Многогранность моих миров +54

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Флафф, Экшн (action), POV, Мифические существа, Учебные заведения
Размер:
Драббл, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Один мир может насчитывать в себе множество Вселенных. Выбирай, какое приключение ты хочешь на сегодняшний вечер? Немного фантазии, любимый сюжет... и... поехали!

Посвящение:
Дима, все мои миры только для тебя!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Давно Саша флаффа не писал. Да, тут всё: сопли, слюни...романтика, мать её.
Накал флаффа оценивать по термометру дерьмового моего настроения, чем дерьмовее, тем флаффнее.

№18 в топе «Слэш по жанру Экшн (action)» от 07.10.2017
30 сентября 2017, 17:45
      — Осторожнее, он заходит справа!

      Мгновенно реагирую, группируюсь, отпрыгиваю в сторону. Огромный чешуйчатый хвост обрушивается буквально в паре сантиметров от того места, где только что стоял я, оглядываясь в поисках врага.
      Тварь извивается, поворачивает голову, открывая пасть. Кричу оруженосцу:

      — Пригнись! — резко ныряю вниз, струя пламени проносится надо мной, опаляя своим жаром волосы.

      Дракон уже готовится к новому заходу, поднимается во весь рост на задних когтистых лапах, готовит передние для мощного удара. Всего несколько секунд есть у меня для того, чтобы поднырнуть под жилистую шею чудовища и насколько есть сил вонзить свой меч по самую рукоять в единственное слабое место твари, пульсирующую вену на стыке шеи и рогатой головы. Дракон дёргается, из открытой раны хлещет ярко-рубиновая кровь, он замирает на несколько секунд, он неподвижен, словно решает — умереть ему сейчас или еще побороться за свою жизнь.

      — Держи! — поворачиваюсь, машинально откидывая руку в сторону, хватаю летящее в мою сторону копье и с размаху всаживаю снизу вверх в распахнутую пасть твари, протыкая насквозь её голову. Дракон падает, как срубленное многовековое дерево, с шумом и грохотом, на содрогающуюся землю.
      Оруженосец уже наготове, заносит над головой рогатую палицу и с треском обрушивает её на ещё живую костяную морду чудища.
      Дракон обмякает под мощными ударами, его глаза подергиваются дымкой смерти, наконец, он совсем замирает.
      Оруженосец поворачивается ко мне:

      — Достойная битва, милорд, вы были на высоте.

      Вытираю пот с взмокшего лба, откидываю назад волосы, смеюсь:

      — Без тебя мне бы не справиться.

      Лицо оруженосца скрыто забралом шлема, он соблюдает все меры предосторожности в битве. Но даже, не видя его лица, знаю, что он довольно улыбается. Он подходит к поверженному дракону, вытаскивает из его туши оружие, обтирает его о траву и поворачивается ко мне:

      — Пора сообщить прекрасной принцессе, что её жизнь вне опасности, и мы можем доставить её домой.

      Принцесса, похищенная драконом, в страхе ждет исхода битвы в темной и сырой пещере. Зажигаем факелы, идем по склизким коридорам в поисках пленницы. Наконец, находим её, испуганную и заплаканную, прижавшуюся к каменной стене пещеры и глядящую на нас полными надежды глазами.

      — Принцесса, мы рады сообщить вам, что дракон повержен.

      Девушка без чувств, истощённая страхом и томительным ожиданием, падает в мои объятия. Подхватываю её на руки, выношу на свежий воздух. Она приходит в себя, слабо улыбается, смотрит на меня с благодарностью и нежным голосом говорит, как одаривает:

      — За ваши заслуги, рыцарь, я отдаю вам мою руку и сердце.

      Ласково целую протянутую ладошку и отвечаю:

      — Не корысти ради сражался я с грозным чудищем, не хочу я наград и почестей. Одно желание двигало мной: не позволить поганому змею топтать землю предков наших, а еще делом чести было спасти вас, прекрасная принцесса, из цепких лап мерзкой твари, вернуть вас домой целой и невредимой. А теперь, позвольте сопроводить вас к карете.

