Кое-что очень задорого

— Пожалуйста, выберите локацию. Знакомый голос Нейросети вывел, вытащил Элизу из небытия, и она, ощутив себя, осознав, едва не сошла с ума от радости и от накатившей на нее волны адреналина. Перед лицом ее снова замелькали картинки, и Элиза с замиранием сердца выбрала одну — просто совершенно зачарованный лес, волшебный жемчужно-серый полумрак, несмелый свет, пробивающийся сквозь лапы елей, чьи нижние ветви и стволы были серыми от времени. По такому лесу, должно быть, гуляли единороги, бесшумно ступая по мягкой подстилке из опавших иголок и сухих листьев. Элиза даже ощутила запах грибов и тонкую нить паутины, коснувшуюся лица. Было достаточно прохладно, над головой негромко перекликались птицы, и Элиза босой ногой наступила на колючую еловую шишку, растопырившую сухие чешуйки. Нога — израненная операциями, с искривленной посиневшей ступней — была прежней, и Элиза помотала головой, рассмеявшись. Забыла сменить образ! И одеться — оглядев себя, она обнаружила, что очутилась в лесу в одном белье. — Пожалуйста, подтвердите локацию. Элиза ткнула в картинку, уже нетерпеливо откинула перечень предлагаемых для прогулок локаций. Ей хотелось как можно скорее сменить это ненавистное тело, надеть какие-нибудь вычурные эльфийские одежды и прогуляться в этой торжественной, звенящей птичьими голосами лесной глуши. Но отчего-то Нейросеть молчала. Напрасно Элиза, уже слегка подмерзнув, поджимая пальчики на ногах, топталась на месте, отгоняя комаров, которые злой стаей облепили ее, оставляя на бледной коже ярко-красные, быстро вспухающие лепешки укусов. Смены образа не предлагалось. — Эй, эй, что за баг?! Ее испуганный голос разнесся по лесу, звуча дико и перепугано, и Нейросеть тотчас отозвалась своим мягким приятным голосом: — В локацию "лес" присоединяются Игрок восемьдесят шесть, Игрок сто пять, Игрок... — Что?! Нет-нет-нет, я же не одета! Лес внезапно ожил, озвучился треском изломанных сухих еловых веток, заговорил громкими голосами, захохотал мужским грубым смехом, и Элиза даже присела, прикрывая обнаженное тело руками и попискивая от ужаса. — Смена образа! Смена образа! — тонко взвизгнула она, суча ногами. Ей казалось, что она вся горит от стыда, ей хотелось спрятаться, закрыться, прикрыться и спереди, и сзади, чтобы Игроки — как игроки, а почему она не знала, что рядом с ней, в ее Нейросети, будут реальные люди?! — не увидели ее. Сейчас она согласилась бы стать и зеленой кочкой, и стерпеть боль, даже если на нее наступят, лишь бы никто не увидел ее такую — голую, с расчесанной кожей, с кривой ногой, выставленной на всеобщее обозрение. Но Нейросеть молчала. Вместо ответа где-то сбоку затрещали ломающиеся кусты, сквозь которые пробивался, ломился кто-то большой, неуклюжий, и громкий голос, дрожащий от злобной радости, отчетливо произнес, обращаясь к кому-то невидимому: — Вот она! Она здесь, сучка! Грянул выстрел, разорвавший тишину, картечь, взвизгнув, разорвала серую кору на ели неподалеку от Элизы в мелкие белесые щепки, и Элиза в ужасе отшатнулась, взвизгнув. — Не надо! — верещала она, закрывая грудь скрещенными руками и отчаянно хромая прочь в кусты с открытого места. Происходящее казалось ей невероятной, ненормальной ошибкой, багом в программе, который все исказил, все сделал неправильно. Наверное, Игроки выбрали эту же локацию для охоты, а ее принимают за дичь, за добычу, ведь не было же смены образа, не было! Этого не может быть, не может! Ужас и непонимание наполнили ее кровь адреналином, и страх на миг отступил, сменившись невероятным, огромным, почти отрешенным изумлением, которое билось в висках одной только мыслью: "Это не может произойти со мной, как же так..." Еще один выстрел посшибал колкие сухие ветви над ее головой, осыпав ее острыми иголками и щепками, и она закричала — отчаянно и дико, понимая, что все это — даже если и ужасная ошибка — происходит на самом деле и с ней. Это она выставлена в качестве жертвы, беззащитная, раздетая, без прикрас. Это все происходит с ней. И надо спасаться. Голоса преследователей стали