Немного шатает (держись за меня)

Кричи ради последствий, Истекай кровью ради большего

Пятнадцать       Кит живет в групповом доме в Фениксе, Аризона, уже пару месяцев, прежде чем Широ находит его. Здание старое, но чистое, и ранчо здесь покрыто потрескавшейся керамической плиткой. Здесь нет бассейна, зато он есть у соседей с проржавевшей пляжной мебелью, которая когда-то была белой.       Кит ненавидит приемные семьи. Он ненавидит пустые взгляды на лицах социальных работников. Они будто говорят: «Блять, как там его зовут?». Он ненавидит других детей и то, что они подходят слишком близко. Задают слишком много вопросов. Он ненавидит чеки, которые приходят каждые несколько недель. Они словно напоминают: «Вот сколько стоит забрать Кита Когане из попечения штата Аризона».       Он как-то заглянул в один из таких чеков, укравши его из почтового ящика. Он не хотел обналичивать его, хотя такая мысль приходила ему в голову. Он хорошо подделывает почерк. Сколько раз он ходил в настоящую школу и подделывал подпись на разрешения на экскурсию, когда мама забывала подписать их. Также пару раз он стирал её подпись. Он не хотел ездить на все экскурсии. Он ненавидит школьные автобусы: они были слишком маленькие, полны шума и незнакомых людей. Он любит пустыню, пустоту. Они знакомы ему.       Он хотел знать, что написано в чеке. Он хотел знать, в долларах и центах, во что он обходится этим людям.       Лучше бы он не знал. Потому что он никогда не забудет, сколько он стоит, и сумма не такая уж и большая.       (Он чуть, чуть не обналичивает этот ебанный чек, потому что эти чертовы деньги принадлежат ему, он может заплатить за собственное содержание. Но потом он думает, что бы сделал на его месте Широ. И Широ бы не обналичил чек. Широ хороший парень).       Кит очень сильно хочет быть похожим на Широ, но он знает, что этому никогда не бывать.       Киту интересно, вернется ли за ним Широ. Он обещал. На похоронах они стояли поодаль от других провожающих. Пестрая колона «специалистов по инопланетянам», которая знает Кита, благодаря имени, и Широ, благодаря его репутации (Широ хороший сын, Широ — сын, который живет далеко, Широ — сын, о котором все могут только мечтать). На Широ был костюм, который подчеркивал его высокий рост и широкие плечи. Черно-белый, как и его волосы. Агрессивный розово-красный шрам на переносице был единственным всплеском цвета в этой тусклой картине. Кита словно загипнотизировало резкой, вызывающе белой рубашкой брата. Как она отличалась от пыльной красно-коричневой пустыни, бросая вызов природе своей яркостью.       Кит надел черную рубашку и джинсы, потому что у него не было нарядной одежды, а Широ был на две головы выше его и тяжелее на двадцать килограмм чистых мышц, которых никогда не было у Кита. По крайней мере, рубашка с длинными рукавами. От этого одежда казалась чуть более официальной.       (Он хотел надеть поношенную футболку с инопланетянами, которую купила его мама, когда они последний раз ездили в Розуэлл. Он думал, что она была бы счастлива, надень он эту футболку на ее похороны, но потом вспомнил, что Широ мог бы разочароваться; он не хотел, чтобы его брат стыдился его).       На похоронах его брат обещал вернуться за ним, что он найдет способ забрать его. Что это временно.       Кит не уверен, верит ли он больше. Не тогда, когда он знает, сколько он стоит.       На первой неделе, как он переехал в групповой дом, двое подростков копались в его вещах. Они нашли все блокноты мамы, которые он украл из Института и спрятал в своей сумке. Маленький кусочек мамы, который он мог носить с собой, пока Широ не найдет его. Они позвали других детей резкими, низкими, рычащими голосами, и Кит вспомнил койотов, которые сбивались в стада и протяжно выли в степи, пробираясь сквозь камни и песок, пока солнце медленно опускалось за горизонт.       