      Галантно подаю ей руку, принцесса обиженно поджимает губы, но делать нечего, этикет соблюден. Подвожу её к карете, ожидающей на дороге возле самого леса, помогаю подняться и занять свое место, захлопываю золоченую дверцу и кричу кучеру:

      — Трогай!

      Карета, в сопровождении гвардии, медленно и величаво начинает свое движение по дороге в сторону виднеющегося вдалеке города.

      — Что же вы, милорд, не приняли благосклонность принцессы? — раздается за спиной насмешливый голос моего оруженосца.

      Поворачиваюсь к нему, подхожу ближе, снимаю шлем с его головы. Светлые волосы, мокрые от недавнего напряжения, падают на чистый и высокий лоб, синие глаза смотрят вопросительно и выжидающе, в крепко сжатых губах прячется усмешка.

      — Ты в самом деле хочешь знать? — поправляю мокрые пряди и продолжаю. — Зачем мне благосклонность принцессы, когда у меня уже есть принцесса. Самая прекрасная в мире, лучше которой и быть не может.

      Наклоняюсь к лицу своего оруженосца и нежно, едва касаясь, целую его в сомкнутые губы. Его рот тут же открывается навстречу моему, руки тянут ближе к своему телу. Жаркий язык проникает глубоко и настойчиво внутрь, лишает меня воли и разума, диктует мне свои правила. Оруженосец отрывается от меня, целует глаза, нос, щеки. Смеется и говорит:

      — Вашей принцессе, милорд, срочно необходима горячая ванна. Да и вам, судя по запаху, — он принюхивается к уже начинающей подсыхать драконьей крови на моих руках, — тоже бы не мешало. От вас, мягко говоря, смердит.

      Он фыркает, вскидывает на плечо мои меч и копье и идёт к месту стоянки, где уже роют землю наши кони, застоявшиеся и заскучавшие под палящим летним солнцем.

* * *



      Песчаная буря закончилась совсем недавно, еще пара часов, и можно начинать ремонтные работы по реконструкции жилого модуля. Я делаю последнюю отметку в журнале наблюдений, надо спешить — время общего собрания в зале совещаний.
      Там уже шумно, почти все собрались и ждут начала. Место рядом со мной пустует, беспокойно оглядываюсь, наш ведущий техник опаздывает, впрочем, как и всегда. Что-то его вечно задерживает: то сбитые датчики блокировки входных дверей шлюза, то утечка кислорода на нижних этажах модуля. У него удивительная способность — находиться сразу во всех местах одновременно, кроме того места, где ему необходимо быть прямо сейчас.
      Начинается перекличка, уже называют его фамилию. Хочу поднять руку и на ходу придумать какую-нибудь отговорку, но прямо от дверей слышу запыхавшийся голос:

      — Я здесь!

      Облегченно вздыхаю, хотя и привык, что он появляется за секунду до катастрофы.
      Он, шумно дыша, падает на соседнее кресло, наклоняется ко мне, горячо дышит мне в ухо:

      — Волновался?

      Пожимаю плечами, делано безразлично поднимаю брови:

      — С чего бы.

      Он фыркает:

      — Лжец!

      На нас шикают со всех сторон, мы замолкаем — собрание идет своим ходом по запланированной повестке. Получив назначения на текущую неделю, расходимся. Весь день провожу за периметром модуля, привожу в порядок внешнюю обшивку, непогода знатно её потрепала. Потом процедура дезинфекции, иду в сторону своего блока, срочно в душ, и можно отдохнуть.
      Пропускная система считывает магнитное поле моей карты, двери комнаты разъезжаются в стороны, делаю шаг, чтобы зайти домой, и тут же качусь на пол, сбитый с ног. Меня придавливает к пластиковому покрытию чьё-то тело, двери закрываются, мы одни. Поднимаю лицо, надо мной смеющиеся глаза ведущего техника. Улыбается во весь рот, спрашивает:

      — Соскучился?