громче, охотники перекликались веселее, азартнее, вспугивая тишину громкими, как выстрелы, хлопками, свистом, треском сучьев. — Сучка хромоногая! Элиза, вереща, выскочила прямо на одного из них и припала к человеку на грудь, вцепившись в его одежду, вжимаясь в него всем телом, чтобы он не видел ее наготы. — Пожалуйста, пожалуйста, — выла она, захлебываясь слезами, извиваясь от жгучего стыда. — Я игрок... Я не жертва! Я игрок! Грубые руки больно ухватили ее за плечи, рывком отстранив от человека, крепкая ладонь закатила хлесткую пощечину, от которой у девушки перехватило дыхание. Удар сбил ее с ног, нога, обутая в крепкий охотничий сапог, коротко и брезгливо ударила в бедро, оставив наливающийся багровой кровью след. — Шевелись, уродливая корова! — заорал мужчина, перекрывая своим злобным воплем истерические рыдания девушки. — Беги, или я тебе башку прострелю! Ну? Живо! Элиза, икая от рыданий, трясясь от холода, ворочалась на земле. Лесной мусор пристал к ее коже, колени были содраны при падении о выступающие из земли корни, и мужчина, брезгливо сплюнув, ударил девушку еще раз, в живот, перебивая ей дыхание. Элиза с хрипом втягивала воздух широко раскрытым ртом, ее глаза от боли и удушья выкатились из орбит, на висках вспухли вены, и она не сразу смогла даже подняться, хотя холодное дуло тыкало ее в спину. — Вставай! Грубая рука ухватила ее за плечо, кто-то огромный, тяжелый навалился на нее всей тушей, стискивая, ломая, давя. Холодное лезвие ножа скользнуло по спине, и Элиза взвизгнула, почувствовав, как оно подцепляет лямки ее бюстгальтера и рассекает их. — Не надо! — Пошла! Горячая шершавая ладонь ухватила ее грудь, грубо тиская, сжимая до боли, и Элиза завыла, уродливо распялив рот, переходя на истерику, трясясь всем телом от жгучего стыда, который окатывал ее тело словно кипятком — настолько невыносимо было быть голой у всех на виду. — Пошла, пошла! Ладони охотников безжалостно хлестали ее по бедрам, по ягодицам, оставляя красные отпечатки, она металась с криками и визгами между мужчинами, прижимая руками спадающий лифчик, раня босые ноги о сучки и шишки. — Пошла! Ее подняли как зверя, напугав, вынудив бежать, крича и паля в воздух. Животный ужас накрыл ее с головой, пересилив даже стыд, и она, не помня себя, рванула вглубь леса, расталкивая руками ветви, царапающие и хлещущие ее беззащитное тело. Преследование как будто немного отстало, голоса смолкли, растворились позади. Волоча негнущуюся ногу, Элиза, всхлипывая и то и дело начиная выть в голос, бежала вглубь леса. Все произошедшее было жутко, дико, совершенно не укладывалось в голове. Этого не может быть. Нет, не с ней. С ней такого не может быть вообще. Шок был настолько силен, что весь мир окрасился в какой-то мутный белый цвет, и Элиза ничего не видела перед собой кроме серой лесной дорожки, которая вилась под ее ногами. Убежать, убраться прочь! Наверняка это все ужасная ошибка, баг, который наверняка можно исправить. Что если убежать из локации? Дойти до ее конца? Или вести себя как-нибудь так, как не ожидают охотники? Поток этих глупых, наивных мыслей разрушил вдребезги выстрел, прогремевший над головой девушки и заставивший ее пронзительно закричать от страха. Преследователи словно дали ей фору, чтобы охота была интереснее, азартнее, но очень быстро догнали. От холода у Элизы зуб на зуб не попадал, мышцы ломило от неуемной дрожи, ступни были изранены о лесной мусор, она прикрывалась руками, обхватив себя за плечи, и все это не помогало ей бежать быстрее. Рядом в густых зарослях папоротника — орляка, послышались голоса, и Элиза с воплем шарахнулась от преследователей. С другой стороны, пугая девушку до безумия, до животного всепоглощающего ужаса, свистели и кричали другие — видимо, охотники разделились и брали ее в кольцо. Не понимая, куда она бежит, не думая даже о том, а что же потом, а как выбраться после, Элиза рванула вперед, туда, где еловый темный лес заканчивался и начинался другой, ярко-зеленый, сочный. Под ногами беглянки больше не хрустели мертвые сухие колючие ветви, лесные