Дом у железной дороги

      Я снова просыпаюсь от его крика. Он снова плачет во сне. Снова пытается драть кожу ногтями, но я ему не даю – отстриг ногти под корень, пусть и неровно, зато он не навредит себе. Я больше не оставляю его на ночь в подвале – пусть он будет рядом. Ему спокойнее, если я рядом.       – Тише-тише, все в порядке, я здесь, – шепчу ему, пытаюсь успокоить. Голову приподнимаю от подушки и крепко обнимаю, когда он начинает спросонья размахивать руками. А потом сжимает мои плечи. Чувствую – дрожит. – Снова кошмар? – кивает.       Кошмары в последнее время ему снились все чаще. Заходил к нему утром, а он лежал или в слезах, или с разодранной кожей, или с рвотой на полу. Однажды зашел к нему, а у него истерика. Сидел на кровати, держался за голову и хохотал, раскачивался. А потом вдруг посмотрел на меня такими безумными глазами, что мурашки по коже пошли. И каждый раз, когда он приходил в себя, говорил, что ему просто снился кошмар. Никогда ни об одном мне не рассказывал. Я не был уверен, что готов их услышать.       Я старался приезжать домой пораньше, иногда вовсе не уезжал в город, чтобы дольше с ним быть. Когда я был рядом с ним, он редко чудил. Мог залипнуть минут на пять, стоять, не моргать, а потом снова начать болтать о всяком. И в подвале его старался не держать. Оставлял там только тогда, когда уезжал. Если б я его наверху оставлял, то он бы дом мог перерыть, ножи бы нашел, еще чего с собой сделал. А этого мне не надо. Гнал домой быстрее, потому что думал, что он там, в подвале, черт знает что творит.       Видел по его глазам – у него начинает съезжать крыша. Но я не понимал, почему. Я был с ним ласков (почти всегда, я правда старался изо всех сил), всегда выполнял его просьбы и обеспечивал всем, чем мог. Он ведь даже не пытался больше сбежать. Скорее рефлекторно сворачивал к двери, когда шел в ванную, а потом останавливался, смотрел на нее, разворачивался и уходил. Иногда скреб пальцами. Я предлагал ему пойти на улицу – он отказывался. Холодно, говорил.       На улице и впрямь сильно похолодало. По ощущениям, со дня на день должен был выпасть снег. Сергей говорил, что зиму ненавидит больше всего на свете. Мы с ним сидели обсуждали всякое, и он внезапно мне об этом заявил. Сказал: «Знаешь, Олег, вот зима – худшее время в году. Почему в некоторых странах зимой тепло, а у нас, здесь, такой мороз? Кому вообще нравится снег?». Я лишь пожал плечами. Для меня что зима, что лето – все равно. Моя жизнь от времени года не зависела. Сменил кожанку на куртку потеплее и хватит.       Смотреть в окно ему нравилось намного больше. В первые дни я заколотил все окна, чтобы Сергея никто случайно не увидел. Потом решил (не я, Сергей), что они портят весь вид. Ну, и установил железные решетки снаружи. Выглядело, вроде бы, даже симпатично – не знаю, мне особого дела не было. Так вот. Сергей любил смотреть в окно спальни (она на втором этаже, вид прямо на сад, который я мы планировали разбить весной). Собственно, о планах он и говорил. Иногда. Иногда говорил, что вот, переделаем этот убогий забор, вот тут цветы посадим, а вот здесь можно и огород разбить. А потом говорил, что нет, вот здесь мы сажать ничего не будем, тут же поезда эти дурацкие, пыль вся на овощах будет. Говорил, лучше продадим это место весной и нормальное купим. Или не продадим, а оставим, может, перетащим что-нибудь в новый. А потом говорил, что, знаешь, Волков, иди-ка ты нахер со своим домом, я городской житель и ненавижу эту загородную херню с дачами и прочей ерундой. Говорил, здесь ни связи, ни комфорта, еще и поезда эти дурацкие спать мешают. Говорил, не для того он столько пахал, чтобы потом руки марать в огороде. Короче говоря, Сергей определиться с отношением к этому всему никак не мог.       Иногда у меня появлялась мысль – и желание – забрать его и вернуться в город. Он бы соврал, я это точно знал. Но постоянно меня что-то тормозило: а что, если. А что, если не соврет. Что, если это все часть его плана. Что, если он продолжает мастерски играть со мной. Что, если все давно все поняли и просто ждут, когда я облажаюсь. Что, если в городе все станет хуже. Что, если он внезапно отдалится. Что, если его заберут. Что, если он уже никогда не сможет стать прежним. Что, если он и вправду сходит с ума, а значит, его придется отправить на лечение; что, если врачи окончательно все испортят. Что, если все пойдет наперекосяк.       Ведь сейчас, в этот момент, все было почти идеально. Мы жили почти как семейная пара. Мы все делали вместе, и я чувствовал, что никогда не испытывал ничего подобного. А потом смотрел ему в глаза. Он – нет. Я смотрел ему в глаза и ничего не видел. Иногда благодарность. Иногда какую-то детскую радость. Но чаще всего я не видел ровным счетом ничего. Ни единой эмоции. Он смотрел словно сквозь меня. И я понимал – всегда любит только один. А второй позволяет. Я скорее был, как домашняя собака, которая приносит в зубах тапочки и гоняет разносчика газет от дома. И я хотел бы сказать, что мне было больно. Но и тут нет. Я просто чувствовал, что мне надо работать. Работать еще и еще, пока Сергей окончательно все не поймет.       И каждый раз, когда я был готов уехать с ним в город, я вспоминал его глаза. И понимал – еще не время. Чуть погодя. Немного потом. Обязательно.       И уезжал один. Закрывал его внизу, чтобы он ничего не натворил, чтобы его никто от меня не забрал. Чувствовал только, что времени как-то мало. А до чего – не понимал. Как видно, зря.       Я знал, что они его ищут. Все еще. Шел уже второй месяц, а они не теряли надежды найти его. Увеличивали масштабы поисков. Лицо Сергея было всюду. Я видел его в газетах, по телевизору, на столбах. Новость не переставала быть популярной – этому я удивлялся. Поначалу я думал, что на него забьют через недели две, как и на всех пропавших. Но с каждой неделей масштабы лишь нарастали. Тысячи теорий. В интернете, на улице, по телевизору. Тысячи, тысячи предположений, что с ним стало. Некоторые говорили, что он вступил в секту и его использовали в жертвоприношениях. Некоторые говорили, что его украли инопланетяне («Это уже не в первый раз такое, я давно заметил, что его подменили, вот откуда у него деньги!»). Некоторые говорили, что Сергея никогда и не существовало, а все фотографии – третий человек, который сейчас скрывается. Некоторые говорили, что он сделал пластическую операцию, потому что его достало внимание. Некоторые говорили, что он улетел в Африку и угодил в племя каннибалов («Там белых только так едят, я в фильме видел!»). Некоторые говорили, что его давным-давно убили. Но знал правду только я. Я и только я. Остальные лишь могли догадываться.       Я вдруг так живо представил себя на сцене (уверен, это заслуга Сергея: он развивает меня). Вон там, сбоку, в тени, стою я. В центре все носятся, кричат, галдят, а публика хохочет. Абсурдные теории веселят ее. Веселит милиция, бегающая со свистком вокруг всех актеров, собирая их в кучу. Как пастушьи собаки овец. Все кричат, а на них свистят. И меня никто не видит. Я лишь наблюдатель. Смеющийся над ними наблюдатель. Актеры возмущенно размахивают руками, одного уводят. (Я держу в руках газету: «Шляпин – зашляпил Разумовского? Создатель «Студенчество.