Они бросали блокноты друг другу, листали их и смеялись, смеялись, смеялись, как заезженная пластинка или одичавшие животные. Они разбрасывали вырванные страницы, не замечая, как на пол летели фотографии и нарисованные от руки карты, которые хрустели под тяжелыми подошвами обуви.       Взор Кита замутнило красным пятном.       Тогда ему впервые сломали нос.       Он утешал себя тем, что он выстоял против пяти парней и все они были такими же окровавленными, как он. У Кита большой опыт в драках. У Кита большой опыт в том, чтобы быть новеньким, странным парнем, который верит в инопланетян, но не знает, кто такой Санта Клаус.       После драки он собирает потрепанные блокноты и осторожно вкладывает в них потерянные страницы. Он не плачет, потому что нельзя плакать в присутствии других людей. Иначе они поймут, что ты слаб и что они могут сделать тебе больно.       Его лицо болит вот уже неделю, хотя его приемная мама вставила его нос на место. Он уверен, что он заживет неровно. Под обоими глазами наливаются черные синяки, а нежная кожица губ, которая лопнула под напором чьего-то кулака, все еще заживает. Спать больно, потому что то и дело начинает болеть что-то новое.       Но он улыбается кровавым оскалом тем, кто подходит к нему или его вещам, и ноющая боль того стоит.       Однако он прячет блокноты. Больше их никто не найдет.       В школе настоящий отстой: он новенький, который либо чего-то не знает, либо знает слишком много, потому что он жил с изгоями-физиками пятнадцать лет своей жизни. Он прочитал всё, что мог найти в каждой библиотеке, в которую они ходили, но базовое понимание теории струн и энциклопедические знания Чарльза Диккенса не помогут ему пройти стандартный тест.       Он помнит первый день занятий — фундаментальная биология, потому что технически он никогда не учил ее. Учитель хотел встретиться с ним перед уроком.       — Мистер Когане, что вы знаете о начальной биологии?       — Я читал «Происхождение видов».       — Конечно, мистер Когане…       — Нет, я правда читал.       — Я и не отрицаю.       — Вы подразумеваете сомнение.       — Мистер Когане, я думаю, вам стоит пересмотреть ваше поведение. Вы отстаете почти по каждому предмету…       — Это не правда. Я читал материал на уровне колледжа. Я прочитал больше книг, чем содержится в библиотеке. Я был в каждом национальном парке на юго-западе, а их много. Я понимаю теорию струн, не говорите мне, что я глупый, — Кит буквально прорычал последние слова, крепко сжимая кулаки по бокам. Его лицо и ребра ныли от побоев в групповом доме. Блокноты его матери надежно скрывались в рюкзаке, в тайном кармане на молнии. Он не хотел рисковать.       — Мистер Когане, — учительский голос дрогнул, подобно хлысту. Льющийся из ламп под потолком свет отразился на лысом черепе, словно прожектора. — Следите за своим тоном. Это вам не лес, а я не какой-то там сумасшедший с купленным дипломом.       — Моя мама закончила колумбийский, — зарычал Кит. Он знал это; он нашел ее диплом в старой коробке под кроватью. Она только рассмеялась. У его мамы был красивый смех — словно солнце и прохладный ветерок он мгновенно улучшал настроение. «О, ты про это. Мои годы, когда я простиралась к высшему разуму. Ах, да, это цитата из песни Индиго Герлс, у меня где-то была кассета… Уверяю тебя, ты должен послушать ее, куколка. Положи эту штуку обратно, давай послушаем музыку».       Его мама никогда особо не интересовалась бумагами и именами.       