травы, распустившиеся на кочках маленькими густыми листиками, блестевшими, как лакированные. Меленькие белые цветы крохотными каплями украшали эту мягкую поросль, свежие листочки трепетали над излишне-ядовитой зеленью. Крики и свист преследователей слышались за спиной Элизы уже очень близко, и она, очертя голову, рванула вперед, по этим пышным кочкам, манящим своей мягкостью и красотой. После третьего шага ее нога провалилась в холодную воду почти по колено, четвертый шаг она сделала уже по пояс в воде, вереща от холода и поджимая живот, которого касалась маслянисто поблескивающая черная вода, коварно спрятавшаяся под сочной зеленью. Почва под ногами была зыбкой, вязкой, жидкой, она ухватывала ледяными ладонями бьющиеся ноги Элизы, запутавшиеся в каких-то длинных стеблях, и проваливалась, затягивая девушку вниз. В один момент она оказалась в воде по самую шею, глотнула грязной болотной воды, и ее крик на миг замолк, перейдя в булькание. Холодная вязкая жижа затягивала в себя все глубже, обхватывая колени, бедра, Элиза дергалась, на миг выныривая с воплем из воды, но уже в следующий момент ее засасывало все глубже и прочнее. «Неужели это происходит со мной?!» Как же так?! Чья-то крепкая рука вцепилась в ее волосы, рванула вверх, и Элизу, кашляющую и блюющую потоками грязи, с хохотом выволокли из болота, как мокрую бездомную кошку, застрявшую в луже. Липкая грязь, засосавшая девушку, покрывала ее тело черными разводами, и где-то там, в болоте, намокшие и облепленные болотной тиной, остались трусики Элизы. — Поймал, поймал! — возбужденно кричал охотник, удерживая Элизу все так же за волосы. Она взвыла от боли и унижения, цепляясь за его руки, когда он тянул ее сначала по воде, затем — по лесной подстилке. Наконец, он отпустил ее, бросив под ноги другим охотникам — грязную, голую, израненную, и Элиза с ревом сжалась в комочек, прячась от любопытных циничных взглядов окруживших ее людей. — Не надо, ну пожалуйста, не надо! Люди напали на нее, и она завопила, совершено одурев от страха, не понимая, что им надо, что они собираются делать. Меж ее зубов бесцеремонно и грубо всунули смолистую горькую палку, жесткие веревки впились в ее щеки, кляп больно растянул рот, и теперь Элиза могла только постанывать и мычать. Ее руки и ноги скрутили веревками — изувеченная нога сгибалась плохо, сустав горел огнем, и Элиза извивалась всем телом, сходя с ума от боли, когда ее, словно убитого кабана, подвесили на крепкий сук и потащили прочь от болота, на чистую полянку. Да как же так?! Этого не может быть, не с ней, только не с ней! Ее ощупывали и бесцеремонно похлопывали по бокам, как какого-то зверя, как трофей, как тупое бессловесное животное, а она визжала и дрыгалась, словно каждое прикосновение оставляет глубокий ожог на ее теле. Элиза извивалась и рыдала, когда охотники с видом знатоков ощупывали ее живот, плечи, и с разочарованием рассматривали ее изувеченную ногу. — Вялая попалась, сучка, — отирая руки, испачканные о мокрое грязное тело Элизы, пучком травы, произнес тот, что вытащил девушку из болота за волосы. — Обмойте ее. На бока Элизы тяжелыми шлепками обрушилась ледяная вода, грубыми мочалками, оставляя царапины и алые полосы на замерзшей, почти бесчувственной коже, девушку оттерли от болотной травы. — Голову ей запрокиньте. Чья-то рука цепко ухватила Элизу сзади за волосы, грубо нагнув ее голову назад, выставляя беззащитное горло, захлебывающееся рыданиями. Заливаясь слезами, сжимая зубами палку, Элиза в ужасе смотрела на приближающегося человека, но видела только одно — нож из хорошей стали, остро отточенный и отполированный. Наверное, он совсем новый, подумала Элиза почему-то, рассматривая совсем не потемневшую, не засаленную и не затертую частыми прикосновениями рукоять. Сверкающая сталь коснулась ее дрожащего горла, и Элиза завопила от жгучей боли, кровь горячим ручьем потекла по ее запрокинутому лицу, а чья-то ладонь крепко нажимала на ее подбородок, пока вторая рука ловко орудовала ножом, перерезая трахею с хрустящим звуком, медленно становящимся