ру» и главный подозреваемый в деле дал интервью: «Несмотря на то, что мы с Сергеем конкурировали, я бы никогда не причинил ему вреда». Пролистываю до интервью: «Год назад вы заявляли, что Разумовский – проклятие российского интернета, засоряющий мозги подросткам, и вы сделаете все, чтобы спасти их всех. Это ли не мотив?» – и рядом фотография, Шляпин Е. В., бывший депутат, располневший за последние годы, сидит в кресле, смиренно держа руки на коленях, а лицо – все красное от натуги. Читаю его ответ: «Сергей всегда был моим близким другом, несмотря на наши разногласия. Он просто видел интернет другим. У него своя политика, у меня своя. Я бы никогда не решился на преступление». И вижу в другой газете длинный-длинный список улик: вырванные из контекста фразы, угрозы, компромат – все что угодно, что можно повесить, чтобы поскорее закрыть дело.) А потом приводят его обратно и забирают другого под улюлюканье толпы. (Я открываю ссылку: «Юлия Пчелкина – кровожадная убийца?!» – и фотография: Юля, закрывающая лицо рукой, и широкая спина, частично заслоняющая ее от камеры. Бестолковая статья из желтых сплетен и комментарии.       anon21: Пчелкина никогда не нравилась. Вечно недовольная сука.       adskyKOT: давно пора эту сплетницу посадить, позор журналистики!       angel_bez_krilev: Я с ней в одном подъезде живу, она та еще стерва! Наверняка виновата, только про Разумовского и пишет, а ебырек мусорской ее и покрывает.       gazmyasov5858: хз сиськи зачетные.       marusya77: что вы накинулись на девушку???? то что в нее недавно кто-то стрелял никого не волнует????сидят неудачники сплетничают про законопослушных граждан!!!       razoomovsky: pishu iz ameriki, u menya vse ZBS!!!       narkotik_kotika: Я знаю Юлю со школы, не думала, что она способна на такое…       alexey_prochorof: Прочитал статью. Автор, ты больной? Желтуха желтух и выводы первоклассника. Почему вы вообще ее подозреваете? Журналист хоть раз убил кого-нибудь?       anyutin_glazok: согласна с Алексеем, статья бред. я читала, что у него охранник незадолго до этого появился. и где он сейчас? почему его никто не подозревает??)       Софиты внезапно перемещаются на меня. Громыхающие звуки прекращаются. Актеры затихают и выстраиваются в линейку. На сцену выходит он. Гром вздергивает губу, глядя на меня, и идет ко мне, а второй софит следует за ним. И музыка фоном превращается в барабанную дробь.       – Еще раз, Волков, где вы были двадцать восьмого сентября? – оба софита направлены на нас, и внезапно я в центре сцены, на стуле. Гром берется за спинку и отклоняет назад вместе со мной.       – Утром я звонил Анне, секретарше Сергея…       – Ныне покойной?       – Царство ей небесное, – и поднимаю ладонь вверх (по залу разносится хохот, Игорь вскидывает руку и резко сжимает в кулак – голоса стихают, а барабанная дробь становится громче). – Да, ныне покойной. Сказал ей, что опаздываю. Стоял в пробке. А когда приехал, Сергея уже не было.       – И кто может доказать?       – Анна. (В зале снова смех.)       – Она мертва.       – Какое совпадение. Сергею всегда кто-то пытался испортить жизнь. Наверняка еще и на камеру снимали, как убивали ее, чтобы потом ему показать.       – А почему вы уверены, что его держат в плену? – барабаны замолкают, софит сбоку освещает лицо Игоря – торжествующе улыбается.       – Одно из предположений.       – Тогда почему же вы живы до сих пор, если некто убивает всех близких Сергею? (Зал перешептывается.)       – Должен же кто-то быть подозреваемым, чтобы милиция могла на кого-то все свалить.       Барабанная дробь начинается снова, и Игорь отпускает стул. Сажусь прямо. Подключаются тарелки. Игорь обходит стул со мной вокруг.       – И где вы были все эти дни?       – Дома.       – И что же вы делали в офисе?       – Проверял, не явился ли Сергей.       – Сотрудники штаба говорят, вы с Сергеем были очень близки. Настолько, что спали вместе.       – Я не гей.       – А я и не про секс.       Бум! Зал аплодирует, и все софиты на Грома. Игорь кланяется, машет рукой.       (Новая газета в моих руках: «Служебный роман: бывший охранник Разумовского признался в сексуальных связях с ним». Кликаю по ссылке: «Убийство из ревности? Охранник пропавшего миллиардера все отрицает». Читаю комментарии:       adskyKOT: по роже видно, что пидар.       polzovatel545: пиздец, теперь и пидоры у нас в стране?       Anton_Koltzov: Ебануться страсти кипят.       olechka_krolik: ну то что создатель ВМесте натуралом быть не мог ясно было с первого интервью…       tvoi_drakon: А че пидор-то сразу? Мужик сказал же что не трахал его.а если и трахал то не пидор потому что не в жопу давал.       nikotinka: @tvoi_drakon, а откуда знаешь, что не в жопу? Свечку держал?       boris_moroz: Бля я кажись с ним служил.       Интернет поразительно грязное место.)       Мою квартиру обыскивали с собакой. Улик ни у кого не было – они просто ворвались посреди дня. А мне сказали не рыпаться, чтобы не нарываться на неприятности. Мне просто повезло, что я в этот момент был дома. Хотел забрать теплую куртку на смену осенней. Обнюхивали каждый угол. Перевернули шкафы. Спросил их ордер – показали какую-то бумажку. Я знал, что мне не стоит сопротивляться, чтобы не вызвать подозрений. Мне же нечего прятать. Я же порядочный гражданин.       В моей однушке с доисторической мебелью шастали сразу три мента и их собака. Овчарка обнюхивала каждый угол, для порядка рычала на меня, но не нашла ни наркотиков, ни улик. Менты были в растерянности. Без добычи уходить не хотели. Искали, за что зацепиться. Нашли, разве что, пару оставшихся журналов с Сергеем. Пробурчали что-то про педика и пошли дальше искать.       – Служивый? – один особо басистый подошел ко мне, сидевшему на диване, и подтянул брюки. Вырядились так, словно я террорист какой-то. Один, вроде, даже бронежилет напялил. Клоунада.       – Ага.       Басистый перекатился с ноги на ногу, окинул меня взглядом с головы до ног. Смотрел так, словно не верил моим словам. Я тогда пригляделся к его лицу – такие обычно быстро лишаются работы из-за того, что спиваются. И, судя по его лицу, он был уже на полпути.       – Чечня?       – Афган.       – Неплохо.       Он крякнул, развернувшись, и пошел к двери. Осматривал каждый угол снова так внимательно, как будто все еще надеялся что-то найти. А потом ушел вместе с дружками и псом. Я подождал несколько минут, когда они точно уедут (выглянул в окно, чтобы убедиться), и быстро осмотрел квартиру сам. Я хотел лично убедиться, что они ничего не могли найти. А еще боялся, что эта псина успела где-то нагадить.       А потом сразу выпил таблетки. Купил их в первой попавшейся аптеке, что-то от нервов. Наплел какую-то ерунду про бессонницу и расстройства из-за работы, мне и спихнули какую-то дрянь. Пил уже неделю, а никакого результата. Паранойя все еще была при мне. По ночам все еще слышалось всякое. Даже теперь, когда я спал с ним на одной кровати. Мог внезапно проснуться если не от крика Сергея (и не факт, что он действительно кричал), то от шумного дыхания за спиной. Однажды проснулся и увидел тень над собой. Размытую такую, темную, тяжелую. Быстрее накрыл Сергея одеялом и включил ночник. Тень сразу же исчезла.       