Восток, как совсем не тонкое дело

Озчи. - Господин, господин, проснитесь! - Ли, я только лег! Неужели, нет... - рывком сажусь в постели, смотрю на заплаканные глаза "самурая", - что? Всё?! - У него нет сил даже говорить, только кивает: - Господин Омар велел мне позвать Вас... - накидываю домашнюю кофту. Входим в комнату, несмотря на белый день, здесь царит полумрак, включенный ночник дает минимум света, но даже в этой полутьме вижу лихорадочно блестящие глаза брата. - Оззи, пришел, - его едва слышно и я закрываю ему рот ладонью: - Не теряй силы, Ли, вызывай скорую! - Марик кивком головы отсылает его. - Марик, ну ты что? Зачем ты нас пугаешь? - я сажусь к нему на низкую постель, и он кладет голову ко мне на грудь. Какой он горячий! Весь пылает... - Я умираю, Оззи, братишка... Нет, теперь ты послушай меня, - передыхает рвущийся кашель, отчего в груди начинает клокотать, и дыхание сбивается на сип. Всемилостивый! Нет, прошу тебя!... - Марик, не надо... - Надо, малыш, надо, помнишь ту, нашу единственную ночь? - я кивнул, прижимая его к себе, касаясь губами огненно-горячей кожи виска. Он облизывает пересохшие губы. - Я тогда сбежал не от тебя, а от самого себя, от того, что понял, что, оставшись здесь, с тобой, я сломаю тебе жизнь, я любил и люблю тебя сейчас, быть может сильнее, чем ты меня тогда... - он все же закашлялся, и я увидел как кровь выступает у него на губах. - Марик... - Молчи! Теперь все равно... Потом, когда я уже... возьмешь в верхнем ящике стола медальон - он со мной прошел всю войну, защитил меня от пули - там портреты двух самых близких мне, любимых людей... Оззи, братишка, поцелуй меня как целовал тогда? Я приник к его сухим губам, он обнял мою шею высохшей, почти невесомой рукой, и стал, проникая в его чудесный, нежный рот, ласкать его языком, пить его дыхание, когда он вдруг, дернувшись, приник ко мне и, со стоном выдохнув мне в губы, обмяк в моих руках... Я только стиснул дорогое, измученное болезнью тело в объятиях и, прижавшись к нему, тихо плакал, глотая собственные слезы. Вошедший Ли, понял все, подойдя к высокому окну, он отдернул штору и толкнул легкие створки, раскрывшись, они вспугнули какую-то птицу. Я заслонился рукой от хлынувшего в комнату солнечного света и, вдруг, явственно увидел полупрозрачный силуэт и шум крыльев... Мы с Ли переглянулись и, бросив взгляд на лежавшее в моих объятиях тело, я подумал, а Ли произнес: - Ангел отлетел... - я молча кивнул, и дрожащей ладонью закрыл навечно глаза цвета глубокого изумруда. Он подарил мне свой последний вздох...часть его души осталась во мне. - Марик... - Ли плакал, уткнувшись в штору. Я уложил тело брата на постель и подошел к нему, положил руку ему на плечо и он, развернувшись, обнял меня и, громко выдохнув мне в плечо, мелко задрожал, но тут же взял себя в руки. - Все потом... Надо позаботиться о нем. - Я позову слуг? - Я сам. Не лишайте меня последней радости, господин? - Хорошо, Ли, пусть будет все, как хочешь ты. Я пойду к отцу, надо как-то сказать ему... Я подошел к столу, выдвинул первый ящик стола, сразу нашел медальон и под ним незапечатанный конверт. Дрожащими пальцами я вынул из конверта пожелтевший от времени листок и пробежал глазами по строчкам... Слезы душили меня и я, вернувшись к себе, закрыл дверь, упал на колени и зарыдал в голос...последних проблесков сознания хватило только на то, чтобы спрятать под подушку заветный конверт. А потом…серая пелена, ..я то плакал, то звал Омара…сбежались слуги, меня уложили в постель, вызвали врачей, и я не помню что было после... Только тревожные глаза отца и еще кого-то ...кого я помнил, но... Все утонуло в жарком тумане.