Дом у железной дороги

      Иногда мне казалось, что Сергей сходит с ума. Теперь я думаю, может быть, в этом есть моя вина. Может быть, я был слишком внимателен к нему. Должен был дольше времени проводить с ним. Может быть.       А ведь в первые дни все было так хорошо.       Ну, как хорошо. Относительно. Он кусался, когда я пытался к нему прикоснуться, швырял тарелки с едой в стену, пытался напасть на меня и сбежать (перестал считать его попытки уже после четвертой: мне казалось, он делал это мне назло, ведь он прекрасно понимал, что не сможет сбежать, а позлить хотел). Он даже пытался отковырять рацию от стены вилкой, которую стащил с обеда (после этого я стал приносить ему более дешевые и тупые, ну, которые еще погнуть легко, такие обычно в столовых местных дают; а ножей вообще лишил, но об этом потом). Обижался на меня, иногда позволял себе выматериться, но редко. В конце концов, Сергей сохранял свое достоинство до последнего. Никогда слезно меня ни о чем не умолял. Пытался шантажировать, брал на слабо, предлагал деньги – да. Но никогда не опускался на колени. За это, не буду скрывать, я его уважал и буду уважать.       В один из таких дней (по-моему, даже на третий) он попросил (приказал) мне съездить и купить ему нормальный кофе. Зерна, которые я покупал ему до этого, казались ему на вкус дерьмовыми, и он постоянно пытался обвинить меня в том, что я использую дешевые пакетики для заварки из киосков. Он уже понял, что я езжу в город ежедневно. Ну, это вполне логично, я ведь не стал бы торчать в четырех стенах круглосуточно, карауля Сергея и дожидаясь его приказов.       И когда я поехал за новыми зернами, я, наконец-то, продумал свой план. Я как рассуждал: всем буду говорить, что Сергей рванул отдыхать (например, в Италию), потому что его все достали. В конце концов, на подобную выходку он был способен. Сергей, он, знаете, правда необычный человек, который мог выкинуть что угодно. Мог и деньги покидать самолетиками из окна офиса, и нахамить репортеру, и внезапно уйти с пресс-конференции посреди интервью, потому что ему что-то не понравилось. Потому, думаю, я правильно решил, когда сочинил эту легенду. А то, что Сергей умчался без охранника куда-то, вполне объяснимо: он ведь человек спонтанных решений. Каждый, кто хоть немного знал его, ни капли не удивился бы такому раскладу. Так я рассуждал.       В моей версии было идеально почти все. Почти. Мне мешала Анна. Та самая кроткая, услужливая, идеальная секретарша Анна, которая никогда не задавала лишних вопросов и носила строго юбку чуть ниже колена, собирала темные волосы всегда в такой аккуратный пучок, что я представить не мог, почему за день у нее ни одна прядь не выбивалась. Она работала у Сергея с самого дня переезда штаба в центр – порядка трех лет, – а потому наверняка знала его не хуже (но, конечно же, не лучше) меня. И могла начать думать не о том.       Анна всегда мне нравилась, что бы я ни думал о ней. А Сергей, не к слову, периодически поддразнивал меня, что я нравлюсь ей. Лично я ничего подобного не замечал: я в принципе не особо хорошо определяю, что чувствуют другие люди, если они меня толком не интересуют. Мне не нравилось то, что я планировал сделать с ней. Но у меня попросту не было выбора, вы поймите.       Я ведь убивал. И очень много раз. Я прекрасно понимал, что далеко не всегда убивал плохих людей, заслуживающих смерти от пули в лоб. Потому я настроил себя так: это очередное убийство, такое же, как любое другое в горячих точках. Не сказать, что мне было от этого легче, но, по крайней мере, я попытался сделать хоть что-то.       Я проследил за Анной, чтобы, значит, узнать, по какому маршруту она ходит ежедневно домой. Ну, потому что нападать средь бела дня было бы бессмысленно и слишком рисково: дорога до самого метро была хорошо освещена и довольно многолюдна – наверное, в любое другое время я бы подумал, что это один из главных плюсов работы практически в центре города. Думал подстеречь ее в метро – тоже гиблое дело: в десять вечера народу еще полно. Но когда она вышла на своей станции, понял, что это мой единственный шанс. Тщательно все спланировал. Обошел ночью район, прошелся от метро до ее дома пару раз, представляя, где лучше совершить запланированное. Она идет от метро до ближайшего двора примерно сто метров. Сворачивает в переулок, но нападать в нем опасно: переулок совсем небольшой, а слышимость в нем хорошая. После переулка идет через детскую площадку, мимо детского сада (все это еще метров триста). Но для того, чтобы дойти до своего дома, она должна пройти арку (небольшая совсем, метров шесть-семь, не больше) – еще пара метров, и становится уже поздно, потому что она достает ключи, прикладывает к домофону и входит на частную территорию с кучей многоэтажек. Мне туда проникнуть без шансов. Означает одно – я должен напасть в момент, когда она будет проходить через арку. Место нелюдное, без фонарей. Единственный шанс.       Старался не думать о том, с кем именно собирался это сделать. Так ведь надо. Честное слово, я бы никогда ее и пальцем не тронул, если бы не обстоятельства. Я ведь человек не злой по своей сущности. Просто в моей жизни постоянно появляются какие-то обстоятельства, ради которых приходится быть им.       Я понимал, что действовать нужно будет быстро. Не из-за того, что я боялся быть пойманным, вовсе нет. Я бегаю быстро, а лицо скрою за воротом. Из-за того, что я не хотел причинять Анне лишних страданий. Чтобы – раз! – и все закончилось. Не знаю, с каких это пор во мне взыграла человечность, но, думаю, всему виной влияние Сергея. Рядом с ним я становлюсь лучше. По крайней мере, мне так кажется.       В общем, я делал все по плану. Оделся поудобнее, взял с собой перчатки и все необходимое, что вместилось в карманы. Ждал ее возле арки примерно полчаса – то ли Анна ушла с работы пораньше, то ли задержалась в этот раз.       В тот вечер она была легко одета, несмотря на то, что уже начинало холодать. Шла уверенно, но смотрела больше под ноги, чем перед собой. Подняла взгляд только когда подходила к арке – не узнала, но насторожилась и крепко сжала сумку в руке, прибавив шаг. Сжал в руке платок, обильно смоченный хлороформом, покрепче. А дальше все произошло слишком быстро даже для меня: в один шаг догнал Анну и прижал за горло к себе рукой, приложив к носу платок другой. Я знал, что хлороформ не лучшее средство, но за сутки не смог найти ничего лучше. Я прижимал к ее носу платок, а она продолжала вырываться, цеплялась за меня руками, пинала по ногам, а я стоял, задрав голову вверх, и ждал, мысленно прося ее о прощении. Я знал, что этот дерьмовый хлороформ вырубит ее лишь через несколько минут, и потому так обильно смочил платок. Но то ли у Анны был выброс адреналина, то ли я сделал что-то не то, потому что мне казалось, что я стоял так вечность.       Когда же ее тело обмякло, и она перестала дергаться, я осторожно убрал от ее лица платок. Я не помнил, сколько длилось время действия хлороформа, и приступил сразу. Попросил у Анны прощения, присаживаясь на корточки, положил ее плечи себе на колени, сжал ее голову в ладонях. Одно движение – и вот он, тот самый знакомый мне хруст шеи. Поправил ей волосы – прядь все-таки выбилась из идеальной прически, – взял на руки и отнес за арку. На помойку – рука не поднялась, хоть здравый смысл и требовал.       