Немного шатает (держись за меня)

Широ Двадцать три       Широ не может перестать смотреть на Кита, складывая каждую деталь и желая, желая, желая, чтобы он мог что-то изменить, что-то исправить. Что-то, что бы остановило кровь из разбитых костяшек и залечило бы разбитый нос, который ломали не менее двух раз. Два раза за три месяца.       Господи.       Широ закрывает глаза и старается не считать количество ребер под своими ладонями, шепча снова и снова: «Я здесь, я здесь», словно драгоценную мантру, потому что Широ ненавидит, что это обещание утратило всякий смысл.       На его футболке расползается мокрое, горячее пятно, и Широ потрясает это до глубины души.       Он не видел, чтобы Кит плакал, с тех пор как ему было четыре года.       — Я шел за тобой!       Черт побери.       Он наклоняется и прижимается губами к макушке младшего брата, как будто ему снова пять, а не пятнадцать, потому Кит, жесткий, надежный, умный Кит выстоял против троих парней, которые заметно больше него (боже, Широ до сих пор не может выкинуть это зрелище из головы, как его брат сжимает губы, чтобы сдержать будущий стон, и, сдавливая кулаки, готовится к удару, который наступил бы, если бы Широ не появился, если бы он был еще медленнее). Кит дрожит, как осиновый лист. Почти незаметно, скрывая, просто пропуская сквозь себя мелкую дрожь.       Широ кажется, что большую часть своей жизни он заботился об этом ребенке. Наверное, так и есть.       — Пошли, — снова приказывает он одеревеневшим голосом. — Собирай вещи, мы уезжаем.       Кит напрягается и отстраняется, убирая с лица все эмоции. Широ никогда не видел, чтобы он просто закрывался: без выражений, без чувств, позволяя глазам цвета фиолетово-сине-черного космоса наполниться бесконечной, всепоглощающей пустотой.       — Конечно, — ровно говорит Кит. Его глаза налиты кровью, но больше не влажные. Вокруг них собралась стая гиен: трое подростков с окровавленными лицами, которые одичавшими глазами смотрят на него с опаской, и их приемная мать, на чьем наполовину не накрашенном лице отпечаталось что-то между возмущением и растерянностью. Широ знает, куда бы это зашло, не появись он. Она бы вбежала в комнату, накричала на Кита и разогнала остальных, еще бы немного покричала, наказала подопечных, и в ту же секунду, как она бы покинула комнату, Кит бы выскользнул из окна, как пустынный ветер.       Губы социального работника сжаты в тонкую линию. Она крепче впивается пальцами в строгий портфель.       — Кажется, это было крайне неуместно, — говорит она в густую тишину, словно живой лейкопластырь, который предназначен залечить рану; только она успокаивает нарастающее напряжение.       Широ поворачивается к ней и смотрит на нее уставшими глазами.       — Кажется, — холодно соглашается он, потому что у него нет сил вести себя вежливо. Он слишком устал.       — Он первый начал, — бубнит один из подростков.       Широ переводит взгляд на говорившего, и парень мгновенно сутулится, как будто плохая осанка добавит ему жесткости.       — Этот урод все начал, — добавляет мальчишка.       Широ припечатывает его долгим взглядом.       — Ты думаешь, мне будет не похуй на это, когда я видел, как трое парней загнали моего брата в угол и дали ему пизды? — Широ не повышает голос, даже не подчеркивает маты особым акцентом, просто держит тон ровным и острым, как лезвие. — И за что? Чего вы добились этим? — он качает головой. — Пустая трата времени.       Приемная мать подростков выглядит так, будто хочет возразить, а трое парней уже открывают рты, чтобы клеймить Широ какими-нибудь паскудными словами вместо того, чтобы дать адекватный ответ. Но в дверях появляется Кит с накинутым на плечо рюкзаком, большой спортивной сумкой и портативным радио в руках.       — Широ, — тихо зовет он, и Широ вспоминает те годы, когда первые дни лета, сопровождающиеся гиперактивной радостью по поводу его прибытия, сменились задумчивым, тихим Китом, которому приходилось снова учиться делить пространство с кем-то еще.       — Теперь мы можем идти?       Широ кивает:       — Да, пойдем.       Они не оглядываются.

***

      Кит вышагивает по периметру квартиры Широ, как кошка, изучающая новое пространство. Широ наполовину ожидает, что его брат сорвется с места, как напуганный котенок, и найдет место для укрытия. Вот только квартира в Нью-Йорке маленькая и тесная, и единственное место, где здесь можно скрыться, — это пожарная лестница. Студия напоминает Широ немного дискомфортное лето, когда они жили в заброшенной хижине в пустыне. Когда пыль и песок хватались за все, что только можно, прятались в щелях между плиткой, простынях и складках кожи.       Кит бросает свои вещи на диван и говорит:       — Видимо, я буду спать здесь, — тихое бормотание в пол, лицо под спутанными волосами. Он так и не научился ухаживать за непослушными прядями.       — Да, — отвечает Широ, неловко потирая затылок. — Я бы устроил тебе экскурсию, но, — он пожимает плечами: это студия, кроме ванной и раскладушки Широ тут особо не на что смотреть, — что видишь, то и получаешь.       Кит оглядывает пространство, будто ему нужно подтверждение того, что он видит. У него голодные глаза. Он кивает, заканчивая с поисками.       — Хорошо.       — Да?       Кит снова кивает, на этот раз более твердо.       — Да, хорошо.       Все только начинается.

