Обжигающий лёд, Леденящее пламя

      Натаниэль рисовал столько, сколько себя помнил. Это был его способ самовыражения. Единственный, если подумать.       Он никогда не умел заводить знакомства, а новая компания заставляла парня поглубже зарываться в собственную раковину.       Одноклассники шептались между собой, за спиной называя отшельником за неизменный выбор карандаша и листка бумаги взамен живого общения со сверстниками. Ему было плевать. Пусть думают, что пожелают. Повлиять на чужое мнение он не мог, да и не стремился. Хватало того, что с ним всегда был любимый скетчбук с рисунками, в котором он находил спасительное успокоение.       Иногда ему казалось, что сперва он научился рисовать, а уже потом ходить и говорить.       Родители всегда поощряли увлечение сына искусством, отчего его комната давно превратилась в настоящую картинную галерею для одного единственного наблюдателя. Каждый рисунок являл собой нечто особенное, словно маленькая частица его души, обретшая плоть при соприкосновении кисти с холстом. Возможно, когда-нибудь он и решится выставить свои творения на суд зрителей, но пока этот день был слишком далёк.       Будь его воля, Нат и вовсе бы не выходил из дома, проводя дни напролёт за любимым занятием. Но, как бы родители не поддерживали его, а бросить учёбу в лицее однозначно не позволили бы. Не стоило даже заикаться об этом! Хорошо, что шёл последний учебный год, после которого он, наконец-то, сможет поступить в Академию изобразительных искусств на факультет живописи. Там-то ему точно не придётся сталкиваться с насмешками и непониманием.       Погруженный в мечты о будущем, Натаниэль сходу врезался во что-то мягкое и до одури пахнущее приторными духами, которые он мог почувствовать, находясь и в сотне метров от объекта столкновения, коим, к несчастью, оказалась Хлоя Буржуа. — Смотри куда прёшь, Куртцберг! — раздался недовольный визг. — Извини, я не заметил тебя, — бросив мимолетный взгляд на одноклассницу, он принялся собирать разлетевшиеся по кафелю рисунки. Последний пришлось с силой выдергивать из-под высокого каблучка Буржуа. Ну вот, испорчен! — Ну ещё бы! Я ведь не полотно восемнадцатого века! — злобно огрызнулась Хлоя, как делала всегда при встрече с ним. — Идем, Сабрина. Не хватало ещё, чтобы меня заметили за разговором с нашим молчаливым художником!       Натаниэль привычно промолчал, встретившись с сочувствующим взглядом Ренкомпри. Вот уж кому не позавидуешь! Нужно обладать изрядной долей мазохизма, чтобы на протяжении нескольких лет терпеть скверный характер дочери мэра.       Будь Хлоя хоть чуточку приветливее к окружающим и не так сильно налегай на косметику, то, быть может, он всё еще провожал бы девушку влюблённым взглядом, как тайком делал когда-то. Пожалуй, слишком давно, чтобы об этом можно было говорить всерьёз. И как некогда милый белокурый ангел, робко зачитывающий перед всем классом собственное стихотворение, мог превратиться в порядочную стерву?       Да, характер у неё был дрянь, но вот фигура… Натаниэль невольно залюбовался аппетитной попой, обтянутой светлыми бриджами, и стройными ножками, которые спешно уносили Буржуа подальше от места их встречи, словно он был каким-то прокажённым! — Нат, привет! — его щеки мягко коснулись чужие губы, отчего он вздрогнул, как делал всякий раз при её появлении. — Привет, Мари. Завтра точно растает весь снег, раз уж ты пришла вовремя, — Нат попытался скрыть смущение за банальной шуткой про погоду. Даже не смешной (да, он безнадёжен). Но Маринетт улыбнулась, так открыто и приветливо, что у него защемило где-то в области ребёр. — Если продолжим торчать здесь, то точно опоздаем. Ну же, идём! — подхватив его под руку, она принялась звонко щебетать о том, как прошёл её вечер. Натаниэль не был уверен, что действительно слушал, ведь в такой близи от предмета своих воздыханий его мозг вежливо откланивался, махая ручкой откуда-то издали.       Да, сейчас все его мысли занимала полная противоположность не знающей ни в чём меры Хлои. Вот только Маринетт Дюпэн-Чэн видела в нём лишь друга, коим он для неё и являлся. Или старался делать вид, изображая хорошую мину при плохой игре. Дружба дружбой, конечно, вот только подростковые гормоны давно требовали большего. Пока он довольно неплохо справлялся и сам (будто бы у него были варианты!), но не могло ведь так продолжаться вечность? Или могло?       Натаниэль отчаянно желал тепла. Простого человеческого тепла, когда двое могли раствориться в объятиях друг друга, забыв обо всем вокруг. Творческая личность, чтоб её! Никуда без музы. Вот только кандидатки на эту роль что-то не спешили выстраиваться перед ним в очередь.