В тот вечер чувствовал себя паршиво, хоть и был уверен, что сделал все правильно.       Сергей в то время говорил со мной редко. Зато он охотно трещал по рации. Иногда нарочно подходил слишком близко, отчего из-за его дыхания создавались лишние помехи, которые, наверное, по его мнению, должны были раздражать меня. В первые дни в основном были угрозы о том, что он сделает со мной, если я окажусь рядом, и что со мной будет, когда его найдут. Иногда я чувствовал, что он впадает в отчаяние: он старался не показывать его при мне, но я все-таки чувствовал. И видел. У него ведь очень выразительные глаза. Взгляд начинал метаться, становился рассеянным, он поднимал его на меня и спрашивал, немного неуверенно, с сомнением: «Меня ведь ищут, да?». А после сразу же делал вид максимально безразличный вид, отворачивая от меня голову: «Конечно, ищут». А я нарочно ограждал его от внешней информации. Не приносил никаких газет, не давал слушать радио, отобрал телефон и выкинул на железнодорожные пути (симку на всякий случай отвез подальше и бросил в какую-то речушку). Я просто боялся, что он что-нибудь придумает и сбежит. Умом-то я понимал, что Сергей даже при желании не сможет сбежать, потому что я предусмотрел все. Одно время я даже думал пустить по двери ток, чтоб когда кто-то открывал ее без перчаток, сразу получал заряд по рукам. Но, во-первых, я бы не смог так поступить с Сергеем, во-вторых, это довольно дорого, и тяжело объяснить рабочим, на кой хер мне это сдалось, чтоб это не выглядело подозрительным. Ну так вот, я-то, вроде как, понимал, что Сергей сбежать не мог, но в то же время понимал, что недооценивать его тоже не стоит. В одном я был уверен точно: пока я не свожу с него глаз и остаюсь бдительным, он не сможет сбежать.       О пропаже Сергея заговорили не сразу. Где-то через неделю, наверное. За это время я успел нанять новую секретаршу, Оксану, девчонку совсем юную, только окончившую универ. Для нее те деньги, которые ей платили уже в таком возрасте, были лучшим аргументом для молчания – вот так я решил. В любом случае, она согласилась немного приврать и сказать, что работает здесь уже несколько недель. Другие сотрудники особо и не возразили: Анна была тихой, потому ее исчезновение легко могли не заметить. Думаю, мне достаточно везло на совпадения, потому долгое время меня никто и не думал подозревать. Ну, не то чтобы никто, но все-таки.       В любом случае, о пропаже первое время никто не трубил. Появилась парочка постов в интернете по типу «Сорваться с места и бросить все: Сергей Разумовский снова шокировал пользователей и сбежал на курорт». Некоторые даже умудрялись прикреплять фото (понятия не имею, делали ли они их в редакторе или просто фотографировали похожих людей). Несколько раз спрашивали меня, потом других ребят из офиса (которые, снова же, ссылались на меня), и вскоре в газетах мне присвоили чуть ли не звание частного адвоката Сергея (наряду с охранником, менеджером, секретарем, близким родственником и так далее).       В один из дней пришла Юлия. Та самая, Пчелкина, да. И по одному ее взгляду я понял – она еще одна угроза для меня. Она та, кто сможет меня раскрыть. С другой стороны, я, наверное, все еще видел в ней еще и потенциального союзника: Юлия ведь всегда недолюбливала Сергея, а оттого в какой-то момент я допустил мысль, что она могла бы подыгрывать мне. Довольно наивно, учитывая ее тягу к справедливости, сам знаю.       Ну так вот, Юлия поймала меня на парковке. Машину я перекрасил и номера сменил после того вечера, потому что боялся слежки. Чувствовал, что у меня скоро начнется паранойя, но закрыться в одном доме с Сергеем и сидеть там целыми сутками я не мог. По крайней мере, после того, как меня уже засветили где только можно. Да и за продуктами нужно было ездить. Ну вот, Юлия, значит, подошла ко мне, кашлянула, чтобы убедиться, что я точно на нее смотрю, и заговорила:       – Добрый день, Олег. Я из «Правды». Скажите, как давно Сергей улетел в Испанию?       Я не нервничал. В конце концов, я знал, что мне придется всегда врать и балансировать на грани. Потому я был готов. И я ответил так спокойно, как будто меня спросили о погоде:       – Около десяти дней назад. Причин он не называл. Вы же сами…       – Да, сами знаем, что он человек импульсивный. Но с ним никто не может связаться. Общественность начинает беспокоиться.       Я лишь пожал плечами, пытаясь понять, куда она в этот раз спрятала диктофон.       – Если Сергей не хочет, чтобы его беспокоили, он сделает все, чтобы с ним никто не связывался. Отключил телефон, значит.       Юлия оперлась бедром о машину и скрестила руки на груди, закрывая вырез на блузке. Так и хотелось ей сказать, что ее грудь – последнее, что меня интересует в данный момент, но не решился. С ней лучше быть обходительнее, решил я. Она может быть моим потенциальным союзником, решил я.       – Скажите, Олег. Не для публикации. Как давно вы работаете с Сергеем?       – Шесть месяцев.       Мысленно пересчитал. Если на дворе начало октября, значит, на работу я устроился в апреле. Или в конце марта? Не суть, конечно же, но все-таки.       – А я почти три года. Я пишу о нем статьи практически три года, Олег. И я очень хорошо его знаю. Он слишком любит внимание к своей персоне, чтобы просто так оборвать все связи. Уже прошло десять дней, Олег. Достаточно для того, чтобы заявить о пропаже.       Я смотрел на нее и понимал лишь одно – я должен, нет, я обязан ее устранить. Ни о каком потенциальном сотрудничестве и речи быть не могло. Вспомнил еще, как тогда Сергей предположил, что у нее может быть роман с ментом. А девушки, у которых нет обостренного чувства справедливости, с ментами не встречаются.       Я не стал поправлять ее, что, по сути, подавать в розыск можно в любой момент. Я отучился всего один курс, но кое-что запомнил: первые сутки – самые важные. Чем дольше тянут резину, тем меньше шанс найти пропавшего. Я же был уверен, что Сергея найти будет очень и очень сложно. Только если проследить за мной. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.       Даже если за мной проследят, что они сделают? Я еду на дачу, в дом, который продолжаю ремонтировать, хоть и медленно, а ордер на обыск они получить без оснований не смогут. Да даже если и смогут, что они найдут? В подвале стены не пропускают звук, а дверь практически сливается с одной из них. Решил только с того дня, что теперь дверь будут задвигать шкафом. Так, на всякий случай. Чтобы если что-то вроде обыска случилось, думали, что подвал я использую как склад.       – Вы пытаетесь меня в чем-то обвинить? – постарался сделать вид, что искренне возмущен. С эмоциями у меня, говорю же, всегда было плохо, потому я не знал, как наверняка выгляжу.       – Будь я милицией, вы были бы первым в списке подозреваемых. Тем более, вы сами говорили, что он улетел в Италию, а сейчас говорите, что в Испанию. Начинаете путаться, господин Волков.       – Клевета наказуема. У Сергея всегда было много врагов, в том числе и вы. Так что у вас нет никаких оснований сейчас меня обвинять. Всего хорошего, – я залез в машину и пристегнулся. Без всякой спешки. Я же не должен был показать, что нервничаю.       Я лишь знал, что теперь за мной наверняка устроят слежку. Я должен был хотя бы узнать, с каким именно ментом у Пчелкиной шуры-муры, чтобы понять, откуда мне ждать удар.       Список тех, кого я вынужден был убить, рос стремительно. Но я ведь знал, на что шел.       С Сергеем интересно было говорить. Вернее, по большей части, слушать его. Все-таки, одиночество и четыре стены давили на него, и он начинал говорить даже со мной. Мы как будто заново знакомились. Я, например, до того, как все совершил, не знал, что он всегда хотел завести домашнее животное. Кошку, говорил, не хочу, строптивая больно. Собаку, говорил, тоже не хочу, потому что выгуливать постоянно надо. А вот ворону, говорил, самое то. Говорил, вороны тоже строптивые, крикливые, но зато верны всегда будут одному своему хозяину. Ревнивые, говорил, до жути. Рассказал мне даже, как во времена студенчества планировал себе ворону с улицы взять.       – Это, Олеж, забавная история была, – когда он что-то рассказывал мне, всегда сидел на кровати (совсем изредка на стуле, не знаю почему) перекинув ногу на ногу или вовсе подобрав их под себя. (Помню то, что когда он мне об этом рассказывал, уже был в домашней одежде, которую я ему купил, – его костюм мне пришлось сжечь.) – У нас пару отменили, и я пошел в парк. Я в то время еще курил: нервы из-за соседей постоянно сдавали, – (я хотел было сказать, что он и до сих пор курит, но он опередил меня и добавил, что сейчас только из эстетических соображений и вообще не имеет никакой зависимости.) – Присел покурить, сумку рядом положил. По-моему, это уже ноябрь был, нет? Да, точно, ноябрь, прохладно было довольно. Курю себе спокойно, а потом вижу, что рядом на скамейку ворона села. Смешная такая, головой вертит, – он улыбался. На несколько секунд я перестал его слушать (вы даже представить себе не можете, как он становится красив, когда начинает улыбаться; не скалиться, как на обложку журнала, а улыбаться искренне, как когда говорит о чем-то приятном). – ...клюет замок. Блестящий же, ты ведь знаешь, такие блестящие металлические замки на сумках, да? – я кивнул. – Клюет замок, сумку украсть пытается, а в сумке же ноутбук лежит, тяжеленный, а ворона, дуреха, не понимает, клювом замок хватает, крыльями машет, взлететь пытается. А я смотрю на нее, курю, даже как-то жалею, что камеры под рукой нет. Смешная птица, говорю же. Ради интереса сигарету ей дал, а она клюнула, представляешь? – он засмеялся. Он редко смеялся в те дни, особенно рядом со мной. Все время старался показать мне, как зол на меня. – Подумал еще, может, с собой ее в общагу взять. Громче моих соседей она не будет – это точно. А так хоть появится хоть какой-то умный собеседник.       – И вы пробовали ее взять в руки?       – Конечно. Протянул обе руки, попытался взять так, чтобы прижать крылья, – он изобразил, как это делал. – А она как начала клювом щелкать, клюнула снова. В общем, я решил, что это гиблое дело, и оставил ее в покое. Она поклевала мою сумку еще минуту и улетела. Наверное, ждала, когда я ей что-нибудь блестящее дам, а у меня вон, только сигареты с собой были.       Я после того разговора, кстати, купил ему ворону. Ненастоящую, конечно. Небольшую такую, с ладонь примерно (какую уж нашел), из искусственных перьев и всякого такого, белую такую, на небольшой деревянной жердочке. И подарил ему. Ну, как бы между делом. Вот, Сергей, новая одежда и книги, вот конфеты, о, а это что? ах да, это, купил вам ворону, ну просто так, увидел и не удержался. Он засмеялся, когда нашел ее, а после фыркнул, и губы у него так скривились.       – Ну ты и чучело, Олег.       И не говорил со мной весь вечер. Я до сих пор не знаю, чем именно и как вообще я обидел его в тот день. Может быть, он увидел какую-то насмешку в этом подарке – я не знаю. Я знаю только то, что мои мысли были чисты, и я никогда не хотел его обидеть. Наоборот, я хотел, чтобы ему было комфортно. Даже комфортнее, чем у него дома.       Он вообще был человеком настроения. А настроение у него менялось быстро. И никогда нельзя было угадать, почему. Мог сидеть, говорить со мной обо всем, рассказывать что-то из жизни, а в следующую секунду мог взять и кинуть в меня подушку и послать вон из комнаты. Мог кричать на меня по рации, покрывать всеми словами, которые знал, а потом внезапно начать рассказывать о том, в какой момент жизни решил начать отращивать волосы. Потому я всегда старался быть с ним мягче. Чтобы он был уверен, что я не представляю ему никакой опасности, что рядом со мной он может быть расслаблен и всегда спокоен.       Вспомнил еще, он рассказывал, как впервые решил, что займется программированием. Говорил, это не было спонтанным решением.       – Ты ведь в курсе, что я детдомовский, да? Хотя кого я спрашиваю, – он никогда не забывал выставить меня каким-то сталкером и помешанным. Всегда смущался этого, потому что понимал, что со стороны именно так и выгляжу. – Так вот. Еще там, в детдоме, я решил, что никогда не буду таким, как мое окружение. У меня вызывали отвращение мои сверстники с их бесконечным пубертатным периодом, видящие в картине Боттичелли не гармонию красоты, а обнаженное женское тело. Вызывали отвращения те условия, в которых я жил. Ты, вроде бы, говорил мне, что тоже из детдома, верно? – кивнул ему. – Тогда ты представляешь, что такое детдомовские условия. Я не мог спать в общей спальне всю жизнь, не мог ходить в дырку в полу и не мог питаться самыми дешевыми разваливающимися макаронами. Я хотел большего, Олеж. Но я не видел своего будущего ни в юриспруденции, ни в экономике, ни в научных открытиях. Я видел – нет, я знал – лишь то, что я построю свое будущее самостоятельно, – он взял со стола пластмассовую кружку и допил одним глотком чай. – Так что я начал думать. И чем дольше думал, тем больше понимал, что мой единственно верный выход – это программирование. За программированием будущее, Олег, вот увидишь. Техника – вот что сейчас главное. Через десять лет ты не узнаешь страну, потому что у всех будут телефоны и новейшие компьютеры. Не вот эти ужасные коробки, а настоящие, как у меня в офисе. И это будет не роскошью, а обычной вещью, как… как… – он осмотрелся и ткнул пальцем. – Да как тот же стул, например. Потому что это все будет доступно даже среднему классу. Даже в школах такие будут, вот увидишь. Потому я начал готовиться с пятнадцати лет. Я хотел поступить в лучший вуз, получить лучшее образование, чтобы стать тем, кем я сейчас являюсь. И концепт «Вместе» у меня появился уже на первом курсе. А к третьему курсу я уже обдумал все детали и был готов запустить сайт, – в его голосе слышалась гордость. Искренняя гордость, не приукрашенная самолюбованием.       