Иногда видел то, чего нет. Готовлю Сергею поесть (приспичило порадовать его сладким): шоколадные палочки и торт «Наполеон». Сергей в это время спит в соседней комнате, в кресле заснул, когда читал. Я укрыл его пледом и ушел на кухню, решив сюрприз устроить. И тут слышу шаги. Тяжелые такие (в голове барабанная дробь – чувствую, как душа в пятки уходит). И быстрее бегу на звук. И вижу у кресла, где спит Сергей, Анну. Стоит, а голова неестественно наклонена, и смотрит на меня в упор. Переводит на него палец и говорит: «Ради этого?».       А как моргнул – исчезла. Даже обошел кресло несколько раз – ничего не произошло. Поправил Сергею плед и ушел обратно на кухню. В тот же день, к слову, таблетки я и купил.       Не был уверен, что это паранойя. В медицине я не силен, но, по-моему, галлюцинации не были симптомом. Может быть, у меня постепенно развивалась шизофрения. Не знаю. В любом случае, я ждал, когда все потихоньку уляжется, чтобы с чистой совестью пойти лечь куда-нибудь и пролечиться. Хотя психиатрические клиники всегда вызывали у меня какой-то подсознательный непонятный страх.       Одним словом, хорошего было мало. Хорошим был, разве что, Сергей.       Я тут вспомнил, как мы после ужина с ним обсуждали всякое. Мы в принципе очень часто с ним разговаривали (по сравнению с тем, что было раньше, по крайней мере: теперь он рычал реже и чаще всего не отталкивал меня, кроме тех случаев, когда у него начинались приступы). О том о сём. О детстве заговорили.       Сергей не смотрел на меня. Все ковырялся в почти пустой тарелке, перекатывал вилкой цветную капусту и говорил вполголоса:       – Я не помню ничего толком. Обрывками совсем. Ну, вроде, знаешь, как учился читать. Даже помню рассказ, по которому учили: что-то про Машу и ее трех-четырех черных котов. Суть только не помню, – усмехнулся. – Зато помню немного квартиру. Такая типичная советская двушка, знаешь ведь? Знаешь, конечно. Не помню, на каком этаже была, но вроде не слишком высоко. Помню просто, что чтобы попасть в мою комнату, надо было от входной двери направо и до конца. И запах такой дурацкий, не знаю… Как от бабушек в транспорте. Всегда пугался его. Так не хочется стареть, знаешь… О, еще помню тот мультик про волка. Нравился мне ужасно. У меня кассета была, – поднял голову, а глаза даже заблестели. – Помнишь ведь кассеты такие, да? Не лицензионные, ясное дело, обычные черные, за копейки купить можно было. Потом еще зеленые этикетки к ним клеили, чтоб знать, какой на них фильм. Записывали черт знает откуда, изображение мигает, звук отвратительный, а все равно смотрели. Так вот, был мультфильм какой-то про волка…       – «Балто»?       – Да какой там «Балто». «Балто» когда вышел, я уже в школу ходил, – он отмахнулся вилкой, а потом посмотрел на нее задумчиво, облизнул и продолжил шпынять капусту по тарелке. – Ну вот. Был мультфильм какой-то про волка. Не помню суть, но он был кем-то вроде духа. Может, и мультфильм даже не про волка, я не помню подробностей. Только волка помню. Такого большого, воющего на луну и защищающего от всех бед. Найти бы его сейчас… – посмотрел на меня и усмехнулся. – Вся моя жизнь в волках, а. Может, волк – мое тотемное животное? – и сразу отмахнулся. – А ты что помнишь?       Я помялся, пытаясь вспомнить хоть что-то. Из детства я помнил мало. Наверное, как и любой другой человек. Мое детство все-таки по большей части прошло в детском доме «Росинка» с, как принято говорить, спартанскими условиями. А там особо историй не будет: подъем всегда в 7:00, отбой всегда в 22:00. Завтрак, обед, ужин. Как в армии, только к войне никто не готовит. Хотя…       – Ну, я помню, как попал в детдом, – я пожал плечами. Не думал, что эта история может быть интересной. – Мама умерла до того, как я успел ее запомнить. Знаю только, что глаза от нее достались и нос. Ну и, в общем-то, все. А папа вроде бы на комбинате каком-то работал. Каждый вечер старался что-нибудь вкусное мне принести. Ну, фигурку с торта какую-нибудь, может быть, пирожное, что-то в этом духе. Фигурки такие сахарные еще были, помню. Аж до скрежета зубов, как будто песок жуешь. Ну, я-то не жаловался, лучшего не знал, – я поднял на него взгляд. Сергей внимательно на меня смотрел, держа вилку во рту. На тарелке капусты уже не было. Кивнул мне, мол, продолжай. – Родственников других не было. Или я их просто не видел, не знаю. Вроде бы бабушка была, но я ее не помню. Просто помню, что в деревню как-то ездил. Зашел еще случайно на пасеку, а меня там в бровь ужалили, – пощупал одну, как будто жало пчелы могло остаться в ней аж до сих пор. – Ну и вот. В садик я сам ходил, он совсем рядом с домом был. Такое серое здание с граффити. Вернулся однажды домой, все как всегда. С котом еще, помню, успел поиграть. У нас во дворе кот жил какой-то, Лева, по-моему, его все звали, белый такой, наверное, все-таки домашний. Не помню. Ну вот, захожу домой… А, папа мне ключи с собой давал и цеплял к поясу в чехле. Чехол еще такой откопал где-то, тканевый, в виде рыбы, – я снова посмотрел на него. Он уже положил вилку на стол, сидел, склонив голову вбок. Как воробей. – Ну, открыл дверь, помню, еще удивился, что ключ не понадобился. Папа пораньше с работы пришел. А я сразу на кухню. В карманах, помню, хлеб постоянно таскал, черный и обязательно горбушку. Господи, мы ж за нее такие драки устраивали… – Сергей попросил, чтобы я не отвлекался. – Да, извини. И вот. На кухне выложил хлеб и пошел сразу в зал. У нас однушка была, так что в зале и едим, и спим, и все такое. Захожу в зал, а там папа под потолком висит. Синющий весь, пахнет плохо. А я ничего не понимаю – сразу в слезы. И к соседям побежал, – дернул плечом. – В общем, то ли моего папашу сократили, то ли еще что-то. Не выдержал, наглотался таблеток, а потом повесился для верности. Записку только оставил, чтобы обо мне позаботились. А у нас ни ближайших, ни дальних родственников нет. А те, кто есть, видимо, не захотели нянчиться. Я, как видишь, особо никому и не нужен был никогда.       И снова на него поднял взгляд. Он продолжал молчать, глядя на меня, только щеку ладонью подпер и между пальцами прядь зажал. Я хотел было удариться в жалость к самому себе, похныкать, какой я бедный-несчастный (совсем не в моем характере, но иногда накатывает), но посмотрел на него – как рукой сняло. Подумал еще, какая разница, что было тогда? Сейчас я сижу за одним столом с лучшим человеком, которого я только знал.       – Такие дела.       Сергей моргнул и опустил ладонь обратно на стол.       – Извини, я задумался. Концовку можешь повторить? Что там папа сделал?       Я только вздохнул. Но повторил. После этого Сергей еще немного помолчал и кивнул, выдохнул, на спинку стула откинулся.       – Я просто пытался своих родителей вспомнить. А у меня как будто блок каждый раз. Как будто стену кто-то построил между моими воспоминаниями о детстве до и после детского дома. Помню только, что боялся отца до жути. А почему – не помню. Мать в лицо точно не помню. Вообще ничего, – он как-то грустно усмехнулся.       – Подожди. Ты, вроде бы, в интервью говорил, что у тебя отец погиб во время службы на флоте, а мать умерла от рака легких? – я точно помнил, как читал это. Это был один из первых журналов, которые я купил с ним. Там еще его фотография была на обложке: он стоит вполоборота, волосы уложены вбок, бровь вскинута почти презрительно и глаза насмешливые. И подпись сбоку: «Я никогда не искал помощи».       Сергей отмахнулся, закидывая ногу на ногу.       – Я тебя умоляю. Стал бы я журналюгам все карты раскрывать. Ага, так и сказал бы им, что я свое детство не помню.       И мне стало как-то неприятно. Неприятно оттого, что он врал. Это было не вранье во благо. Это была самая обыкновенная ложь ради лжи. И тогда я впервые задумался: как часто Сергей лгал уже мне? И насчет чего. Но я так и не решился его спросить. Я просто хотел верить, что я был тем, кому он всегда говорил правду. Хоть один человек.       Он посмотрел на меня и, кажется, понял, о чем я думал. Даже улыбаться перестал. Подвинулся поближе, стул передвинул.       – Эй. Я в то время очень пекся о своем имидже, понимаешь? – положил мне руку на плечо. И я даже как-то удивился. Удивился тому, что он оправдывался передо мной. Как будто был мне обязан. И смотрел так слегка заискивающе, как ребенок, улыбался. Вижу ведь, что в глазах хитринка. Ребенок, который провинился и просит прощения у старшего, а сам тащит у него из кармана конфеты. Оттаял.       Господи, Сергей так на меня влияет, это невозможно просто.       – У меня самое яркое воспоминание, когда меня в детдом отдавали. Вроде бы, я в участке сидел, – он начал говорить снова. Просто сидя уже ближе. – Может, украл что-то, не знаю. Только в крови весь был. По всем законам кино, одним словом. Я не помню ни условия, ни время, ничего. Просто помню, что ночевал какое-то время там, а потом меня отвезли в «Солнце», откуда я сбегал… – он задумчиво отвел взгляд. – Раз семь точно. Ненавидел это место, ты бы знал как. Только потом, когда вырос, начал думать о том, что такая задница всюду. Тысячи детей без родителей, Олеж, живут в таких дерьмовых условиях. И редко в каких с ними еще хорошо обращаются. Оттого, Олеж, все и думают, что детдомовские дети дикие, буквально будущие убийцы и наркоманы с плохой генетикой. А детдомовские других условий и не знают. Я в шестнадцать лет город знал только из-за того, что сбегал. А другие что? Другие что, Олег? Я знал парня, который со мной рос, он застрелился несколько лет назад, потому что не справлялся с жизнью в большом городе. И таких огромное количество. Не все поднимаются, как я. И не все такие сильные, как ты. Потому я так активно участвовал в благотворительности. Хотел, чтобы таким, как я… как мы, жилось немного легче. Но, судя по всему, не все мои деньги доходили до адресатов, – он усмехнулся. – Неожиданно, не правда ли?       Я кивнул. Все сидел и думал о том, что он сказал. Вспоминал тех, с кем жил в «Росинке» и понимал, что он прав. Я видел девочку, с которой рос, вроде бы, Наташа звали. По телевизору в новостях, когда показывали, как милиция нашла подпольный бордель. Я знал, конечно, я знал, что среди них наверняка были те, кто, как и я, зажили нормальной жизнью, но все-таки.       Я хотел приобнять Сергея, а он только пальцем покачал. Сказал, что у него голова разболелась, и ушел в ванную.       Я слышал, как его рвало.       Ему стало хуже. Ему стало намного хуже. Внезапно. Еще вчера мы с ним спокойно разговаривали за столом, а уже сегодня он вырывает себе волосы и сбивает лоб о стену до крови.       Когда я приехал (мне нужно было уехать в город, чтобы убедиться, что меня никто не ищет; ищут – как же иначе, вынюхивают следы как раньше, а я просто успеваю сбежать; а еще я сжег свою куртку, потому что я был уверен, что на ней жучок, потому страшно замерз), так вот, когда я приехал, нашел его в углу подвальной комнаты. У него был разбит лоб и подбородок, вся шея в красных полосах (я схватил его за руку – ногти стрижены под корень), в другом углу лежал клок выдранных рыжих волос. И он не плачет. Только смотрит в одну точку и улыбается широко, не моргая. Он не отреагировал на меня даже тогда, когда я взял его за руки. Я не хотел его бить, но чувствовал, что это единственная возможность привести его в чувства. И долго мялся. Смотрел на него, а у него глаза как будто стеклянные. Губы все искусанные, кожа побледневшая (и веснушки как капли грязи на снегу). Пробовал позвать его. Пальцами щелкал перед глазами. А он как застыл. Даже зрачки не реагировали на свет. Я проверил пульс – живой. И понял, что действительно иначе никак. Ну, и влепил ему по лицу. А он не отреагировал (только отпечаток ладони сразу же проявился – мне стало не по себе). Влепил снова, уже сильнее, отчего он чуть не упал (я успел придержать его за плечо – не хватало мне еще, чтобы он голову расшиб). И после этого только очнулся. Посмотрел на меня перепугано, как будто я его только что разбудил, а потом ощупал щеки, видимо, почувствовав, что я его ударил.       И мне стало так стыдно. Как будто я щенка какого-то пнул. Поймите, я не собирался его избивать. Я бы никогда не причинил Сергею боль, я слишком уважаю его и слишком берегу. Просто в тот момент у меня не было выбора. Я перед ним извинился. Несколько раз. Я обнял, чтоб наверняка. Чувствую – трясется весь. То ли от страха, то ли от холода (хоть в его комнате и было очень даже тепло: отопление я провел к нему еще в начале октября, не хотел, чтобы он простыл – не дай бог пришлось бы врача вызывать). А потом он заговорил. Голос хриплый такой, словно и не его вовсе:       – Ты ведь убил их всех, верно?       Я в тот момент даже голову к нему повернуть побоялся. Знаете, такой голос бывает в ужастиках. Низкий, хриплый, как будто не человеческий (только слышу его интонации – такие не подделаешь).       – Ты убил их, волчонок, верно? Хороший мальчик. Хороший, умный мальчик. Размельчил их тела и уничтожил. Хороший волчонок сделает мне приятное? – и как резко сожмет мне волосы, голову назад откинул, у меня аж дыхание сперло. Только смотрел на него и видел, сколько ненависти в его глазах; зрачки узкие-узкие, почти и не видно их. – Сделает. Найди мне тушку, а? И разорви, как делал всегда. Петербург так загрязнился с тех пор, как я здесь отдыхаю. Кто же их всех убирает, скажи мне, волчонок? – и погладил еще, а я даже выдохнуть не смог. Все смотрел ему в глаза и чувствовал, что мне все сильнее становится не по себе. Это был не Сергей. Я словно говорил с совершенно другим человеком. У него было перекошенное лицо, изуродованное, со злым взглядом, как у животного. И в какой-то момент мне стало страшно. – Ты ведь продолжаешь чистку, да, мой милый Цербер? Конечно, продолжаешь. Ты умный мальчик. Завтра. Завтра принеси мне сюда тушку и докажи, что я не зря выбрал тебя…       Я не шевелился. А он все говорил не своим голосом и напирал на меня. Становился все выше. Толкал меня на пол. Он был ожившим ночным кошмаром, а я даже не мог ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не сплю. Он говорил дальше о каких-то жертвах, об империи и о том, что этому городу нужен праведный огонь. Он был похож на тех религиозных фанатиков по телевидению (но я был уверен – Сергей атеист и заявлял об этом сразу в нескольких интервью). Каждый раз, когда он открывал рот, я видел, что у него густая слюна (как при бешенстве), соединяющая верхние и нижние зубы. Он наклонялся ко мне все ближе, а я все выгибался назад, назад, пока не почувствовал, как мышцы ног натянулись, а спина коснулась пола. У него горели глаза, и он все повторял: «Ты сделаешь это для меня? Сделаешь? Сделаешь?».       