глухим и хрупающим... Немного позже, когда над лесом потянулся тонкий дымок, в котелке забулькала наваристая похлебка. Охотники возбужденно переговаривались, пробуя варево на соль и нахваливая добычу, а голова Элизы — обезображенная, с посеревшей кожей, со слипшимися от почерневшей крови спутанными волосами и закатившимися, остекленевшими глазами — валялась рядом, под кустами. Ее черты уже расслабились, бледные губы безвольно лежали на куске палки — импровизированном кляпе, а в мутных глазах изумленное удивление почти исчезло. Как же так?! Как так?.. * * * — Выберите образ! Голос Нейросети вырвал ее из мира ужаса и боли, и Элиза со вскриком очнулась, ее сознание словно рывком втянуло из небытия в тело, и она с хрипом ухватилась за горло, которое, казалось, помнило рвущую, жгучую боль, перетягивающую шею раскаленной струной. — Не надо! — Выберите образ! Раны не было. Не было крови, ссадин на коленях, не было ни намека на то, что произошло, и Элиза зарыдала от облегчения, зажимая ладонями рот, заглушая свой безобразный вой. Это все всего лишь привиделось ей, это неправда! Это был сон, всего лишь нехороший сон! Наверное, она перенервничала перед операцией, поэтому... — Выберете образ! На этот раз Элиза была очень осторожна. Она тщательно выбрала самый приятный ей образ, чтобы ничто не напоминало ей об увечной ноге, подобрала одежду, выбрала локацию — город, роскошная дизайнерская квартира. Ступив в свой дом — да, теперь это был ее дом, ее мир, ее осуществившаяся мечта, — Элиза вздохнула с заметным облегчением, принюхиваясь к приятному запаху озона. — Ну наконец-то! Она с удовольствием гладила блестящие поверхности дизайнерских столиков, раскладывала на белом диване мягкие подушечки. Огромный черный матовый прямоугольник телевизора занимал полстены. На белоснежной кухне, ослепительно сверкающей хромированными вставками ручек на мебели, она сварила себе кофе и с удовольствием выпила чашку, наслаждаясь его ароматом и наступившим блаженным покоем. — Игрок семьсот три просит разрешения присоединиться, — оповестила Нейросеть, демонстрируя Элизе аватарку, и она ахнула, едва не выронив чашку с остатками кофе на ворсистый ковер. — Алекс! — воскликнула она, узнав тот самый образ, в котором он был в Нейросети тогда, в опере. — Ты все же решился присоединиться ко мне?! Она дала разрешение, и он возник прямо посереди комнаты, точно такой же, каким был тогда — гладко зачесанные светлые волосы, хитрый прищур светлых глаз, белая фрачная грудь. — Алекс! — не скрывая своей радости, Элиза кинулась ему на шею и обняла, обхватила его руками, вдыхая его запах, такой настоящий, такой знакомый... Он отстранился от нее и ласково провел рукой по щеке, заглянул в глаза, словно изучая ее, словно желая запомнить ее такой, как сейчас. — Алекс, ты не представляешь, как я рада! — Элиза схватила его за руку, крепко сжала тонкими пальчиками его горячую ладонь. — Ты все же понял... Ты решился из-за меня? Он молчал, улыбаясь, и затянувшееся молчание становилось все тревожнее, все страннее и страшнее. — Я не Алекс, — произнес он наконец, и его руки, больно ухватив Элизу за плечи, повалили ее прямо на ворсистый белый ковер. — Что ты делаешь, Ал... Крик Элизы потонул в его яростном рыке, мужчина наотмашь ударил ее по лицу, оставив красный отпечаток на щеке. — Я не Алекс, дура! Мужчина ухватил Элизу за подол юбки и одним рывком распорол ее до самого пояса, запустил жадную руку меж стыдливо сжавшихся бедер и ухватил за прикрытый трусиками лобок. Ужас навалился на Элизу вместе с тяжестью его тела, не позволяя вздохнуть. Ужас оттого, что все возвращается, оттого, что все снова отравлено этой грязной мерзостью, и она закричала, чувствуя, как чужие руки ее хватают, жмут, похотливо проникают всюду, куда им хочется. Эти грубые руки обшаривали ее бедра, царапая ногтями ажурные резинки на чулках, нащупывая трусики, чтобы содрать их, стащить. Элиза вскрикнула, борясь, пытаясь оттолкнуть насильника, но короткая оплеуха, разбившая ей нос и губы, заставила ее замолчать. Мужчина рывком разодрал на