Учитель по биологии вздохнул:       — Вы можете пойти как легким путем, так и сложным, мистер Когане. И, судя по всему, вы выбираете последний вариант. Поверьте мне, когда я говорю, что вы ничего не добьетесь, продолжая в том же духе. Увидимся на уроке.       Он знал, что его отправили в начальный класс. Все одноклассники были на год младше него. Единственное, что было хорошо, — они не знали, кто он; можно сказать, они не знали, что его оставили на второй год.       В школе из хорошего был только углубленный английский. Ему нравился учитель, который вел этот предмет. Мисс Данхэм была молодой и энергичной женщиной, которая радовалась особенно сильно, когда они доходили до ее любимых книг. Он занимался на ее самостоятельных уроках и только из-за нее вообще делал домашнее задание по другим предметам.       — У меня есть книга, которая, я думаю, тебе понравится, Кит, — сказала она. — Но я не могу дать ее тебе, пока ты не выполнишь домашнее задание по алгебре, которое ты игнорируешь.       — Я уже знаю алгебру. Мой брат научил меня ей, когда мне было девять.       — Тогда это не займет у тебя много времени. Потом можешь взять книгу, — она вытянула перед собой томик, о котором говорила, и его мгновенно зацепила обложка. Он хотел знать, что скрывается под пыльной одежкой, куда он сможет убежать на этот раз, в каком мире скрыться, потому что этот отстой.       И он делал это чертово задание по алгебре.       Но единственный урок, на котором он старался, все равно был английский.       У него до сих пор есть эссе, которое он когда-то написал во время письменного задания. Они должны были выбрать книгу, которая словно разговаривает с ними лично, и написать сочинение, иллюстрирующие связь между книгой и их мировоззрением. Он окрестил свою историю «Сын Хестер Принн» и получил за нее твердую, огромную пятерку, которая красовалась на первой странице. Он показал ее Широ только одиннадцать лет спустя, и его непобедимый, идеальный брат плакал, когда читал сочинение.       Кит не знает, какой бы была его жизнь в групповом доме, если бы его не наказывали. Потому что он не помнит время, когда бы ему не делали выговор за какой-то проступок. Но ему было все равно. Для него такие слова, как «наказание» или «выговор», — всего лишь слова. Вымышленные, которые ты однажды слышал по телевизору. Он все равно сбегает из дома и, накинув рюкзак, в котором бережно хранятся записи мамы, на одно плечо, прихватив бумажник и все свои книги, болтается по окрестностям. Просто на случай, если он решит никогда не вернуться.       Но он всегда возвращается. Потому что в последнюю минуту он всегда вспоминает, что, если он просто исчезнет, Широ никогда не найдет его.       В начале Кит знает, что его брат вернется за ним.       В середине Кит думает, что его брат вернется за ним.       Под конец Кит надеется, что его брат вернется за ним.       Однажды он находит радио в мусорном баке. Оно выглядит точно так же, как старый кассетный плеер, который повсюду таскала его мать. Батарейки в нем были, вероятно, такие же старые, как само устройство, и она постоянно приматывала его скотчем к кухонному столу, бардачку, большой доске с записями и к палатке. Оно неизменно следовало за ними по стопам, и, когда они не могли словить чужеродный сигнал, они включали кассету и слушали ее. Она засунула свой диплом в коробку из-под обуви, но ее радио прочно отпечаталось в каждом воспоминании Кита.       Радио умерло вместе с ней.       