Когда я уже лежал на полу, он навис надо мной. Рыжая грозовая туча с дьявольскими глазами. Пальцы у него тряслись. И он ими ощупывал мое лицо. Зрачки-точки только слегка дрожали.       – Ты ведь понимаешь, насколько ты прекрасное в своем уродстве создание, волчонок? – и голос затрещал. – Отверженное несчастное существо, нашедшее себе место в кармане у Бога. Я могу разрезать твой череп, и он будет идеально симметричным. А потом смогу достать твой мозг, чтобы понять, что привело тебя ко мне. Впрочем, ведь совершенно неважно, как ты нашел ко мне дорогу. Важно то, что теперь ты не будешь потерян. Отвратительное чудовище, – он сжал мой подбородок, наклонился к лицу, и я почувствовал уже какой-то животный страх. Впервые за всю свою жизнь. Мне впервые за очень, очень долгое время стало страшно. Когда на службе мне сказали, что моя часть отправится в самое сердце конфликта, я был напуган. Но тогда-то мне нечего было терять, и я пошел. А в тот момент я смотрел в перекошенное лицо надо мной и думал о том, что я могу потерять Сергея. Единственное, что было важным во всем этом дерьме. И оттого мне было страшно. Хотелось вырваться, но он сжал пальцы еще крепче, когда почувствовал, что я зашевелился.       – Тш-ш-ш-ш, тш-тш-тш, не бойся, я же не кусаюсь. Знаешь, что делает волчонка волком? – ноги затекли. Я переставал чувствовать ступни в этой позе – в конце концов, практики с пластикой у меня не было сто лет. А тут еще и он нависал надо мной, навалившись сверху. – Первая кровь. А ты сколько раз уже ее пускал? И все никак волком не станешь, все зубы молочные. Маленькое ты неполноценное безобразное чудовище, а.       Я не выдержал и скинул его с себя, подскакивая на ноги (по тем сразу колючее тепло разлилось). Меня трясло. Это был не Сергей. Это был монстр с его лицом и телом. Даже голос не его. Я хотел сбежать. Не оборачиваясь, пошел быстрее к двери, но остановился (придурок). Послышалось, что он снова звал меня. Не он, а он. Тихо кашляя, булькая, как водой подавился. Остановился. Не двигался с места. Просто слушал его всхлипы за спиной и прислушивался к ощущениям. Тревога. Ничего больше.       Только слышал, что звал меня. Снова и снова.       И понял, что все еще слаб для того, чтобы просто взять и уйти. Это же Сергей, все-таки. Не кто-то там, с улицы. А Сергей. Которого я знал лучше всех.       Подошел к нему, помог присесть, о стену облокотил. Он все еще трясся, лицо свое пальцами щупал. А потом – мое. Бледнее обычного стал в несколько раз. И как будто меньше. Я понимал, я прекрасно понимал, что это мое воображение играло, но все-таки. В ушах все еще слышался тот низкий голос. Волчонок. Аж передернуло.       – Я снова, да? – кивнул. Он смотрел на меня, но уже совсем не так, как каких-то несколько минут назад. Ну, никакой злости, огня, имею в виду. Скорее, как очень уставший человек. Вздохнул еще тяжело и лоб свой потрогал, фыркнув. – Господи, еще и лицо разбил. Что за идиот…       – Волосы ты тоже рвать начал.       На мгновение лицо Сергея перекосилось, но он тут же успокоился, ощупывая свой висок. Волос там было меньше, но я не сказал бы, что прям критично. Наверное, я просто не хотел видеть, что с ним может быть что-то не так. Ощущал себя человеком, у которого умирал близкий, а я только отрицал каждую стадию. Господи. Неужели я правда так о нем думал?       – Голодный? – это был первый вопрос, пришедший мне на ум. Глупый, к слову. Сергея рвало после каждого приема пищи. Я начинал беспокоиться за его здоровье, но врача вызывать и не думал. Просто купил таблетки еще и ему. Думал, может, мигрень у него какая. Или просто рацион питания надо было сменить.       Он только головой помотал, виски помассировал. Рукой уперся в стол, поднялся на ноги и поправил одежду, которая на нем задралась.       – Что-то я себя скверно чувствую, Олег. Может, умираю, а?       Я промолчал. Вывел его только из подвала и сразу на кухню. Там лежала аптечка, в которой лекарства с каждым днем только пополнялись. Иногда я даже думал, что мог бы открыть аптеку. Только с бумагами возни было бы полно.       Я приготовил ему суп. Обычный, даже грибы добавлять не решился. Просто овощи и бульон. Не слишком густой. И подал вместе со стаканом воды и таблетками от живота. Взял те, которые сжевывал сам, когда еще в универе учился. Тогда у меня похмелье случалось уже после двух рюмок. Причем мощное такое, как будто я всю жизнь дошкольником был. Сейчас-то, конечно, меня хрен что возьмет (но проверять я бы не стал). Так вот. Взял то, что пил еще тогда. Это было проверено временем, а значит – помогало железно.       Сам я тоже суп поел. Решил его поддержать, хоть и был голодным, как собака. Подумал, что позже поем. Он глянул на меня только, пробормотав что-то, но все съел.       Таблетки, вроде бы, подействовали. По крайней мере, Сергей не побежал блевать в туалет сразу же после приема пищи. И через час тоже не побежал. Считал это чем-то вроде маленькой (незначительной) победы.       Главный плюс – он заснул сразу. Даже не кричал во сне. Просто упал в подушки и засопел. Почти как раньше, еще подумал. Почти как раньше.       Я половину ночи лежал рядом с ним и пялился в потолок. Все думал о том, когда все могло пойти не так. Сергей не подавал никаких признаков сумасшествия до сих пор, никаких намеков на то, что он мог быть чем-то болен. Иногда у него скакало настроение, но я был уверен, что это часть его характера (наверняка так и было). Я ведь старался всегда быть рядом с ним, он не мог двинуться от одиночества. Мы с ним всегда говорили на разные темы. Я всегда кормил его, всегда покупал свежие продукты. Я ведь не жалел на него накоплений и не причинял ему боль. В какой, мать твою, момент все пошло не так?       Закрыл глаза ладонями и надавил. Подумал, что мог бы выдавить их, если бы захотел. Но не стал. С недавних пор каждый раз, когда принимал решения, думал о том, что будет с Сергеем. С недавних пор думал, что будет, если я однажды не вернусь. Думал, что в таком случае нужно оставлять Сергея наверху. Он бы понял, что меня долго нет, замок там вскрыл или еще что, добрался бы до города как-нибудь. Ну, и прославился бы с новой силой, как герой, который перенес сильное потрясение. Но тогда, говорю же, у него был бы доступ и к ножам, и к зеркалам, и к бритвам, словом, ко всему, что могло бы навредить ему. Он и так во время приступов пытался себе горло разодрать и волосы выдрать. А если бы у него еще под рукой что-то острое было? Да ну нахер. А если я не вернусь, он останется там. В живой ловушке. Укрытие, которое я так тщательно для него готовил, превратится в его тюрьму. Хуже не придумаешь.       Это означало одно – я должен был выжить. Любой ценой. И в любой ситуации. Не ради себя, ни в коем случае. Ради него.       Опустил руки от лица. Перед глазами несколько коротких вспышек и все.       