Я никогда не стремился за большим. Я довольствовался тем, что имел. Мне хватало моей узкой кровати в детдоме, хватало того, что с возрастом мне приходилось на ней поджимать ноги, потому что я не умещался, а новые выдать не могли из-за того, что их попросту не хватало. Мне хватало поступления в какой-то непонятный вуз, учебы в котором мне хватило только на год. И хватало нескольких лет в армии и службы в горячих точках. Я был благодарен богу за то, что мой рассудок все еще остался при мне. Мне хватало того, что в Афгане в самый очаг меня кидали всего пару раз за все время. И мне хватало той квартирки, которую мне выделило государство. Я никогда не задумывался о большем. Никогда не задумывался о лучшем. Пока не встретил его. Амбициозного. Целеустремленного. Уверенного в себе. С горящими глазами в любой период его жизни. Такого яркого и сияющего. Как Данко, который своим сердцем освещал путь людям (уверен, если бы Сергей узнал об этом сравнении, ему бы понравилось). И потому я не мог понять, идеализирую я Сергея или по-настоящему ему завидую. Я хотел быть с ним и одновременно с этим хотел быть им. Он был одним большим противоречием в моей жизни. И я никогда и ни к кому не испытывал подобного чувства и не испытаю снова.       В те редкие моменты, когда Сергей позволял мне касаться его, я чувствовал себя так, словно прикасаюсь к произведению искусства. Наверное, что-то подобное испытывали те воры, которые крали оригинальные картины из музеев и держали их в глубине дома. С той лишь разницей, что Сергей был живым. Я не знаю, с чем можно сравнить чувство, которое у меня появилось, когда он позволил к себе прикоснуться и я не увидел в его глазах ненависти. Говорю же, с эмоциями у меня туго, я не умею их определять по глазам. Но Сергей, опять же, был особенным. И его эмоции я видел. Так вот, когда я не увидел в его глазах ни злости, ни ненависти, ни терпеливого смирения, я подумал, что, кажется, я добился своего. Он смотрел на меня совершенно спокойно, позволяя гладить по волосам (совсем мягкие – он мыл их всего день назад). Обычно после такого взгляда следовала атака. Сергей мог внезапно вцепиться зубами мне в руку или врезать по паху, мог пнуть по подбородку или скинуть с кровати. Но он просто сидел и позволял мне прикасаться к нему. Сейчас я думаю, может, Сергей проверял, ну, как далеко я могу зайти, если он перестанет сопротивляться. И я понимаю его опасения. Любой на моем месте зашел бы далеко. Абсолютно любой. Но я не мог. Не то чтобы я никогда не представлял этого, не то чтобы я совсем не рассматривал Сергея как возможного, кхм, сексуального партнера. Просто одно дело думать об этом и совсем другое – делать. Просто когда я видел Сергея, я понимал, что не смогу сделать с ним такое против его воли, пока он сам не захочет. Говорю же, я слишком уважал его комфорт. Я не думаю, что это делало меня плохим человеком.       – Можно я поднимусь наверх? – он спрашивал меня об этом регулярно, потому я довольно быстро привык к просьбам. Он даже давал мне время на то, чтобы я закрыл все двери. Он очень понимающий, серьезно. – Я видел в гостиной патефон. Значит, где-то есть и пластинки. Я хочу их послушать.       И я просто не мог ему возразить. Сказал только дать мне время. Закрыл все двери, спрятал ключи. Пластинки лежали в куче вещей, которые я отправил в подвал во время перестановки. И некоторые из них сломались (я сразу же спрятал их – Сергей наверняка расстроился бы, если бы увидел, что я настолько небрежно с ними обошелся). Те, которые уцелели, я забрал и отнес в зал к проигрывателю. Настраивать я его не умел, но примерно представлял как (в одном фильме говорилось, что иглу главное аккуратно ставить, потому что если поцарапаешь пластинку – ее проще выкинуть).       Я уже не заклеивал ему рот. Только связывал руки за спиной. Просто для профилактики, так сказать, потому что наверху все равно ему их развязывал обратно. Сергей ведь не дурак и знал, что не сможет сбежать. Или просто усыплял мою бдительность – не суть.       Он долго выбирал пластинки. Рассматривал крайне придирчиво обложки, сдувал пыль то с них, то с проигрывателя, протирал некоторые пластинки футболкой. Я ведь даже не посмотрел, что принес в зал. И даже не знал, было ли там хоть что-то, нравящееся ему.       – Они все твои? – он посмотрел на меня через плечо и отвернул голову. – Впрочем, не отвечай. Не твои, это ясно. Ты слишком большой болван и наверняка переломал бы их все давно.       Достал одну пластинку, сдул с нее пыль в сотый раз и поставил ее. И таким легким движением, как будто постоянно этим занимался (я напряг память и попытался вспомнить, был ли у него дома проигрыватель тоже – вспомнить не смог). Он опустил иглу и еще несколько секунд просто стоял рядом, наклонившись, и слушал, как пластинка шипела, пока, наконец, не пошла музыка. Я никогда не слушал музыку на пластинках. Только в кино такое видел. Взглянул на обложку, лежащую на полу. Женщина в белом платье с широким синим узором, с объемной старомодной прической, лежала, опираясь руками о подушки, и растерянно смотрела куда-то в сторону, улыбаясь так, словно только что рассказывала какую-то забавную историю, но вспомнила нечто печальное, связанное с ней. И сверху бледно-розовые буквы – Пэтси Клайн. Я никогда раньше о ней не слышал. Музыкой ведь, собственно говоря, я особо никогда и не интересовался, особенно настолько старой. Но, казалось, Сергей ей наслаждался. Он раскачивался, чуть согнув колени, с закрытыми глазами и тихо мычал в такт песне: «You made me love you, I didn’t want to do it, I didn’t want to do it». В своих более смелых фантазиях, когда я допускал возможность того, что Сергей поймет, что я чувствую, и поймет, для чего я все это делаю, я представлял, как он танцевал по дому. Отчего-то я не сомневался, что он умел танцевать очень хорошо. Не как все эти люди в тех гадюшниках под громкую музыку, от которой начинала болеть голова, а неторопливо и плавно, как в старом кино. Раскачиваясь, покачивая бедрами, закинув руки партнеру на плечи, глядя ему в глаза. И одними губами повторяя слова песни: «Give me, give me, give me what I cry for».       Я лишь надеялся, что и Сергей мечтал о подобном. Хотя бы фантазировал. Иногда. Просто допускал мысль, что такое возможно.       Когда я обнял его со спины, он не сопротивлялся. Напрягся немного, это чувствовалось. Но когда понял, что я не собираюсь делать с ним ничего против его воли, расслабился снова. Я уткнулся лицом в его плечо и слушал, как он шепотом повторял слова песни, мыча в проигрышах. Голос у Сергея не очень сильный, но мне все равно очень нравилось. «You made me happy sometimes, sometimes you made me glad». Я сжимал его со спины, держа руки на его животе, и чувствовал, что моя смелая фантазия совсем немного, но становилась реальностью. Когда он отвел руку назад и сжал мои волосы, я почти почувствовал умиротворение, как в тех старых фильмах, да. А он повернул голову, шепотом все продолжая повторять строчки зацикленной пластинки. Не знаю, о чем пел Сергей, но это было красиво. На слух тяжело разбирать. «But there were times, dear, you made me feel so bad». В какой-то момент он даже развернулся, беря меня за запястья, продолжая раскачиваться под песню (глаза все так же закрыты – я старался не думать о том, что он избегал зрительного контакта со мной). И все повторял, повторял и повторял слова, которые мне было тяжело разобрать и которые были для меня единым потрескиванием, тихо мыча, склонив голову немного вбок. «I want some lovin’, that’s true». И я не удержался. Подошел к нему ближе и поцеловал. Обычный импульсивный порыв. И этот порыв разрушил всю мою фантазию наяву за секунду.       