      Пожимаю равнодушно плечами:

      — С чего бы?

      Он хохочет:

      — Лжец! — наклоняется и накрывает мои губы своими, такими неожиданно мягкими — каждый раз удивляюсь этой обманчивой твердости его рта — затягивающими меня в пружинящее удовольствие страсти.

      Весь день тщательно возводимая мной защита рушится, снося недомолвки и сомнения, знакомое до боли тело, изученное до атомов, до всех нюансов нервных цепочек, обволакивает меня со всех сторон. Резкий бросок, переворот, и уже он тяжело дышит под моей тяжестью, откидывает назад голову, рвёт вниз молнию рабочего комбинезона.
      Это всегда так. Игнор — столкновение — тайфун — буря — цунами. Исход один, и накрывает каждый раз одинаково.

      Первая разрядка — тут не до вдумчивого смакования.
      Первая разрядка — тут главное дотянуться до желанного тела, схватить, стиснуть, прижать.
      Первая разрядка — тут любой ценой до финиша удовольствия. Руки, губы — все вперемешку — жгучий коктейль сумасшедшего сражения за первый оргазм.
      Первая разрядка — дело пары минут. Это потом, потом наступает время наслаждения, изучения, всеми рецепторами до бесконечности — время гурманов.

      А пока, мы лежим тут же, на пластиковом полу моей комнаты, жилого блока модуля №3, смотрим друг на друга, как и в первый раз, когда мы поняли, что это должно было произойти между нами, и чувство правильности, оно всегда рядом, вновь накрывает меня. Да, по-другому и быть не могло.

      — А помнишь, — говорит он, — как ты волновался, что экспедиция затянется на пять лет, что твоя девушка остаётся там, на Земле, как ты будешь без неё, она без тебя.

      — Разве? — улыбаюсь я. — Я волновался? Не помню. Моя девушка всегда со мной. Я и не помню, что была какая-то другая.

      — Теперь в душ? — спрашивает он, встаёт первым, протягивает мне руку. Я киваю.

      Какая разница, где ты: на зелёной и цветущей Земле или на сухом и песочном Марсе. Если с тобой рядом твой человек, ты везде будешь дома.

* * *



      Бушующая стихия с жадностью рвёт на части парусную шхуну, ломает мачты, с треском кромсает паруса. Судно во власти алчущего наживы моря кажется игрушкой в руках великана. Его кидает из стороны в сторону, его закручивают смертельные водовороты, направлений нет в сумасшествии разъярённой воды, как нет и сторон света — все смешалось, слилось в одну сплошную стену хаоса и безумия.
      Команда в ужасе мечется по палубе: кого-то уже давно смыло за борт, кто-то обрёл успокоение в морских глубинах, кто-то еще цепляется за уцелевшие обломки, молится во весь голос и просит у Господа милости.
      Спасательные шлюпки, сорванные безжалостной рукой ненастья, выкинуты туда, где бьются насмерть друг с другом громадные волны. Нет нам пощады, нет надежды, и смерть кажется избавлением от ужаса грядущей ночи.

      Я держусь из последних сил за болтающийся конец троса, который режет мне руки в кровь чуть ли не до самой кости, понимаю, что долго мне не продержаться, и меня ждёт участь моих товарищей. Но я надеюсь, я все ещё надеюсь, что случится чудо — я спасусь, и, быть может, смогу спасти хоть кого-то. Я стараюсь не думать сейчас о тех, кого потерял, стараюсь не вызывать в памяти образ того, за кого боюсь больше, чем за себя. Иначе у меня не останется сил бороться, я сдамся, ибо боль, которая поглотит меня, не оставит мне сил больше ни на что.
      В какой-то момент боль в руках становится такой невыносимой, что даже мощный всплеск адреналина не позволяет не замечать её. Пальцы сами собой разжимаются, мгновение, и надо мной уже толща воды, а я погружаюсь всё глубже вниз, наблюдая меркнувшим сознанием за тускнеющим светом над моей головой.