Подумал, может быть, все было бы иначе, если бы я не решил его укрывать здесь. Может, жили бы сейчас спокойно себе в городе, с журналистами грызлись. И богатели с каждым днем. Но тогда я был бы всего лишь охранником, которого он сменил бы в любой день. А он был бы всего лишь богатым парнем. Ничего интересного.       Повернулся к нему. Спал с разжатыми губами, дыхание сиплое, как при гриппе. Потрогал его лоб – обычный. Температуры точно нет. Поправил только ему одеяло и отвернулся обратно.       Все катилось в полную беспросветную задницу.       Оставил Сергея с утра одного, а самого не покидало чувство, что что-то не так. Дверь, вроде бы, плотно закрыл. Газ выключил. Продукты все в холодильник убрал. Посуду помыл. Одежду новую ему оставил. Я вроде бы ничего не забыл. Несколько раз прокручивал список в голове, пока ехал.       Я вот что думал еще. Хорошо, что за машиной они не следили. Если бы следили, давно раскрыли бы меня. Не зря, все-таки, столько денег на перекраску отдал и новый номер. И не зря еще бросал ее за пару километров до города. Так за мной никто не следил.       А потом вдруг подумал. Подумал. Ну. А вдруг они хотят, чтобы я так думал? Чтобы я думал, что никакой слежки нет? Просто ждут, когда же я облажаюсь и выдам себя сам. Или ждут, когда я самого себя с ума сведу и прибегу с повинной. Это повысит процент раскрываемости преступлений, интересно? На руку ментам точно сыграет, особенно Игорю этому. Потом еще и напишут в газетах, типа, какой Гром молодец, настолько внушительный, что преступники к нему сами бегут, чтобы понести справедливое наказание. Преступники! Да какой там. Больно они понимают, кто преступник, а кто нет. Депутат, который тащит миллионы из карманов граждан, не преступник, папенькины сынки, разбивающие дорогие машины об колясочников и уходящие от ответственности, не преступники, менты, продающиеся за лишние десять тысяч, не преступники, а я, я, укрывший от этого дерьмового мира человека, который был слишком для него хорош, преступник, который должен быть судим по справедливости. Полная чепуха.       Один из главных уроков, который я усвоил за всю свою жизнь, справедливости не существует. Я долго пытался понять, что такое справедливость вообще и почему для каждого она своя. Если же справедливость для каждого своя, значит, получается, нет какой-то общепринятой справедливости – так я думал. Есть какие-то обобщенные термины, размытые понятия, которые больше подходят под определение морали, но справедливость-то что такое? Так что пусть те, кто называют меня преступником, притормозят коней и для начала определятся, справедливо ли они обо мне думают.       От места, где я оставлял машину, до города идти пешком примерно час-полтора. На автобусе бывает быстрее. Машину я прятал между деревьями, чтоб особо в глаза не бросалась, ставил на сигнализацию и шел в сторону остановки. До нее пути примерно полчаса (если бы подъезжал ближе, был бы риск, что я вызову подозрения).       Ноябрь должен был вот-вот закончиться, а холода стояли такие, как будто уже январь. Скоро снег должен был выпасть еще, а от мыслей о нем передергивало. Сергей всегда говорил, что у меня очень горячее тело, но никакого толка от горячего тела не было (по крайней мере, для меня), когда за окном минус двадцать. Шел в кожанке (другой-то теплой не было, а из приличных вариантов только эта), потому морозило мне страшно. К тому моменту, как до остановки дошел, успел застудить себе вообще все. Удивился еще, вроде как всегда выносливым был.       На остановке, как обычно, туча бабусек каких-то. Все из деревень ближайших и сел повываливались, а на кой хер – никто не знает. На меня всегда, как на наркомана какого-то смотрели. Может, в газетах каких углядели (в той, где, например, пишут, что мы с Сергеем под хвост друг друга драли каждый день на работе). Я особо на них внимания не обращал. Будто оно мне надо.       Автобус еще этот дурацкий по дороге сломался. Целый автобус, набитый этими бабками, смотрящими так, словно я лично украл у них всю их пенсию. Глядел на них и вспоминал Сергея, вернее, как он говорил, что не хочет доживать до старости. Сергей говорил, что лучше помереть от спида где-нибудь в подворотне, чем от старости, сморщившись, скрючившись, отупев и начав пахнуть нафталином. И понимал, что я полностью поддерживаю эту его мысль. Особенно в такие моменты. Так вот, когда автобус застрял где-то на середине пути (пешком, навскидку, минут сорок пройти), я выскочил сразу же. Одна бабулька особенно упорно смотрела на меня всю дорогу, явно что-то сказать хотела. А если б я там остался, то пришлось бы слушать, возможно, не только ее, но и всю ее братию.       Ну и пошел. Подумаешь, на улице холодрыга, а идти аж вон дотуда, я и с худшими условиями сталкивался. Я вообще старался думать о хорошем, потому что непонятное чувство тревоги не покидало ну вообще. Постоянно казалось, что за мной следят. Даже больше, чем обычно. Видимо, зря я тогда в машине подумал о возможной слежке. Теперь это была навязчивая мысль. Еще и Сергей постоянно в голову лез.       И тут я понял, что у меня давно головной боли не было. Даже странно, потому что раньше я от любого шума ложился в постель. А сейчас, видимо, пожив у железной дороги, иммунитет выработал. Как видно, сразу, потому что вообще головных болей не помню. Не чудо ли это? Чудо, однозначно. Не иначе, судьба. Эта мысль меня заметно приободрила. Говорю же, Сергей всегда делал меня лучше. Даже когда сам того не подозревал. Вот и сейчас он хорошо постарался, хоть и был за несколько километров от.       К моменту, когда я добрался до города, мысли о том, что за мной кто-то следит, почти полностью исчезли. Я всю дорогу вспоминал, каким Сергей был до этого вот самого и как много хорошего мы пережили вместе (не так уж и много, если подумать, но все впереди: в конце концов, он теперь доверяет мне и не пытается сбежать; еще немного и полюбит). И подумал, что сегодня куплю ему чего-нибудь вкусного. Или нет. Куплю газету. Или нет, не стоит. Да, рановато еще. Вот через недельку, когда я буду уверен, что теперь-то у нас все точно восхитительно, можно и газетку, и радио, и телевидение. И телефон его. Куда я его дел, кстати? Даже вспомнить не могу. Выкинул или спрятал? Хрен его помнит. Новый купим. Деньги-то еще остались.       Когда я добрался до центра, сразу пошел в офис проверить что да как да пару вещей из кабинета Сергея взять. Я что-то от дел совсем отстал. Даже страницу свою не проверял (а что там проверять-то, все важное со мной). Может, какое обновление там надо было запустить, черт знает. Сергей мне все объяснял, я вроде как понял, но все равно не видел смысла в половине его идей. Я человек не особо требовательный, все-таки. Он создал – значит уже хорошо. А остальное приложится.       В офисе было, как обычно, шумно. С бухгалтерией черт знает что творится, замдиректор (я его впервые увидел, если честно) все орет на всех, сотрудники за компами фигней страдают вместо работы. Сергей бы быстро тут порядок навел. Он ведь как рявкнуть может, так любой на место встанет. А этот осел даже секретарше новой ничего сказать не мог. Ладно хоть в кабинет Сергея не метил.       – Опять проведать пришел?       Бум.       