогим ботинкам рядом с мини-баром она узнала своего сегодняшнего донжуана. Теперь ей было понятно, ради кого её кинули на пол пути. — Excusez-moi, — раздражённо прорычал Илья, — что, bleat’?! — Аu revoir, — словно ошпаренная, она выбежала из очень накаленной обстановки, даже боясь посмотреть им в глаза. Это было очень странно. Раздался громковатый стук двери. Соло подскочил на кровати и по инерции упал обратно на простыни. Илья не мог скрыть своего бешенства и лишь быстро и стремительно подошёл к пьяному напарнику, который, кажется, выпил ещё и бутылочку чистой водки. Если Илья правильно помнит, то однажды Соло назвал подобное извращением. — Какого хрена, Соло?! — Medved, успокойся, — произнёс американец, почему-то хихикая со слова «медвед». — Ты серьёзно?! Я уже забываю, что ты вроде как профессионал. Напиться перед заданием… Ты и раньше-то слишком блистал самоуверенностью, из-за чего задания были на грани срыва, но это уже пик. Что, специально так сделал наперекор мне? — Илья чуть ли не кричал, ему хватало самообладания, чтобы не заорать на весь отель, хоть он и хотел так сделать. — Это даже не просьба, это чёртово правило, которое даже оглашать нужды нет! — Припоминаю. Кажется, это правило шло после фразы: «Не заводить интрижки с напарниками». Так ведь, Илья? Русский вдруг замер прямо у кровати Наполеона, словно окаменел. В планы Ильи входило выкинуть его с постели, чтобы он спал на полу. Но данная колкая фразочка вогнала его в ступор. Это что ещё за предъява на пустом месте?! — Ты сейчас о чём? Если ты о Габи, то мы не встречаемся. — Но вы же… — Соло усмехнулся и заткнулся, с натянутой улыбкой зачёсывая волосы назад и явно о чём-то серьёзно думая. Его взгляд устремился куда-то в пустоту, а затем медленно, с явным недоумением обратился к русскому. — А чего это вы не встречаетесь? Я вот думал, что вы встречаетесь. — Неудобно. — В плане? — В плане — заткнись и спи, — Курякин нащупал в темноте отцовские часы и взял их с собой, чтобы оставить Соло и больше не возвращаться в комнату, пока он не протрезвеет. На всякий случай Илья зашторил окна, чтобы утром не слышать его похмельное нытьё по поводу солнца, бьющего ему в глаза. Но как только он зашторил окна, то с его языка слетел вопрос, который по началу задавать ему не хотелось, так как возможно, что причина его состояния — напарник. — Тебе нравится Габриэль? — Так, давай только без ревности, — американец усмехнулся и улёгся спать к нему спиной. Но затем сразу же повернулся обратно, не в силах отвести взгляд от спины Курякина, всё ещё стоящего напротив окна, заглядывающего за штору и разглядывающего тёмно-серое небо Лиона. — Это я тебе говорить должен. — Илья… — неуверенно произнёс Наполеон, после чего Курякин понял, что слишком глубоко залез в понятие «личное». — Ладно, отсыпайся, — Илья резко развернулся и пошёл к дивану — сегодняшнему месту его сна. — Мне кажется или… Это кровь! Я был прав, — вдруг радостно заговорил Наполеон, щёлкая пальцами, при этом желая встать с кровати. — Что?! Нет! Илья разъярённо посмотрел на американца, от чего тот сразу же отскочил назад, поднимая руки вверх. Чтобы удостоверится, он хотел дотронуться той стекающей по широкой спине алой капле, но увидев это растерянное и испуганное лицо, которое сначала казалось разгневанным из-за плохого освещения и алкоголя, передумал. Хотя подобное в его лице научился распознавать только Соло, и это без хвастовства, любой другой, даже не будучи пьяным, не смог бы увидеть этих эмоций. И благодаря этим знаниям он сразу понял, что лучше отойти. Возможно, стоит обсудить это завтра, на трезвую голову. Наполеон поджал губы и покорно отправился к кровати, приказ читался в чужом взгляде. Он периодически вздыхал, рьяно хотел завести пьяную беседу по душам, но терпел. Делал всё медленно, периодически оборачиваясь, будто за это время он услышит хоть слово. Но нет, как только американец, наконец, лёг, Илья тут же удалился, что-то бурча себе под нос. Ему хотелось что-то ударить, ведь из-за этой глупой бутылки шампанского он вовсе забыл перевязать незажившее плечо, и теперь Соло явно будет рад тому, что он так быстро сдаёт свои позиции. Привыкнуть к лекарству, нет, ну нормально? Кое-как он перевязал плечо и улёгся на очень даже удобный диван. Но, несмотря на удобство, Илья не мог заснуть, в голове застрял безрассудный ковбой. Ключевое слово — безрассудный. Операция в основном и держалась на Илье, Наполеон должен идти как поддержка, но, видимо, завтра он будет соло. Но почему он так себя повёл? Какой-никакой, но он профессионал. Стыдно это признавать, но спустя это время он даже начал ему немного нравиться. Даже его мудаковатая сторона казалась не такой раздражающей. Это странно. Поведение Соло странное. Наверняка не смог никого себе найти на ночь, вспомнил про его просьбу и решил позлить. Ну да, Габи же уехала, никто их разнимать не будет. И