      Воздух в лёгких почти заканчивается, резкая вспышка, мысль: «Не смей! Не смей умирать сейчас!». Делаю невозможное усилие, собираю все оставшиеся крохи своей жизни, которая так хочет остаться, рывок, и я на поверхности. Волны кидают моё, почти безвольное, тело, среди обломков судна, пару раз натыкаюсь на что-то острое, уже не чувствую боли, тело привыкло, смирилось с этой данностью, не сейчас, оно напомнит мне об этом потом, если выберусь, если смогу.

      Меня относит дальше от гибнущей шхуны, я сталкиваюсь спиной с чем-то большим. Оглядываюсь на возникшее препятствие — борт шлюпки, хватаюсь, с усилием перекидываю свое тело, падаю в изнеможении на дно. Сознание тускнеет, но я заставляю себя подняться. Море, растерзав судно, получив желаемую жертву, медленно успокаивается, сыто качая на волнах то, что осталось от торгового парусника.
      Я пристально вглядываюсь в останки такелажа, пытаюсь найти хоть кого-то, оставшегося в живых. Никого нет, сколько не вглядывайся. Вот тут отчаянье накрывает меня с головой, я совсем один, вокруг безбрежное море, зачем именно я остался в живых. Зачем мне теперь жизнь, если смысла в ней теперь не больше, чем в крике чайки в вечернем небе.
      Смотрю бессмысленно в чернеющее небо над головой, боль от нанесенных стихией ран ничто по сравнению с болью внутри меня.

      Среди крика птиц вдруг различаю посторонний звук. Приподнимаюсь на локтях, да, я не ошибся, слух не подвёл меня. Там, среди обломков мачты, что-то есть, кто-то есть, звук, так похожий на стон, доносится именно оттуда.
      Гребу туда, подплываю, вижу бледные руки, цепляющиеся за грот-мачту, и склонённую светлую голову, безжизненно качающуюся в одном ритме с морем.
      Заглушая в себе вспыхнувшую надежду, хватаюсь за бледные, холодные руки, тяну спасённого в шлюпку, падаю с ним на дно, и только тут смотрю в лицо тому, кого уже и не мечтал снова увидеть.
      Он с трудом приоткрывает глаза, слабо улыбается потрескавшимися и разбитыми губами и говорит мне чуть слышно:

      — Я знал, что ты спасёшь меня. Ты не мог оставить меня умирать.

      Я обнимаю его, прижимаю к своей груди. Теперь всё будет хорошо, теперь мне ничего не страшно, теперь я готов выдержать несчетное множество сражений и испытаний. Он рядом, он жив, он в безопасности в моих объятиях.
      Целую покрытый испариной лоб, поправляю мокрые пряди, откидываю голову на скамью.
      Прихожу в себя с первыми лучами солнца от громких криков, доносящихся с парусника, дрейфующего в нескольких футах от нашей шлюпки.
      Облегченно вздыхаю, поднимаюсь на ноги, все еще прижимая его к себе. Он держится из последних сил, стискивает мою ладонь, поднимает на меня опухшие, но такие синие, глаза и говорит сорванным голосом:

      — Больше ты меня в море не заманишь. Будет интересно — говорил он, будет много приключений — говорил он. Ебал я такие приключения.

      Мне смешно, несмотря на боль, истощение и усталость.
      Я целую его в висок и обещаю:

      — Никаких приключений. Поселимся где-нибудь в провинции, купим ферму, заведем лошадей, свиней и детишек.

      Он удовлетворённо кивает, глядя на веревочную лестницу, скинутую матросами, внезапно спохватывается:

      — Постой, каких еще детишек?

      Я пожимаю плечами. Какая разница, тут главное начать, а там разберёмся.