И в миг весь день рухнул. В суматохе и не сразу его заметил. Он до этого стоял, разговаривал с одним из работников, а потом, видимо, меня увидел. Впервые видел, чтобы он в рубашке другого цвета явился. Обычно все в синей ходил, а тут раз – в черной. Подошел ко мне, бровь вскинул. И я понял – он знает. Если не знает, то почти догадался. Это по его взгляду ясно стало. И я попытался свалить.       – Ты что-то зачастил. Я тут поспрашивал, говорят, ты регулярно сюда заваливаешься. Еще и вещи какие-то выносишь. Темнишь ведь, Волков.       И я почувствовал, как во рту пересохло. Как будто не пил никогда.       – Мою квартиру уже обыскивали. Если бы там были вещи Сергея… Разумовского, то это бы заметили. Уж поверьте, они все перерыли.       Игорь только головой покачал. Делал вид, что про проверку не знает. Как же. Небось сам их и надоумил меня обыскать.       – То есть сотрудники врут?       – Вы ведь в курсе, что я зарабатываю больше них просто из-за того, что хожу рядом с Разумовским и защищаю… – чуть было не ляпнул «от таких как вы». Вот это было бы ошибкой. А так избежал. Значит, хватка еще есть.       – То есть клевета из зависти? – он издевался. Он явно издевался надо мной. Насмешливый тон, глаза с прищуром. Такой и сожрать бы смог. И я вдруг вспомнил, как Сергей все волчонком меня называл. И понял, что давно было пора из волчонка вырасти и стать волком. Полноценным волком. Если же первая кровь меня им не сделала, то сделает то, что я делаю ради Сергея. И я выпрямился, впервые обнаружив, что я выше этого Игоря. Незначительно, но выше.       – Это ваши слова, не мои. А кабинет я всегда проверяю, потому что я единственный, у кого есть ключи, – вытащил их из кармана, продемонстрировав менту.       (слышу барабанную дробь)       – То есть Разумовский доверял вам настолько, что…       Он не успел договорить (и барабанная дробь смолкла), когда из кабинета Сергея вышел пацан. Я бы его и не заметил, если бы Игорь на него не уставился. Ну, я после этого тоже посмотрел. Пацан щуплый такой, выглаженный, светленький, в очках, короче говоря, как из мелодрамы по Первому вылез. Меня как будто не заметил, подходя к Грому сразу же.       – Кабинет обыскали, ничего нет. Пару волос нашли, но они уже в лабораторию отправлены. Судя по длине, все Разумовского, но подстраховаться… – и тут он заметил мой взгляд.       Я вдруг ощутил такой прилив злобы, такой ненависти, что аж зубы заскрипели. Я только подумал о том, что в кабинете Сергея, закрытом кабинете, торчал кто-то посторонний и что-то вынюхивал, а уже чувствовал, как готов разбить этому очкарику лицо.       – То есть теперь законопослушная милиция решили, что вскрывать замок – это хорошо? Замечательно.       Игорь отмахнулся.       – Ордер на обыск, – и показал мне документ. Ткнул эту сраную бумажку прямо в лицо. А я скомкал ее и бросил в сторону.       – Это гребаный кабинет, в котором стоит дорогущая аппаратура, сейф и личные вещи. Вы правда считаете, что…       – Вы выкинули ордер.       – А ты не перебивай меня, блядь! – та часть отдела, которая стояла неподалеку, обернулась. – Нет никаких доказательств, что Сергей пропал или умер, какого, мать вашу, хрена вы тогда взламываете замок в его кабинет? Человек уехал в отпуск, и, я уверен, он не будет в восторге, когда вернется и обнаружит, что сраные мусора перерыли все его личное пространство. Вы ведь в курсе, что он и ночевал в этом месте? – я напирал на него, а он и с места не сдвинулся. Стоял скалой и смотрел на меня настороженно. Краем глаза видел – очкарик тоже где-то рядом маячит. – Это вторжение в частную собственность. А ордер любой идиот в век интернета подделать может.       – Вы порвали ордер, Волков. И сейчас хамите сотруднику милиции, – я почувствовал, что готов зубами вскрыть ему глотку. – Вы слишком много нервничаете, когда речь заходит о Разумовском. Наталкивает на определенные мысли.       – Так придержите их при себе, товарищ, – развернулся и быстро ушел. Не из-за того, что хотел оставить последнее слово за собой. А из-за того, что чувствовал, что еще немного, и слишком разозлюсь для того, чтобы контролировать свою речь.       Он и так уже догадался. Он догадался, что в пропаже Сергея виноват я. Но у него нет никаких улик. Даже если они вылижут весь кабинет, соберут каждую пылинку, они не смогут меня обвинить. Я личный телохранитель Сергея. Я всегда был (и буду) рядом с ним. Где был он, там был и я. Вот вам и ответ, почему мой волос рядом с его. Игорь не сможет вывести меня на чистую воду. Никто не сможет. Никто из милиции не сможет доказать, что это я, я виновник всего этого.       Я почувствовал укол в шею. Резкую боль. И сжал ее. Ясное дело, что от холода, но ко мне в голову закралась мысль: «Они попытаются меня убить». Они попытаются это сделать, чтобы закрыть дело. Потом красиво напишут в протоколе: «Волков О.А. совершил чистосердечное признание, после чего попытался бежать и ранить одного из сотрудников. Пришлось застрелить в качестве самообороны». Я сжал пистолет на поясе. На месте. И патроны, насколько я помню, тоже. Разбежались. Я не дам им себя прикончить. Не заметил, как нервно засмеялся.       Убить меня. Как же.       Заставить меня рассказать, где Сергей. Как же.       Вздумали обыграть меня. Вздумали заставить меня раскаяться. Вздумали заставить меня сделать вид, что я в этой истории монстр. Нет-нет, ни за что. Никогда. Я не позволю такому случиться. У нас с Сергеем все будет восхитительно. Мы вернемся через пару недель и войдем в историю, как та пара плохих парней, которые утерли нос милиции. О нас будут писать книги и снимать фильмы. Не иначе.       Я понял, что хочу срочно его увидеть. К черту магазин. К черту газеты. Я хочу увидеть Сергея. Прямо сейчас. Увидеть его и рассказать обо всем, что эти шавки вытворили. Тогда он услышит меня и все поймет.       Мы вернемся. Мы, мать твою, еще вернемся.       Я вдруг понял, что за мной следят. Теперь это не было паранойей или галлюцинацией. За мной следят. Следят еще с города. Несколько раз менял ветки в метро, а они все продолжали следить. Двое парней в гражданской. Думали, что затеряются. Но их выдавали их же рожи. Таких головорезов в девяностых было полно.       Я только подумал, что это даже забавно, как быстро менты подсуетились и наняли на меня черт знает кого. Что они планировали написать в рапорте? «Преследовали подозреваемого, но на него напали неизвестные, и – бам! – это те самые преступники, которых мы сто лет ищем»? Нет, скорее всего, все так же врать будут про то, что это они сами меня отловили. Меня. Ха. Даже льстит, что они так высоко меня ценят, раз ссут напасть самостоятельно.       Я повел их за собой. Хотел выехать за город, пристрелить одного, а второго потребовать выложить все. Подумал, что отстрелю ему ухо. Или пальцы. И попрошу передать мой пламенный привет Грому. Но тогда же у них будет мотив для того, чтобы завести на меня уголовное? Черт бы побрал этих сраных ментов. Придется обоих прикончить.       Они сидели на задних сиденьях автобуса, когда я ехал к конечной. От нее как раз удобно дойти до машины за полчаса. Я сто лет нормально не стрелял и, честно говоря, даже как-то по этому соскучился. Наверное, это Сергей на меня так повлиял своими разговорами странными про кровь и жертвы, и империю и тому подобное. В любом случае, я был уверен, что готов убивать.       