ней белье и откинул прочь. Его рука снова жадно и грубо пролезла меж ее дрожащих ног и, причиняя боль, принялась тискать, сжимать мягкие бедра, заставляя Элизу раздвинуть ноги. Элиза попыталась вывернуться из-под навалившегося на нее тела, сжать ноги плотнее, но на нее обрушился целый град ударов и пощечин. Словно озверев от ее слабых попыток сопротивления, ухватив за грудки, мужчина несколько раз ударил Элизу затылком об пол, и у нее помутилось сознание, она обмякла и расслабилась, перестав сопротивляться. Коротко взвизгнула молния, насильник, страшно и тяжело сопя, придавив ее всем весом своего тела, жадно ощупывал ее промежность, грубо толкая пальцы туда, где ее еще никогда не касался мужчина. Элиза зарыдала от стыда, ощутив, как что-то горячее и влажное ткнулось меж ее ног и сильно надавило, наполняя ее тело рвущей болью. — Не надо, не надо! — визжала Элиза, чувствуя, как эта боль одним сильным толчком проникает в нее, наполняя ее тело, но насильник не слушал ее. — Пожалуйста, только не это! В ее мозгу промелькнули картинки из прошлого и тот трепетный, нежный, осторожный, первый ее поцелуй, который подарил ей Алекс, и происходящее показалось ей еще более диким и омерзительным. Она ждала совсем не этого, она хотела не животного секса на полу неизвестно с кем! — Не нужно! Я не хочу! Пожалуйста! — рыдала она, извиваясь, корчась, отворачивая лицо от его жадного горячего рта, но он не слушал ее. Зажав ладонью рот Элизы, он молча трахал ее, тиская жесткими пальцами ее тело — красивое, соблазнительное тело, выбранное ею вместо ее хромоногого... * * * Когда все кончилось, он оставил ее на полу, а сам поднялся, застегнул брюки и плюхнулся на диван, блаженно раскинувшись на нем и откинув на спинку голову. Элиза, истерзанная, избитая, в разодранной одежде, тихо и униженно плакала на полу. На ее плечах и груди синели укусы, блузка была разодрана в клочья, один сосок был прокушен до крови и распух. От омерзения Элизу трясло, она боялась прикоснуться к себе, к своим бедрам, по внутренней стороне которых стекало семя вперемежку с ее кровью — прямо на ворсистый белоснежный ковер. Насильник, немного отдохнув, поднялся, раскрыл глаза. Непринужденно закинув ногу на ногу, он взял недопитую Элизой чашку кофе и пригубил ее, с интересом рассматривая свою униженную, истерзанную жертву. — А ты ничего, — одобрительно протянул он, глядя, как Элиза содрогается от рыданий и пытается прикрыться обрывками одежды. — Нейросеть — смена локации. Вместе. — Нет, пожалуйста... Но насильнику понравилось играть с ней. Он брал ее много раз — связанную, с руками, пристегнутыми к постели, догоняя на безлюдной ночной улице, отыскивая в пустынном офисе. Ему нравилось пробовать ее страх, ее отчаяние и наивную мечту на то, что в этот раз он не найдет ее, скрючившуюся под офисным столом, пройдет мимо, и ей удастся спастись от него. Нет. Он находил ее всегда, вытаскивал, кричащую, за волосы из ее укрытия и насиловал снова и снова, каждый раз оставляя кровавые пятна на ее белье. Элизе казалось, что это не кончится никогда. Ее горло уже саднило от крика, все тело было словно раздроблено, каждый его сантиметр горел от побоев, и когда насильник, наконец, насытился своей властью над подавленной жертвой, когда она уже не могла сопротивляться и кричать, он оставил ее. — Еще увидимся, крошка, — пообещал он, омерзительно присосавшись горячим ртом к ее вспухшим от рева губам, и исчез. Элиза, содрогаясь в истерике, так и осталась лежать на полу. У нее не было сил — ни моральных, ни физических, — чтобы подняться, она отказывалась верить в то, что этот кошмар — это та самая Нейросеть, в которую она так стремилась, в которую она вложила все свои средства и которой отдала свою жизнь в надежде на то, что все ее мечты сбудутся. — Это нечестно, нечестно! — заорала она своим сорванным голосом, в истерике извиваясь, выгибаясь дугой на полу, словно стараясь своим бьющимся телом разорвать ткань страшной виртуальной реальности. — Я заплатила, я же заплатила! Ее крик сорвался в рыдания, она визжала, яростно кусая