Кит вытащил его сестру из помойки и повесил ее в своей комнате. На редеющие карманные деньги (он не получал их с тех пор, как его мама в последний раз дала ему сто долларов и сказала растягивать их) он купил нужные детали и изоленту в сэконд хенде. Он ревниво охранял старенькое радио и несколькими ударами освобождал его из рук детей, которые стремились испоганить столько вещей, сколько в их силе.       (Кит усвоил закон джунглей: бей первым, бей быстро и беги, пока тебе не нанесли ответный удар).       Он носит его с собой, когда гуляет по незнакомым улицам, и слушает старые песни на маленькой громкости — Джонни Кэш, Джорни и Джоан Джетт. Ему очень нравится «Плохая репутация». Они часто пели с Широ «Не переставай верить» во весь голос, их мама громко фальшивила, и они ехали по пустыне, когда Кит был еще совсем маленьким, а Широ был рядом и не сломленным.       Общественные учреждения заставляют его ходить на еженедельные встречи. Психотерапевт пытается заставить его говорить, а Кит вытаскивает книгу (всегда какую-то тяжелую и впечатляющую, потому что он «излагает свою точку зрения»). Он любит приносить «Повесть о двух городах» или «Отверженные» и наблюдать, как густые брови его терапевта уползают куда-то в челку, когда она видит нового 900-страничного монстра, которого он вытаскивает из своей сумки. Как-то раз он притащил «Джейн Эйр», потому что в нем неожиданно проснулась тяга к Бронте, а в библиотеке не было ничего нового. Они с терапевтом увлеченно разговаривали о независимости Джейн, как персонажа. На следующей неделе все разрушилось, когда он принес «Миф об Эдипе» и женщина посмела заговорить об ошибках Фрейда.       Он пришел сюда не для того, чтобы заводить друзей.       Он стал походить на помесь бомжа, члена банды, которые носят прически 80-х, и не очень успешного подростка-мстителя. Учитывая сэконд хэнды, слишком длинные волосы и постоянные коллажи из ушибов и синяков, выглядел он неважно. Он ничего не хотел с этим делать; если Широ вернется, он хочет, чтобы он увидел доказательства.             Посмотри, что случилось со мной. Ты сделал это. Ты должен был вернуться за мной раньше.       Это подло и мелочно, но Кит жалкий, одинокий и хочет к маме. Да, может, то не «нормальная» жизнь, может, он не понимает, чем любят заниматься дети его возраста, вроде смотреть те реалити-шоу или обсуждать ограничение скорости. Но это его жизнь. Его.       И он так живет.       — Я здесь не навсегда, — однажды рявкнул он на Мисс Данэм, — так что не нужно делать вложение в мое будущее.       — Ты должен прекратить драться, — сказала она, — ты слишком умен, чтобы повредить головной мозг в пятнадцать лет.       — У моего брата повреждение мозга, и с ним все в порядке, — выплюнул Кит, потому что он хотел поссориться с кем-то, а она была слишком добра к нему. Ей нужно учиться.       — Тогда ему очень повезло, — ровно ответила она, приподняв одну бровь. — Очень, очень повезло. Молния не бьет в одно место дважды. Не предполагай, что у тебя будет жизнь твоего брата.       — В мою маму попала молния, — с вызовом сказал Кит, потому что он чувствовал, как внутри него что-то сворачивается и готовится взорваться, словно супернова, и исчезнуть в облаке звездной пыли.       Мисс Данэм выжидательно смотрела на него.       — Как-то раз, ночью, она ехала к одному из своих наблюдательных пунктов, и началась буря. В ее машину ударила молния. Она разбилась. Никто не знает, убила ее молния или авария. Ну, может, и знает, но они не говорят мне, потому что я ребенок. Мой брат, наверное, знает, — он поднял глаза, ярость, кипящая в его желудке, превратилась во что-то холодное, гладкое и мертвое. — Мой брат обещал вернуться за мной. Я жду его.       Мисс Данэм кивнула.       — Хорошо, Кит.       Кит кивнул резким отрывистым движением в ответ и вернулся к чтению Ричарда III.