***

      Хлоя с детства привыкла получать всё, что только пожелает, как-никак единственный ребёнок, донельзя избалованный отцом.       Не удивительно, что для неё никогда не существовало таких понятий, как «нельзя», «нет» или «в другой раз». Месье Буржуа всеми силами стремился восполнить дочери нехватку материнского тепла, вот только в силу своей политической занятости избирал для этого не самые лучшие способы. Как следствие, Хлоя росла с чувством абсолютной вседозволенности. Любые проблемы, с которыми она сталкивалась (не важно какой степени серьёзности), решались по первому же звонку папочке. И так она привыкла к этому, что порой набирала знакомый номер телефона для того, чтобы разобраться с бариста, посмевшим добавить в её кофе не обезжиренное молоко, а соевое.       Когда девушке исполнилось пятнадцать, весь верхний этаж отеля «Гранд Париж», что принадлежал отцу, перешел в её единоличное владение. Ведь Хлоя обожала брендовую одежду. Кажется, в её гардеробной были собраны дизайнерские модели от каждого модного дома Парижа и не только. А такому числу вещей требовалось место. Собственно, с этого и начались уговоры, вылившиеся в масштабные ремонтные работы в отеле.       Если подумать, то она не всегда была такой, какой её считали окружающие: испорченной, избалованной, поверхностной и много о себе возомнившей. Да что там говорить, она вовсе не была таковой на самом деле! Ну, разве что совсем чуть-чуть. Хлоя слишком рано поняла главный закон жизни: либо ты её, либо она тебя. С виду — улыбчивая, милая девочка, она не раз становилась жертвой псевдо-друзей, жаждущих пробиться поближе к дочери мэра. Будто это и вправду открывало им какие-то двери. Первые разочарования обжигали, но они же закалили её — научили держать удар и отвечать без колебаний. Как в природе: жёсткое и непреклонное ломается под напором ветра, а гибкое — лишь гнётся, чтобы потом распрямиться с новой силой. Так и человек выживает, если его ум пластичен, если он может приноровиться к любым обстоятельствам. А ещё лучше — перекроить их под себя. Что Хлоя и делала. Стремясь сохранить выстраиваемую годами репутацию, она окончательно запуталась в себе, продолжая скорее по привычке огрызаться на всех вокруг. На всех, кроме Сабрины и Адриана. Ренкомпри давно доказала свою бескорыстную преданность, а Агрест был первым, с кем она действительно подружилась, хотя многие в лицее и принимали их за пару. Хлоя очень дорожила каждым из них, пусть и не всегда могла правильно выразить свои чувства. Маска холодной королевы будто намертво приклеилась к её лицу, густо сдобренному косметикой. Она свято полагала, что яркий макияж помогает ей выглядеть более взросло и независимо, хотя дома предпочитала обходиться лёгкой пудрой и тушью для ресниц.       Размышляя о том, с какого сайта заказать лимитированную сумочку, которую она углядела на последнем показе мод, Хлоя на полном ходу влетела во что-то твёрдое, коим, к несчастью, оказался её одноклассник. — Смотри куда прёшь, Куртцберг! — она сама не поняла, как у неё получился столь противный визг. Годы тренировок делали своё дело. — Извини, я не заметил тебя, — откликнулся Натаниэль совершенно спокойным тоном, выбесившим её куда сильнее, чем если бы он дал ей отпор.       Не удосужив её ничем, кроме беглого взгляда, он принялся собирать разлетевшиеся по кафелю рисунки. Посмотрев себе под ноги, она увидела потрясающий в своем исполнении портрет… Маринетт. Ох, она узнает её лицо из тысячи. С силой выдернув из-под её ноги растоптанное изображение (Хлоя постаралась вдавить каблучок как можно сильнее), Куртцберг медленно выпрямился. Во взгляде читалась досада.       «Господи, у него этих рисунков, как у дурака фантиков. Не стоит так переживать! Тем более из-за Дюпэн-Чэн», — подумала про себя Хлоя и злобно огрызнулась, не в силах сдержать свой непростой характер: — Ну ещё бы! Я ведь не полотно восемнадцатого века! — Натаниэль сузил глаза, но промолчал. Снова! Почему он никогда не отвечает ей в той же манере, что и она? Хлою ужасно злило его безразличие, хоть она и пыталась отрицать очевидное. — Идём, Сабрина. Не хватало ещё, чтобы меня заметили за разговором с нашим молчаливым художником!       Гордо задрав подбородок, она развернулась на каблуках и, плавно виляя бедрами, последовала в сторону кабинета химии. И почему у неё было чувство, что Натаниэль провожал её взглядом? Может, она просто выдавала желаемое за действительное.       «Что за вздор?! Нечего ему на меня пялиться, еще сглазит не дай бог», — мысленно причитала девушка, занимая своё место рядом с уже заждавшимся её другом. — Что случилось? Ты сегодня злее, чем обычно, — обеспокоенно спросил Адриан вместо приветствия. — Всё нормально. Не бери в голову. И да, здороваться не учили? — дружески ткнула она его локтем в бок, после чего пропела в самое ухо: — При-и-ивет, Адри-и-и. — Вот что ты за человек? — закатил глаза Агрест, ловко уворачиваясь от очередного тычка. Рука у Буржуа была тяжёлая. — Я же просил не называть меня так! Или ты будешь Хло. — А что? Мне нравится. Спасибо, Адри, — задорно высунув язык, она окончательно выкинула из головы мысли о Куртцберге. Должно быть она просто передержала перед сном на лице маску с чернилами каракатицы, вот в голову и лезет всякая ерунда.       Прозвенел звонок, но Натаниэль так и не переступил порог кабинета. И, кажется, заметила его отсутстие лишь Хлоя, мысленно проклиная себя за это.