свои руки, чтобы болью отрезвить себя и заглушить крик. — Смена локации, — верещала она, багровая от криков. Ее глаза налились кровью и смотрели бессмысленно и полубезумно. — Смена локации! Ей была ужасна одна мысль о том, что насильник с таким красивым лицом вновь вернется сюда, найдет ее и все повторится вновь. Куда угодно, только не с ним, только не это! — Смена локации принята, — нежным голосом ответила Нейросеть. Элиза не заметила перемещения; она лишь мгновенно ощутила холод твердых камней под спиной и села, оглушенная тишиной. В ноздри ударил омерзительный запах — стоячей тухлой воды, гнили и нечистот. Элиза лежала на охапке гнилой соломы, на девушке была надета какая-то грубая рубашка из мешковины, колючая и абсолютно не согревающая. Каменный мешок, в котором она оказалась, был лишен окон, свет проникал в него из коридора, через решетку, чуть тронутую ржой от сырости. Элиза дрожащей рукой коснулась стены — камни были холодные, осклизлые. Копоть въелась в стены, и влага катилась по ним черными мутными слезами. В темному углу, далеко от скудно освещенного коридора, стоял грубо сколоченный стол. Расширенными от ужаса глазами Элиза смотрела на разложенные на нем металлические инструменты — шипастые, хищные, страшные. — Это же... — пробормотала она, затравленно озираясь. От ужаса, накатившего на нее, она ощутила сильнейший приступ удушья, такой мощный, что некоторое время не могла вдохнуть и лишь издавала какие-то булькающие звуки. Затем ее тяжело вырвало, и она с воплем накинулась на стену, сумасшедше царапая ее, сдирая в кровь пальцы, ломая ногти. Это была пыточная камера, ровно такая, о каких она читала в своих книгах о Великой Инквизиции. Ее зрение привыкло к полумраку, и из темноты, словно зловещие призраки, стали выступать отвратительные приспособления для причинения мучений людям — дыба, железный шипастый стул с горсткой золы под почерневшим сидением, жаровня, оснащенная кандалами. То, что с ней должно было произойти, было ужаснее и чудовищнее того, что уже случилось, и Элиза впала в отчаяние и безумие, скребя окровавленными пальцами грязные скользкие камни, визжа и воя. — Нет, нет! — вопила она, размазывая слезы по совершенно мокрому лицу. В коридоре уже гремели чьи-то шаги, и Элиза, недолго думая, зубами вцепилась в подол своего одеяния, с треском вырывая ленту. Трясущимися пальцами она связала петлю и накинула себе на шею, но Нейросеть отреагировала моментально. — Функция самоуничтожения недоступна, — своим ласковым, воркующим голосом пропела она, и петля исчезла с шеи Элизы, а сама девушка оказалась совершенно обнаженной и связанной. С криками в исступлении каталась она на гнилой соломе, извиваясь, стараясь ослабить веревки, визжа как зверь, попавший в западню. Ей казалось, что весь мир пульсирует красными вспышками, растекающимися по ее телу черной болью. Когда ее вздернули на дыбе и вывернутые суставы затрещали, она забилась еще сильнее, как рыба на крючке, чувствуя, как лопается натянутая кожа. — Приступим, пожалуй, — произнес один из ее мучителей, выбирая на столе какой-то жуткий инструмент, и каменный мешок завибрировал от истошного женского визга, полного боли и ужаса... * * * Мать всегда плакала, когда капсула с Элизой вновь закрывалась и погружала девушку в питательный раствор. Доктора давали подробный отчет относительно состояния девушки — организм функционировал безупречно, прогнозы были оптимистичными. Она могла прожить в этом состоянии очень долго. — Возможно, лет пятьдесят, а то и больше, — вежливо заверил доктор родителей. — За ней здесь самый хороший уход. Не беспокойтесь. Отец, тяжело вздохнув, еще раз глянул в распечатанную записку. Нейросеть вывела на принтер ответы Элизы, и, читая эти короткие, рубленные строчки, родители пытались убедить себя, что поговорили с дочерью. «Помнишь, папа, ты хотел, чтобы я побывала на море. Теперь я могу попасть туда в любую минуту...» — Может, так ей действительно лучше, — задумчиво произнес отец, рассматривая расслабленные черты лица девушки. — Она выглядит такой умиротворенной...