* * *



      До начала пар еще двадцать минут, в аудиторию постепенно стекается народ. Полулежу на скамье, закинув ноги на стол. Рядом развалился мой лучший друг Паха, как обычно, он пытается вздремнуть на моём плече, считая его самым удобным вариантом замены подушки.
      Паха всегда рядом, наши родители дружат с детского сада, и так уж повелось, что мы не могли избежать их судьбы. Традиция семей Лущенко и Потаповых, передаваемая по наследству — дружим сами, дружат наши дети.
      Поэтому Паха часто ведет себя как назойливый младший братец, хотя мы с ним ровесники, который думает, что на нём свет клином сошелся.
      Я зеваю, оглядываю ребят — почти все в сборе. К нам подходят пацаны из нашего боксерского клуба. Генка Иванов, смешливый и добродушный, что не мешает ему брать призовые места на чемпионатах России, спрашивает меня:

      — Ты почему вчера тренировку пропустил? Тренер нервничал.

      Дёргаю плечом, улыбаюсь краем рта:

      — Я не мог, я был слишком занят. Обстоятельства не отпустили меня. Ну, ты же понимаешь? — внезапно подмигиваю ему.

      Он секунду смотрит на меня, резко краснеет, всегда удивлялся этой его способности, краснеть сразу и почти без причин, и машет на меня рукой:

      — Ты только тренеру не говори о своих обстоятельствах. А то он тебя сам поимеет, и не так, как тебе нравится.

      Я сдерживаю смех, откуда же Генке знать, как именно мне нравится. Это только моя тайна, не только моя тайна.
      Паха жует во сне губы, тепло его щеки уже греет меня через рубашку, он не выспался, будет сучить весь день, капризничать и вести себя непотребно. Но друзья на то и есть друзья, чтобы закрывать глаза на недостатки друг друга.
      За несколько минут до звонка, как обычно самым последним, уткнувшись носом в книгу, заходит Матвей Рыков, на автопилоте идёт к своему месту, машинально обходя препятствия на своем пути.
      Генка смеётся:

      — Вы поглядите на этого выкидыша библиотеки. Мотя, — зовет он, — у тебя девушка-то есть? Или ты сексом тоже с книжками занимаешься?

      Рыков поправляет указательным пальцем очки, и, не поднимая глаз, привычно огрызается:

      — Отвали, мудак.

      Генка, довольный своей шуткой, план по насмешкам над Рыковым на сегодня выполнен, плюхается на соседнюю скамью. Я поворачиваюсь к нему, Паха съезжает с моего плеча, вздрагивает и просыпается, предлагаю:

      — Генка, а ты попробуй как-нибудь и книжки почитать. Знаешь, говорят, неплохая штука.

      Лущенко спросонья подтверждает:

      — Ага, хорошая штука, вставляет знатно, — роняет голову на стол, секунда, и слышится его ровное дыхание.

      Мы с Генкой переглядываемся, хохочем во весь голос, Паха снова вздрагивает, трет глаза и непонимающе смотрит на нас:

      — Чего ржете?

      — Какая штука тебя вставляет знатно? — давясь смехом, спрашивает Иванов.

      — А вы про что?

      — А мы про книги.

      Паха отрицательно качает головой:

      — Ааа, эта штука. Не, не пробовал.

      В аудиторию уже заходит препод, мы вынуждены замолчать, начинается лекция.
      Достаю телефон, набираю сообщение.

      «Сегодня ты кандидат на пост президента. Подумай над своей предвыборной программой. Твой преданный избиратель уже мечтает опустить свой бюллетень в твою урну».

      Облизываю в предвкушении губы и оглядываю аудиторию. Каждый занят тем, что считает в данный момент первостепенным и необходимым. Иванов рубится в танчики, время от времени поглядывая на меня, Паха снова спит, прикрывшись учебником, хоть Третья Мировая начнется, его это не остановит. Кто-то вполголоса болтает с соседом, кто-то лазит по социальным сетям.
      Матвей Рыков не отрывается от своей книги, ладонью поглаживает экран телефона, мельком смотрит на него, сжимает губы, скрывая усмешку. Почувствовав моё мимолетное внимание, смотрит на меня ничего не выражающим взглядом, откидывает назад светлые волосы, быстро улыбается краешком рта и тут же опускает вниз свои обалденные синие глаза.