Сергей раскрыл глаза, и я снова увидел в них настолько искреннее возмущение, будто я только что испортил эту пластинку, которую он так трепетно ставил в проигрыватель. Хлестнул меня по лицу (попал больше по шее, но все-таки), отвернул голову, поджал губы и произнес таким твердым, не терпящим возражений голосом: «Отведи меня вниз». Я попытался извиниться, но он посмотрел на меня настолько разгневанным взглядом, что я предпочел замолчать. Он отвернулся, чтобы я связал ему руки, и сам пошел к двери. По дороге он остановился в коридоре, подошел к входной двери, с силой пнул ее, развернулся и сразу же спустился в подвал.       В тот день он больше не позволял мне к нему приближаться. И несколько следующих тоже.       Я заметил первые заголовки о пропаже Сергея где-то спустя две недели. Простые предположения, типа, может быть, Разумовский вовсе не в Италии. Может быть, его убили, и это попросту скрывают. И, конечно же, всё начала Пчелкина – этого можно было ожидать. На тот момент никаких обвинений мне она не предъявляла – по крайней мере, прямо, – но я прекрасно понимал, что это дело времени. Каждый раз, когда видел ее фамилию под статьями, в которых упоминался Сергей, думал о том, что я просто обязан устранить ее до того, как она заявит обо мне куда-нибудь.       Однажды я был близок к ней. Максимально. Был идеальный момент для нападения. Поверьте мне, я много раз прокручивал в голове самые различные вариации того, как, когда и что именно сделаю. Пчелкина, в конце концов, не Анна, и с ней церемониться я бы не стал.       Я действовал по той же схеме. Издательство «Правды» находилось на Университетской. Там Юля была примерно до шести-семи вечера, не дольше. Я следил за ней около недели, так что был уверен, что ошибки быть не могло. Я был уверен, что она всегда действует по одной схеме – как видно, зря. После работы она обычно шла напрямую к автобусной остановке, после чего выходила возле метро и ехала без пересадок до своей станции. Подстеречь ее у квартиры было бы даже проще, чем Анну: Юля, в отличие от нее, в частном секторе не жила. Так я думал. Пока не заметил камеры, напичканные по всему двору. Вывод: без шансов на рукопашку. И тогда я подумал, что могу просто застрелить ее. Найти место поудобнее, дождаться и выстрелить. В основном я всегда практиковал и ближний бой, в какой-то момент из-за проблем с головой часто прицел сбивался. Потому понимал, что у меня будет всего один шанс. Сомневался, что она могла про меня какие-то особые подробности вынюхать. Я ж, в конце концов, не Сергей, про меня всюду не пишут. Ну, кроме последних интервью, и то больше на желтуху похоже.       Короче, я выбрал место. Жила она в такой многоэтажке советского типа, расположенной в небольшом дворе. Типичный такой, знаете. Такое обычно представляют иностранцы, когда говорят о России. Только везде еще снег лежит. Ну так вот. Выяснил, что жила Юля на пятом этаже. Во двор выходили окна, кажется, кухни, но стрелять туда было сложновато: висели гребаные жалюзи. Я понятия не имею, кому вообще могло прийти в голову, что гребаные жалюзи – это потрясающее решение для интерьера кухни. Но что было, то было. Единственный шанс был, если я попаду в нее у подъезда. Я даже место нашел хорошее, говорю же. Напротив ее дома был другой, метров двадцать расстояние, не больше. Ну так вот. На четвертом этаже квартирка пустая, только собака какая-то придурошная, такса вроде. Выяснил об этом вообще случайно, но до смеха банально: бабки у подъезда растрещали, что там не то какой-то работяга, не то наркоман (однако иногда, по их словам, одно другому не мешало). Говорили, типа, вот в третьем подъезде опять умотал куда-то мужик, а собака его лает и лает, спать мешает, хоть пристрелил бы кто. Ну, по лаю я и вычислил квартиру. Вскрыл легко, замок совсем старый. Стрелять в собаку, разумеется, не стал. Собака ж мне ничего не сделала. Цапнуть только пыталась, потому пришлось колбасы ей купить.       Никак судьба, подумал еще, на моей стороне.       Все идеально. Обзор отличный. Юлин подъезд ничего не загораживает. Смог даже винтовку снайперскую достать за смешные деньги (боже, храни черный рынок). Словом, я был готов на все сто процентов. Так я думал. Я рассчитал почти все. Кроме того, что с Пчелкиной припрется еще и он. И, честно говоря, я очень сглупил. Думаю, если бы я повел себя чуть-чуть умнее, немного подождал, пригляделся или просто отложил дело на другой день – все сложилось бы иначе. В мою пользу. Но я решил, что если пристрелю ее рядом с хахалем (который очень мне мешался и закрывал собой цель), то выйдет вполне ничего: подставлю потом какого-нибудь левого придурка и дело с концом. Ну и выстрелил. Я ж говорю, с головой проблемы небольшие были, прицел сбивался. Короче говоря, я промахнулся. Попал в мусорное ведро рядом. Пчелкина в крик, за хахаля встала, а тот как зыркнет в мою сторону, я уж подумал, ясновидящий какой. Один хрен – спрятать пушку я не успел, вот он и заметил меня. Пришлось ее быстро упаковывать (я прятал винтовку в чехле для гитары – это уже на барахолке нашел, старый такой, потертый – не суть) и бежать.       Я вспомнил, как Сергей говорил о том, что Юля наверняка встречается с ментом. В тот момент, когда он открыл по мне огонь, крикнув, что я оказываю сопротивление милиции, вспомнил. Сергей, еще подумал я, все-таки очень догадливый и внимательный. Будь он на моем месте, он бы так не сглупил. Но что уж тут поделаешь. Хорошо, конечно, что с дыхалкой и физподготовкой у меня проблем никогда не было, иначе точно закончил бы в тот день плачевно. Я, наверное, невероятно везучий, раз в тот день меня ни разу не подстрелили.       В любом случае, оторваться от него я смог только в метро. Затерялся в толпе, держа чехол в руках, а не на спине, и уехал. Успел только вскользь лицо мента увидеть. Не думаю, что в тот момент он меня запомнил. А винтовку я в тот же день от греха подальше в погребе спрятал, ну, в шкаф. Вряд ли туда кто-то заглянул бы.       Честно говоря, найти его было сложновато. Мне, все-таки, совсем не до ментов было: у меня Сергей дома голодный сидел. Потому пришлось поднапрячься, порыться в данных, находящихся в свободном доступе. Зайти на страницу Юлии во «Вместе». Вообще, знаете, иногда думаю о том, какое потрясающее изобретение этот интернет. Раньше мне бы пришлось рисковать шкурой куда больше, ну, информатора там нанимать, старых знакомых поднимать, а там и до длинных носов, лезущих в чужие дела, недалеко. А сейчас просто откроешь страницу – все как на ладони. Полистал фотографии, а там одна, в общем, с этим самым хахалем. Узнал его по чертам, пока память свежая была. До сих пор не понимаю, почему я сразу не понял, что он мент. Знаете ведь такие типичные ментовские лица – вот у этого Игоря примерно такое. Порыскал в интернете – парень он буйный: то в одиночку ограбление банка остановит, то педофилов чуть ли не за руки ловит, то еще что-то. И пули не берут, и все данные идеальные. Ни дать ни взять – типичный персонаж какого-нибудь бульварного чтива. Неудивительно, что Пчелкиной он нравился.       