вот, пару раз перевернувшись, Илья наконец заснул, предаваясь так ненавистным ему кошмарам. *** Холодно. Нос замёрз первым, дышать становилось больно. Пальцы на руках и ногах онемели, осталось такое чувство, что их вообще нет. Русый мужчина шёл вперёд, в белую холодную даль, уже уставая задаваться вопросом: «Что впереди?». Почти ничего не было видно кроме снега, снега и ещё раз снега. Даже следы за ним заметало так, словно их и не было. Поэтому куда и откуда он идёт было не понятно. Возможно, он вообще ходит по кругу. Сильные волны холодного ветра били ему в лицо, заставляя чувствовать ещё больше холодящей боли, пронзающей его насквозь. Уже казалось, что это вовсе не холод. Это кипяток. По ощущениям никакой разницы. Он порядком устал смахивать огромные снежинки со своего лица. В него летел не снег, а чертовски холодные куски ваты. Ничего не видно. Даже когда снежинки не усаживались на его ресницах, он всё равно не видел дороги целиком. Куда он идёт или откуда? Всё было белым. Ужасно белым, настолько, что сводило с ума. Что такого ужасного в том, что всё вокруг белым-бело? Да всё, особенно когда оно смешивается со звуком полной тишины, но при этом эта тишина оглушает так, что не слышно мыслей. И ведь он свихнулся бы, если бы не смазанная фигура, показавшаяся впереди, как островок спасения. Было всё равно, кто или что это, убьёт его или спасёт. Главное — он тут не один. Здесь есть кто-то ещё. Вместе они, может быть, и выкарабкаются из этого белого ада. Эта смазанная тень примерно его роста являлась ему своеобразным маяком в океане снега. Но стоило ему подойти достаточно близко, чтобы можно было разглядеть незнакомца, как столь желанный силуэт пропадал и оказывался дальше, чуть ли не совсем в другой стороне. Он никак не мог его догнать, как бы сильно не старался. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и к горлу подступит огромный мерзкий ком, он закричит, догонит этот силуэт и выбьет всю дурь. Только вот он уже кричал. Он делал это неосознанно, а крик сливался с громким шумом ветра, создающим в его голове тишину, словно он и вовсе оглох. Его горло болело, он просто этого не понимал, не чувствовал на фоне того кошмара, которое испытывало его тело. Было холодно. Касаясь отмёрзшей рукой своего лица, он ничего не чувствовал. Он уже ничего не чувствует. Не чувствует — значит, не существует. Он замёрз; всё так запущенно, что он не ощущает больше ничего. Его окаменелое лицо даже не может показать никакой эмоции. Ноги отказывались работать. Тут он и умрёт. Но вот она, постоянно исчезающая фигура. В паре метрах от него. Собрав всю силу, несмотря на адскую фантомную боль, из-за которой он вновь кричал в белую пустошь, Илья побежал. Проваливаясь в снег всё глубже, он еле-еле пробежал пару метров и догнал мужчину. Почти такого же белого, как и всё вокруг. Собрав всю ненависть, он рывком схватил холодное и худощавое тело, чтобы больше оно никуда не делось, дёрнул за плечо, но спустя секунду почувствовал, что кто-то сделал тоже самое с ним. Илья боялся повернуться. Тело онемело. Холод. Это был внутренний холод, которой застрял в его груди. Не было сил, не было желания, но он повернулся. Страх засел в нём глубже, разогнав по телу мурашки, пробежавшиеся по нему болезненной волной. Белое. До безжизненного белое лицо. Такое знакомое, но такое до пугающего чужое. Светлые волосы из-за снега казались белыми, но вряд ли снег мог превратить синие глаза в серые и безжизненные, познавшие всю боль того мира. Илья от испуга не смог и рта разинуть. Перед ним стоял он сам. Испуганный, жалкий, тощий, но почему-то смеющийся во весь рот. Голос был сорван бесконечными криками до этого, поэтому этот смех был похож на скрипучую металлическую дверь. Такая же в детстве ужасно пугала его. Дверь была большой и страшной. За ней всегда была только сырость и темнота. Открывалась эта металлическая дверь только раз в сутки, издавая этот страшный скрип, который смешивался со стуком разношенных калош; затем следовал взмах палки. Курякин хотел накинуться на свою копию с кулаками, но опоздал. После переохлаждения что-то в ребро отдало ужасной живой болью. Он не знал наверняка, но чувствовал, как его пока что тёплая кровь растекается по телу и в мгновение замерзает, делая всё вокруг ещё в сотни раз хуже. Опять рваный крик, которого он не слышит, потому что этот отчаянный выклик уже приелся к его ушам. — Ты и правда размяк… Тут есть только ты, не надейся увидеть знакомое лицо. Ты один. Разочаровывает? А чего ты ожидал? Скоро так и будет. Паф, — он выстрелил в себя, в то место, где он и до этого чувствовал пронзающий жар. От повторной неожиданной боли он скрутился и упал на снег, проваливаясь глубже и глубже. Словно в его ранение кто-то пырнул ножом, да и к тому же повернул по часовой стрелке и обратно. Снег под ним таял, смешиваясь с кровью и его ожившей болью и страхом. Холодно. И мокро.