Абсолютно.       Когда я вышел на остановке, эти двое уже стояли позади. Прошел несколько метров, чтоб дождаться, когда все эти бабульки свалят. Подумал и пошел дальше. А эти позади шли, тоже ждали, когда совсем безлюдно будет. Я все перебирал пальцами по пистолету в кобуре и ждал удобного момента.       Когда отошел достаточно далеко от остановки, осмотрелся. Ближайшая деревенька далековато. Поблизости, разве что, железная дорога. Ну, и моя машина в километре от.       – Олег Волков?       Не дал им шанса. Развернулся и выстрелил (шум отдал в затылок, и я зажмурился – а вот и головная боль – накаркал). Зажмурился всего на секунду, но этого хватило. Когда открыл глаза, один крыл меня благим матом, держась за ухо, и я понял – сейчас или никогда. И пока второй хватался за пистолет, я уже направлял на него свой.       – Жаль, что Игорю не передадите привет.       И нажал на курок. Еще раз. И еще раз.       И почувствовал, что душа в пятки уходит.       Я идиот. Один патрон.       В следующую секунду я уже не думал – бежал. Мне выстрелили в ногу, а я бежал. Прямиком к железной дороге. Помнил, сколько там вагонов старых брошенных, за одним из них мог спрятаться и переждать. Соображать приходилось быстро. Слышал только, как мне что-то кричат вслед, а разобрать не мог. В ушах свистело, а бежать становилось все сложнее.       Идиот. Идиот, идиот, идиот! Я же помнил, что надо было проверить патроны, я же, блядь, помнил.       Новый выстрел, и я чувствую, что земля под ногами горит. Сжимаю свою ногу покрепче, надеясь так унять боль, и бегу дальше, прямо к первому вагону. Пока я могу соображать – я выживу. Я обязан выжить.       Осматриваюсь и хватаю с земли булыжник. Не патроны, но тоже ничего.       – Он за этой хренью! – я опускаю взгляд и понимаю, что я и тут облажался. Мои гребаные ноги можно увидеть, если просто наклониться.       Выскакиваю из-за угла и швыряю булыжник прямо в лицо одного из них, того, который поближе. Кажется, тот же, которому я ухо отстрелил. Уклоняется. Сука!       Я сразу же бегу к другому вагону, стоящему на других путях, и земля вновь горит под ногами – новый выстрел. Вижу, что за вагоном уже ждет второй. Разгоняюсь, преодолевая боль, и выскакиваю первым, и бью прямо ему по лицу стволом пистолета. Чтобы не дать очухаться – меж ребер кулаком и другим снова в лицо. Вам меня не победить, уроды.       Пинком отправляю его на землю и наступаю на лицо ботинком, выхватывая его заряженный пистолет и разворачиваясь к подбежавшему дружку с простреленным ухом. Мне есть что терять. А значит, я выживу. Я широко улыбаюсь и стреляю в него, вдавливая голову второго ногой в землю.       – Вам, сука, не победить меня, – и на мгновение я слышу его голос вместо моего. Это знак. Это знак того, что он со мной. Что я обязательно выживу.       Я стреляю в него, когда он бежит на меня. По всем законам кино. Даже сдул бы дым со ствола, если бы он был. Но вместо этого я наслаждаюсь видом этого оборванца из девяностых, лежащего в метре от меня с простреленной головой. И разворачиваюсь для того, чтобы застрелить второго.       Вопль.       Я ничего не вижу из-за боли, когда он сжимает мою ногу прямо в месте выстрела. Прямо пальцами. Прямо в самое мясо. Боль длится мгновение, но этого хватает для моей ошибки. Я убираю ногу с его лица, пытаясь спастись, и сразу же получаю булыжником в лицо. Острая боль в правой половине лица, и, кажется, я слышал хруст. Я не успеваю ничего сообразить. Просто яркая, жгучая боль, которая пришла на смену старой.       Падаю на спину и слышу новый выстрел. И не сразу понимаю, что в меня попали. Боль раскатывается по всему телу. И замирает в животе. Когда я открываю глаза, понимаю, куда именно мне выстрелили.       – Бешеная ты сучка, Волков, – я пытаюсь ползти, но дыхание спирает от нового выстрела. Чувствую, как все внутри немеет, а дышать становится сложнее. Легкое свистит. Я переворачиваюсь на живот, превозмогая себя, и хватаюсь пальцами за шпалы, подтягиваясь, пока он перезаряжает пистолет.       Выстрел. Еще один.       Вопль. Срываю голос.       Сразу две пули в сразу две ноги.       Выстрел.       Отпускаю шпалу и падаю лицом в гравий.       В поясницу.       Я знаю, я выживу. Выберусь. Пусть и без ног, но выберусь.       Я не могу думать о боли. Я думаю лишь о нем. О нем, там, в подвале. О том, что он там. Один. И что если я не приду – никто не придет. Я должен выжить. Я обязан это сделать.       Цепляюсь за шпалы, за рельсы, за камни. Но ползу вперед. По железной дороге. Потому что я знаю, что где-то там есть мой Сергей. В нескольких километрах. Пустяк. Я доберусь.       Меня хватают за волосы и силком поднимают.       – Бешеная, блядь, ты сучка, Волков. С тобой же по-хорошему хотели, а теперь что? – резко опускают на гравий обратно, и я захлебываюсь в крови вместо крика. Нос точно хрустнул. Мне не послышалось. – Что вот тебе Костян сделал, а? С тобой побазарить хотели, а ты его пристрелил. Мне теперь что Любке сказать, уебок? – поднимает и опускает снова. Снова и снова. Я захлебываюсь. Все пытаюсь нашарить камень покрупнее, чтобы врезать ему. Новый выстрел. Пальцы не слушаются. – Я тебе сказал не рыпаться!       Не слышу его. С трудом разбираю слова. О таком в рапорте не напишут.       Сергей.       Господи, там ведь Сергей.       Я силюсь что-то сказать, но изо рта кровь течет не переставая. Господи. Г о с п о д и, дай мне сил.       – Я все спросить хотел. Вы с тем пидором реально еблись? – чувствую дуло у самого затылка. Слова как сквозь вату. Новый удар лицом о гравий, и я не вижу одним глазом. Господи, как же, блядь, больно. Боль перекрывает все мысли. И сквозь боль, сквозь эту сраную вату я все еще слышу голос. – А пидорам, знаешь, пидорская смерть. Яйца бы тебе отстрелить по-хорошему, но я сегодня в хорошем настр…       Не слышу его снова. Только увеличивающийся шум. Чувствую, что веки закрываются. Он что-то говорит, говорит, говорит. И вдруг отпускает мне волосы. Падаю лицом обратно в гравий и сразу же хватаюсь за землю. И ползу.       Я выживу.       Я знаю.       Там Сергей. Там мой Сергей, который остался дома один. Кто его накормит, если я сдохну здесь, как собака?       Я делаю усилие и открываю глаза. И ползу дальше. Сантиметр за сантиметром. Я доберусь, Сергей, я обязательно выживу ради тебя.       – …твоего пидорского дружка мы и убили, Волков, – как сквозь белый шум слышу. Не слушаю. Пусть говорит, что захочет. Я не о нем думаю. Я думаю о Сергее.       Ползу вперед. Боль – ничто. Боль – всего лишь тупое человеческое чувство. Я знаю, что переживу это. Я уверен. Я выживал и не в таком. Я лишь чувствую, что дышать совсем сложно. Но хватаюсь. За рельсу. Подтягиваюсь. К Сергею.       Тяжелая нога. На спине. Задыхаюсь. От крови во рту. И пытаюсь. Ее выплюнуть.       Там Сергей. Там мой Сергей.       Я поднимаю. Голову и. Открываю глаза. Там Сергей. Я хочу. К нему. Просто обнять. Я сумею. Я подтягиваюсь. Не двигаюсь. С места.       – Ебаный ты педик.       Я чувствую. Сергей рядом. Вот здесь.       Я чувствую. Дуло. У головы.       Выстрел.