Решил проследить за ним.       А, еще. В тот день Сергей еще какую штуку выкинул. В то время он еще рычал на меня, отношения так себе были, хоть и налаживались постепенно (он начал хвалить мою еду, например, и даже о себе кое-что рассказывать). Но я все равно был насторожен, мало ли что. Так вот, вот это «мало ли что» и случилось. Заношу ему поднос с едой (точно помню, что приготовил ему спагетти с крупными фрикадельками и томатной пастой, салат с морепродуктами, яблоки начистил и кофе его любимый заварил), ну, заношу, значит, а его на кровати нет. И тут он – хряк! – прямо в плечо сзади мне нож воткнул (видимо, стащил в прошлый раз, а я и не заметил). Не по рукоять, но наполовину точно. Думал, он сразу за дверь метнется, а он так – раз! – повалил на пол, нож вытащил, замахнулся, а я едва успел его за руку схватить. И смотрит, главное, такими злыми глазами, и губы так изогнулись, скалится. А я сжимаю его руку и понимаю, что могу сломать ему запястье, если захочу. Хотел меня второй рукой схватить – не дал. Выхватил у него нож, сбросил с себя и ушел быстро. Слышал только, как он вслед что-то крикнул, но не расслышал что именно. Наверняка как обычно назвал меня мудаком или что-то в этом роде.       Я был так зол на него и так разочарован, что даже не сразу вспомнил, что меня, вообще-то, ножом пырнуть успели. И не такое, все-таки, бывало. Обработал все, перебинтовал на всякий случай и все злился, злился, злился на Сергея. Хотел вернуться и все ему высказать. Но высказывать-то толком и нечего было. Сергея, все-таки, можно понять. Он еще не осознавал в тот день, что я только добра ему желаю и просто жду, когда он привыкнет к этой мысли. Потому я простил ему такую выходку. Это было очень великодушно. С другой стороны, подумаешь, нож в плечо воткнул. Не выстрелил же раз пять в упор.       Вернулся к нему, чтобы прибраться (жаль все-таки спагетти, отличные получились, но пришлось свою порцию ему отдать – все содержимое подноса было разбросано по полу). А он сидел на кровати, ноги под себя подобрал и смотрел все такими же злыми глазами. И пока все с пола убирал, он сказал так, с неприязнью (я его лица не видел в тот момент, но уверен, что у него опять искривились губы: он всегда так делал, когда хотел показать максимальное презрение): «Как же я тебя ненавижу, Волков». А я подумал и не обиделся. Говорю же, он просто в тот момент еще ничего не понимал. Я должен был быть терпимее к нему, если хотел, чтобы он поверил мне. Приручение всегда занимает много времени.       Я начал следить за этим самым Игорем. Просто для того, чтобы убедиться, что он не копает под меня. Они с Пчелкиной вполне могли начать слежку за мной, а я мог и не заметить. Иногда я просыпался с мыслью, что на меня кто-то смотрит. Как будто рядом я слышу чье-то дыхание. Как будто пол в доме скрипит и тень направляется прямиком к подвалу. Иногда я шел по улице, и мне казалось, что за углом меня ждут. Что за мной давно наблюдают и просто ждут момент, когда я облажаюсь. Не знаю, может быть, надо было сходить к психиатру, но все никак не складывалось. Да и что бы я мог сказать? «Извините, я тут недавно украл одного миллиардера и теперь мне кажется, что за мной следят из-за него»? Потому я просто начал засыпать с включенным светильником. И носить пистолет. И на всякий случай начал ездить в разные дни в разные магазины за продуктами. И старался особо не закупаться, чтоб совсем подозрительным не выглядеть. Ну, и на машине реже передвигаться. Оставлял недалеко от въезда в город, а дальше до автобусной остановки или просто пешком – зависело от погоды и настроения.       Иногда мне казалось, что я слышал, как Сергей кричал. Или рыдал. Надрывно, до хрипоты в голосе. Я знал, что стены подвала достаточно плотные для того, чтобы не пропускать звуков, но сомневался каждый раз, когда слышал его. Думал иногда, может, это из-за рации, но голос всегда был чистым, словно его обладатель стоял рядом со мной, вот прям тут, в паре метрах.       Слежку начинал постепенно. Выяснил, в каком участке он работает, как зовут начальника, где он живет и немного его биографию. Игорь был самым нетипичным типичным ментом: деньги его мало волновали, но было обостренное чувство справедливости (прям как у его подружки) и какое-то детское желание докапываться до истины в любом деле. Игорь мне не особо понравился. В таких обычно я и стрелял во время службы.       Ехал с ним в метро. Все приглядывался, пытался понять, о чем он думает. Подбородок широкий, взгляд сосредоточенный, брови нахмурены (брови, кстати, наиболее нетипичные в его образе типичного мента: когда я учился на юрфаке, нам говорили, что в ментуру с такими отличительными признаками не берут, типа слежка не получится, если у тебя татуировки да волосы синие, а тут целые брови молнией). И какой-то странный одеколон. Запах так и не распознал, но понял одно: такие ароматы Сергей всегда называл отвратными и демонстративно морщил нос. Наверное, я подошел к нему слишком близко. Или смотрел слишком пристально. Потому что он то и дело бросал на меня косой взгляд. Не думаю, что узнал. Но косился странно. Думал, может быть, что я на наркомана похож. Ну я и наплел чушь какую-то про то, что видел его в новостях и пытался понять, он ли это. Ну, а он посмотрел еще более дико, но хотя бы попытался улыбнуться. Спасибо даже сказал.       Сейчас я думаю, зря я вообще так близко к нему приближался. На руку мне это не сыграло. Тем более, что обо мне он все равно узнал. Не о слежке моей, конечно, а обо мне самом. Кто такой Олег Волков и кем он приходится Сергею Разумовскому.       Иногда мне казалось, что весь мир знал о том, что это я. Это я помогал ему убивать бездомных. Это я занимался сожжением и выбрасыванием их тел. Это я убил Анну. Тихую, кроткую Анну. Это я украл Сергея. Это я. Это все я. Я видел глаза, которые на меня смотрели, я слышал шепот обо мне, я чувствовал, как меня хватали за руки, растирали по ним кровь. Мне казалось, они все обо мне знают. И ждут, когда я приду с повинной.       Когда я увидел в офисе Игоря и еще нескольких ментов, мне захотелось застрелиться. Я знал лишь то, что он пришел за мной, и постарался раствориться. Постарался как можно незаметнее пройти к кабинету Сергея: он просил меня за день до этого привезти оттуда его любимый халат (красный такой, как принято говорить, экстравагантный; он надевал его, когда оставался спать в кабинете и не хотел мять костюм). Ну так вот. Я хотел сделать все быстро и без лишних телодвижений. Хотел.       Я не знаю, в какой момент он меня заметил. Просто когда я это осознал, он уже шел ко мне. И я почувствовал, как внутри все так – бух – в самый низ.       – Мы раньше не встречались?       Я помотал головой. До кабинета Сергея – пара метров. Оксана металась некоторое время рядом, а потом исчезла среди других сотрудников – правильно сделала.       