***

      Конечно, Широ, наконец, приезжает, когда Кит в разгаре драки с соседями по дому. Подростков всего трое, но они заметно больше его. Он не размазан по ковру только потому, что он злее и подлее их всех вместе взятых, но он загнан в угол.       Чтобы остановить их, Широ гаркает командным тоном, который использовал на поле боя:       — Хватит!       И вот он, Широганэ Такаши, со своей копной белых волос и рубцом на квадратном лице, к военной выправке которого Кит не успел привыкнуть. Он выглядит, как герой, — парень, который выигрывает все бои против могущественных противников и ожидает только самое лучшее от своего экипажа. Он такой же высокий и широкоплечий, как всегда. Кит помнит, как Широ был слишком худым для своего возраста, неловким, глупым, поющим старые хиты, сидя с их мамой на переднем сиденье грузовика.       — Все вы, — выплевывает Широ, точно чистая военная машина, — успокоились. Живо.       Социальный работник Кита стоит рядом с его братом, закусывая губу и глядя на Кита прищуренными глазами, словно говоря: «Ты позоришь меня». Кит злобно щурится в ответ, потому что кому какая нахуй разница, если он выставляет ее в нелестном свете? Он не смотрит на Широ. Широ бросил его. И потому что ему есть огромная разница, если он выставляет в нелестном свете Широ.       — Что происходит? — приемная мать Кита вбегает в комнату, на ходу вдевая в уши покачивающиеся сережки. Она накрасилась только наполовину; ей выходить на работу через тридцать минут. Сегодня нужно идти в школу, но Кит и его соседи заперты дома, потому что они все наказаны. Драка началась, потому что Кит снова хотел ускользнуть из окна, но его «братьям и сестрам» не понравилось его своевольное неповиновение (и то, что им не хватило смелости сделать то, что он).       — Когане, — раздраженно шипит она, — снова ты.       И тут Кит не может поспорить с ней. Он часто дерется, ходит в синяках и думает, что его костяшки окончательно треснули. Но он ухмыляется ей, обнажая окровавленные зубы, потому что его сердцебиение все еще громко бьется в жилах, от адреналина горячо искрят нервы, будто перегоревшие фитили, и глубоко в ядре разворачивается необузданная дикость.       — О, да, драка три на один — безусловно, моя вина. Пожалуйста, сконцентрируйте все свое внимание на мне, мой психоаналитик говорит, что именно поэтому я «бунтую».       — Ты снова читал свои личные файлы, — фыркает она, и Кит пожимает плечами, несмотря на то, что они ноют уже несколько дней.       — Шел дождь. Я не смог пойти в библиотеку. Нужно было что-то читать.       Один из парней бормочет что-то мерзкое себе под нос, и Кит рычит на него, выставляя окровавленные зубы и игнорируя вспышку боли на заживающей губе.       — Кит, — и это Широ. Его голос мягче, нежнее, а глаза более печальны. Кит не уверен, хочет он кричать или плакать.             Ты бросил меня/забери меня/ты бросил меня/забери меня/ты бросил меня       — Что ты делаешь? — и Широ звучит так разумно, так грустно и непонимающе, будто он в корне не может понять, что Кит делает здесь. Будто то, что он видит, расстраивает его.       Глаза Кита наполняются слезами, но он заставляет их вернуться. Никогда не плачь в присутствии других. Закон джунглей. Бей первым и беги.       — Я научился защищать себя, — говорит он жестко и резко.       — Кит, — Широ звучит совсем душераздирающе, и, когда Кита обнимают впервые за несколько месяцев, все его тело словно каменеет, в системе происходит перезагрузка, и он не знает, что делать.       Поэтому он позволяет себе тихо плакать в рубашку брата, горькие слезы вытекают из уголков его глаз, точно воры в ночи, украдкой и тайком.       — Ты вернешься со мной в Нью-Йорк. Собирай вещи. Я здесь, — говорит ему Широ, наполовину обещая, наполовину командуя. Он повторяет эти слова снова и снова, все еще крепко обнимая Кита, как раньше, когда они были детьми. — Я здесь, я здесь, я здесь, малыш.       — Ладно, — шепчет Кит. — Ладно. Ладно. Ладно.       Он уедет домой со своим братом. Он выберется отсюда.