Игорь потер подбородок, рассматривая меня еще пару секунд, и снова заговорил:       – На днях нашли труп Львовой Анны. Секретарши Разумовского, – и я почувствовал, что ноги подкосились. Как ватные стали. Пришлось схватиться за край стола, чтобы устоять. Он меня выследил. Он все понял. Не надо было жалеть, надо было сжигать гребаный труп. Сыграло на руку, что Игорь этот все не так воспринял. – Понимаю. Судя по всему, женщиной она была славной, – он оценивающе смотрел на меня, сжимающего стол до онемения пальцев, пока я не взял себя в руки: у него нет никаких улик. Я все делал тщательно. Я предусмотрел все, это была ювелирная работа. На Анне не могли найти даже мой волос, что уж об отпечатках говорить.       – Да… – голос стал хриплым, и я прокашлялся. – Это ужасная новость. Анна была замечательной.       – Когда вы видели ее в последний раз?       Я лишь пожал плечами. Главное быть спокойнее. Игорь, может, и отличный сыщик, судя по заголовкам газет (я тут вдруг подумал: а вдруг все заголовки – байки? в конце концов, большую часть статей я видел в «Правде», где работает Пчелкина… слишком много думаю), так вот, может, он и отличный сыщик, но он не сможет обвинить меня. Не сможет ведь?       – Я редко бываю в офисе. Я работаю напрямую с Сергеем, но после его отъезда захожу для галочки проверить.       – Вот как. То есть тридцатого сентября вас здесь не было?       – Можете спросить любого.       – И что же сейчас вы здесь делаете? – и взгляд у него так изменился. Мы стояли всего в нескольких шагах от кабинета Сергея, возле стола, за которым обычно сидела Анна, и я только начинал понимать, насколько подозрительным я выгляжу.       – Пришел проверить. Для галочки.       Я понимал только одно – надо сваливать. Зайду, подумал, за халатом в другой день. Если бы я в тот день прямо перед Игорем вынес халат, это выглядело бы странно. И тогда он точно стал бы меня подозревать.       Пришлось подойти к кабинету, постучаться, попробовать открыть (ключи лежали в заднем кармане, но я, конечно же, делал вид, что их не существует). Пожал плечами, развернувшись к Игорю. Нет его, говорю, не приехал. А Игорь посмотрел с прищуром, бровь вскинул. И я понял – точно знает. Просто ждет, когда я расколюсь. Упаду на колени, разрыдаюсь, сознаюсь во всех грехах и протяну руки, чтоб наручники надел. Чтоб прям по всем законам преступления и наказания. Но я-то знаю, что я не расколюсь. Я-то знаю, что я больше не буду сраться в штаны при виде гребаного мента. Потому что я понимаю, что если я расколюсь, Сергей останется один. А Сергея я оставить никак не могу.       – Еще раз, как вас зовут?       – Олег. Волков.       И лицо у него так изменилось. Брови вскинул, глаза даже раскрыл. Про меня ему точно пела Пчелкина. Понимал, что теперь они вдвоем усерднее начнут под меня копать, может, повесят даже на меня пару дел сверху, чтоб раскрываемость повысить. Но в тот момент я был так в себе уверен, потому что думал про Сергея. Сергей точно сделал меня лучше. Уверен, появись он в моей жизни до службы, я бы не заработал ни царапины. Как мой личный бронежилет.       – О, понятно, – Игорь махнул рукой. – Тогда до встречи, Олег Волков.       Я подумал, что он точно не оставит меня теперь в покое. Моя интуиция меня не подводила.       Если бы вы знали, как Сергею нравилась ванная. Торчал в ней часами. Даже когда был одет. И постоянно говорил мне, что это вторая его любимая комната. После спальни. Не знаю, чем его она так привлекала. Выглядела она, конечно, вроде бы как, мило, как из журнала какого-нибудь. Я особо с ней не заморачивался, только стены перекрасил и кровать новую купил. Ну, и полки сменил. И шкаф. И книги, которые не влезали в тумбочку Сергея, переместил туда. В любом случае, над той же ванной и подвалом я работал куда больше.       Так вот, про ванную. Сергей первое время боялся отпрашиваться. Или не боялся – не знаю точно. В любом случае, он не просился слишком часто. Наверное, все-таки из-за того, что он был человеком гордым и не горел желанием снова ходить со связанными руками. В какой-то момент и я начал сомневаться, ну, может, зря я рот ему заклеиваю и руки связываю. До города несколько километров, а все ножи и другие острые предметы я хорошо прячу. Он ведь даже при желании сбежать не смог бы. Но все равно завязывал на всякий случай. Недооценивать Сергея очень глупо. Он ведь правда умный парень. И вот. В какой-то момент Сергей начал проситься каждый день. А я особо и не возражал. Видел, плавать он любит. Купил ему даже морскую соль для ванны и пены всех сортов, которые смог найти. Он был в восторге. Старался не радоваться особо при мне, но глаза выдавали. Все такие же живые и яркие, как и всегда. Они всегда у него такими были. Даже в худшие дни.       Принимать ванну с ним он, разумеется, не разрешал (да я и не просился, просто пошутил однажды). Но и дверь не закрывал. Шел на уступки, словом, давал понять, что благодарен за такое. Любил просто отмокать в пене, например. Часто пел еще, просто смешивая все песни, которые приходили ему в голову, в одну, часто несвязанную. Голос у него был так себе, хотя я не музыкальный критик, чтобы что-то понимать. Иногда такое желание заглянуть было, вы бы знали. Просто посмотреть на него. Знал же, что он улыбался.       Хотя однажды шанс выпал. Незадолго до, так сказать.       Он больно долго в ванной был. Не знаю, сколько точно, но я даже задремать успел у двери. Открыл глаза и сразу в ванную, чтоб убедиться, что он на месте. А он лежит в ванне, голову назад откинул, рот приоткрыл. Я перепугался: подумал, он себе как-то этими одноразовыми бритвами смог вены вскрыть. Подошел сразу, а он и вздохнул. И тогда понял, что просто заснул. Хотел было его разбудить, но потом подумал – когда еще шанс-то будет? И решил перед этим посмотреть. Просто посмотреть.       Пена почти опустилась, но тело еще закрывала. Я только осторожно с его плеч убрал. Больно мне нравились его веснушки. Особенно на плечах. Даже иногда жалел, что не мог найти нормальных футболок с вырезом побольше, чтобы он не мог их скрыть.       Провел пальцами по его плечам (кожа мягкая-мягкая: он за ней продолжал ухаживать) и только тогда заметил царапины. Неглубокие, скорее, как будто с котенком поиграл. Но царапин целая куча – по всем плечам и груди. Осторожно их коснулся – не хотел разбудить. И все пытался понять, что именно его заставляло такое делать. Сначала подумал о паразитах, но потом понял – это не то. После – на тягу к самоубийству. Тоже не то. Сергей продолжал бороться до самого конца и не наложил бы на себя руки (хоть я и допускал такие мысли очень часто, но умом-то понимал, что нет). Взял тогда воду, пусть уже остывшую, по его плечам разгладил. Как будто исцелить могло. Просто вспоминал, как приятно, когда по порезу водой. Не удержался – осмотрел его. Тело хорошее, подкаченное, и сразу ясно – Сергей собой занимается. На животе несколько родинок и один шрам – уверен, кто-то все-таки дал ему отпор. У него к губам волосы налипли. Губы у него, знаете, такие красивые. Не слишком тонкие, но и не слишком пухлые. Я не мастер описаний. Я ж не поэт, все-таки. Я знал только то, что такие губы приятно целовать. Я не удержался. Даже дышать перестал в тот момент, только волосы с них убрал. Мягкие-мягкие. Потрескались немного, но это не страшно. На большее не решился. Просто вытащил его из ванны, укутал в полотенце и понес обратно. А его, видимо, хорошо разморило. Даже прижался ко мне (думал, сердце точно остановится). И пробормотал во сне что-то.       Положил его на кровать, укрыл одеялом. Положил рядом одежду. А потом подумал, он перепугается наверняка, если проснется голым. И на всякий случай написал записку на салфетке (за ней и маркером сбегал наверх – очень быстро, потому что боялся, что он притворялся и мог сбежать): «Я только принес вас из ванны. Не хотел, чтобы вы заболели». И ушел, выключив верхний свет и включив ночник.       Сергей, все-таки, был одним из тех людей, которые оставались красивыми даже во сне. Убеждался в этом каждый раз, когда появлялась возможность.       Наверное, все началось в тот день, когда я впервые разрешил ему поспать наверху. Ему очень нравилась та комната, я говорил. Если не ошибаюсь, это было примерно через двадцать девять дней после того, как я его укрыл у себя. В любом случае, Сергей попросил меня дать ему возможность переночевать наверху. Я прекрасно понимал его желание (не то чтобы, но, все-таки, хотя бы представлял). Сидеть практически безвылазно в подвале – такое себе удовольствие. Конечно, ему хотелось сменить обстановку. Я еще подумал, ну, даже если он в окно выглянет, кто ж его увидит. Вокруг глушь такая.       Хотя, помню, первое время очень боялся проезжающих мимо поездов. Сергей то и дело просил меня вывести его на улицу, просто походить. Руки я ему не развязывал, ходил рядом, за локоть держал (он всегда им дергал – не нравился контроль). За ограждение он выйти пытался раза два, не больше, потом перестал, когда я пригрозил ему, что тогда вообще перестану выпускать гулять. Я-то понимал, что вряд ли смог бы всерьез ему отказывать, но припугнуть должен был. Сработало ведь.       Поезда иногда проезжали мимо. В окнах столько людей. Сергей сначала пытался дать им какой-то знак, вырывался из моих рук, скакал, но ничего не менялось. Как будто никто никогда и не видел миллиардера с рыжими волосами, самого Сергея Разумовского. Он немного похудел за то время, пока был у меня (чего я никак не мог понять, потому что всегда старался кормить его хорошо), но, мне казалось, все еще был узнаваем. В то время точно. А его никто и не признавал. А может, и признавал, даже говорил соседу: «А не Сергей Разумовский ли это?». А потом забивал. Может, забывал, где именно проезжал, может, просто ленился. Это немного радовало меня, говоря честно. Я понимаю, что звучу крайне цинично, но я надеялся на то, что Сергея никто не бросился искать (под этими «никто» я подразумеваю этих людей в поездах: о других Сергею знать было необязательно), то, что за ним никто не торопился приехать, давало ему понять, что я единственный, кому он по-настоящему нужен. Кто его по-настоящему любит.       Вскоре он перестал даже смотреть на поезда. Просил меня о том, чтобы я сообщал ему, когда поездов нет. Говорил, что они только воздух портят. А однажды сказал так легко: «Я бы продал этот дом и купил нормальный. Тут столько пыли, Олеж. Даже не вырастишь ничего». Я готов поклясться, что был в тот момент самым счастливым. Буквально ощущал это. Впервые за долгое время. Хотел порасспрашивать его, а потом понял, что спугну, и не стал. Не хотел, чтобы он снова начал скалиться.       И с каждой новой прогулкой я все больше понимал, что Сергей не сбежит. Может быть, он просто хотел усыпить мою бдительность, не знаю точно. А может быть, и вправду смирился. В любом случае, мне и самому куда приятнее было гулять с ним, когда у него руки не были связаны. Я старался не использовать веревку. По себе знал, что туго завязанная на руках веревка (а иначе никак) – это удовольствие на любителя. Ну, потому старался связывать чем мог. Сначала шнуром. Потом платком. Но это когда уже доверять прям стал. Знал, что платок он в любой момент снять мог. Просто так держал, для профилактики.       На улице уже холодно было. Я съездил к Сергею домой, забрал теплые вещи. Ну, свитера там всякие, куртки. И купил еще немного на свой вкус. Мне было приятно, когда он выходил со мной гулять в одежде, которую я купил. Особенно ему понравился свитер с воротом. Шерстяной такой. Я такие не особо сам люблю, колючие больно. А ему понравился. Куртку только свою продолжал носить, моя, купленная, говорит, на нем по-дурацки сидит. Я не возражал особо. Это лучше, чем ничего.       А потом он попросил поспать наверху. Так спокойно, уверенно. И протянул руки, чтобы я их связал. Решил довериться ему. (Только все двери и окна запер, ножи и острые предметы спрятал. А ключи – чисто ради интереса – оставил у себя.)       Он даже умываться не стал. Сразу в спальню пошел. Зашел такой в комнату, осмотрелся быстро и сразу же на кровать. Я специально сменил постельное белье. Новое постелил. Порошком еще пахло. Сергею, кажется, это пришлось по душе. Ворочался между подушек, в одеяло кутался. А потом, как увидел, что я ухожу, к стене прижался и одеяло поднял. Прям как тогда, подумал я еще. Говорит, ляг со мной. Охранять заодно будешь, чтоб не сбежал. Я лег рядом с ним и все пытался понять, в чем же подвох. Ждал, что он накинется на меня, попробует задушить. Вскачет и сбежит. Задушит подушкой, в конце концов. А потом посмотрел ему в глаза – даже намека на тот насмешливый взгляд нет. Смущен только, нервничает немного. А когда он укрыл одеялом, понял окончательно – он и не думал сбегать. Он просто соскучился по человеческому теплу. Оно и ясно, я все еще держался на расстоянии большую часть времени. Правда только из-за того, что думал, что он сам не подпустит. А в тот момент жался ко мне сам, расслабленный такой и спокойный.       У него кончики ресниц рыжие. Не полностью, только кончики. От этого казались со стороны совсем короткими. А в тот момент, когда я лежал к нему так близко, наконец-то, разглядел. Пушистые ресницы с рыжими концами. И куча рыжих веснушек по лицу. И на носу совсем небольшая горбинка, как от давнего перелома. И кончик вздернут слегка. Румянец еще на щеках. В спальне теплее, чем в остальном доме. Я еще не везде провел отопление, все никак руки не доходили. Сергей однажды сказал, что я всегда теплый, как собака. И я было подумал, что ему должно быть жарко под одеялом со мной в такой теплой комнате. Хотел отстраниться, чтобы дать ему дышать, а он просто сжал пальцами ворот водолазки и мотнул головой. Глаза не открыл. И я понял – разрешает.       Я поцеловал его. Не украдкой. Не вскользь. Не как обычно. А по-настоящему. Потом вспоминал себя и думал, что, наверное, со стороны выглядел донельзя глупо. Просто поймите, я правда никогда ничего подобного не испытывал. Да и с моими-то эмоциями…       Даже не заметил, как заснул. Хотел посторожить, поймать его за руку, когда он за ключи возьмется. А в итоге заснул. Так мне тепло и спокойно было.       А наутро проснулся – он все еще рядом. В тот момент я подумал, что он мой. По-настоящему мой. Что он все осознал, что он сделал правильный выбор. И такие по-мальчишески светлые чувства внутри, как будто снова пятнадцать. В тот момент я подумал, что это все, чего я хотел.       Я был таким идиотом.