***

      Широ учится на медбрата, а ночью работает в подпольном баре.       — Я большой парень, — объясняет он, неловко пожимая плечами. — Я могу остановить всё, пока оно не зашло слишком далеко.       Кит слушает, задумчиво наклонив голову набок. Он мало разговаривает. Будто со смертью матери в Ките что-то изменилось. Три месяца в приемной семье не помогли.       Но он любит то радио. Он держит его в руках всю дорогу. На машине, потому что Широ не может позволить себе билеты на самолет, и даже, когда его отец, неловко сгорбив плечи вперед, предлагает своему сыну заплатить за билет в Феникс, Широ отказывается. Он не мог, не мог взять у своего отца деньги на это. Он не был уверен почему, но это казалось неправильным.       И он знал, чего стоило его мачехе, когда его отец пришел с ним на похороны его матери.       Призрак Дианы Когане никогда не покидал Широганэ, и иногда Стелле было трудно это принять.       На обратном пути Широ рассеяно листал каналы на магнитоле, пока его не остановило тихое «постой». Он ждал, пока его брат сдернет с плеча рюкзак и, вытащив повидавшую виды кассету, вставит ее в пластиковый лоток, защелкивая крышку. Он повозился с кнопками, пока какая-то песня Индиго Герлс, которую узнал Широ, не заполнила машину.       — Любимая группа мамы, — объяснил Кит, отворачиваясь к окну.       — Я помню.       Они слушали всю запись, подпевая более-менее знакомым мелодиям, и, когда кассета закончилась, Кит поспешно включил Иглз. Широ смеялся над старомодным вкусом младшего брата, пока они легкомысленно подпевали «Не волнуйся» и выкрикивали строчки из «Отель „Калифорния“».

***

      Кит ненавидит школу.       Широ, наверное, должен был это предвидеть.       Кит бы с удовольствием провел весь день на пожарной лестнице, прислушиваясь к шуму города и читая «Большие надежды», но Бог им в помощь, если учитель прикажет Киту что-то делать.       Кит чуть не доводит Широ до инсульта, когда старшему позвонили из школы и сказали, что его брат прогулял уроки и никто не знает, где он. Его вены сразу наполняются льдом и страхом. Он спешит домой только для того, чтобы найти безмятежно сидящего Кита на пожарной лестнице, как обычно, глядящего на огромные окна небоскреба напротив с задумчивой складкой между бровей.       — Кит! — рычит Широ и чувствует легкое удовлетворение, когда его брат дергается, как провинившийся кот, и смотрит на него исподлобья.       — Я не понимаю, как ездят автобусы, — обороняющейся говорит он, потому что в основе его защитного механизма лежат нападение и обманчиво светская беседа. — В Фениксе было проще.       У Широ чуть не лопается кровеносный сосуд; он чувствует, как клацает его челюсть.       — Кит, сейчас же зайди в дом и объясни, почему ты не в школе, — у Широ уходят все силы, чтобы не накричать на брата.       Черт, его сердце больше никогда не вернется в привычный ритм; как настоящие родители делают это? Как это не убивает их?       Кит сердито щурит глаза, но забирается в помещение, сразу скрещивая руки и горбясь.       — Что?       — Почему. Ты. Не. В. Школе?       Кит пожимает плечами.       — Я не хочу туда.       — Кит, — рычит Широ.       — Они тоже не хотят, чтобы я был там! — протестует Кит. — Они думают, что я слишком глупый, «недисциплинированный» и «сложнохарактерный». Всем насрать, хожу я туда или нет. Вообще-то, я даже уверен, что им лучше, когда меня нет там. Так нахуя мне туда ходить? — он сердито смотрит на Широ, и Широ непроизвольно вспоминает темные синяки под глазами и кровоточащий нос.       — Все равно это бесполезно, — бормочет Кит.       — Кит, ты должен ходить в школу.       — Зачем?! — требует Кит. — Мама не заставляла меня ходить туда. Она говорила, что ты больше узнаешь от жизни, если не будешь торчать в одном месте.       Широ поджимает губы и собирается сказать об их матери то, о чем очень пожалеет, но вовремя проглатывает слова.       — Мама не знала всего.       — Мама была ебанным гением!       — Сейчас я говорю не о маме, сейчас я говорю о тебе! — выкрикивает Широ, внезапно чувствуя себя бесконечно усталым. Адреналин в его крови утихает, и мысли «о, боже, Кит блуждает по Нью-Йорку в одиночку, что, если Кит умрет где-нибудь в подворотне, что, если Кит ранен/сбежал/в опасности» исчезают. — Ты должен окончить школу, ясно? После этого делай все, что делает тебя счастливым. Но я провожу черту на школе. Аттестат означает, что ты можешь получить хорошую работу, пойти в колледж, училище — все что угодно. Просто ходи в школу и получи дурацкую бумажку, которая может сделать твою жизнь проще, хорошо? Просто, пожалуйста, попробуй. Ради меня.       Кит смотрит на него, и Широ задается вопросом, сработало ли это, удалось ли ему что-то вбить в толстую черепушку этого упрямого, слишком умного ребенка.       — Ладно, — говорит Кит, сузив оценивающий взгляд. — Я сделаю это. Пока что.       Широ вздыхает и проводит рукой по лицу. Ладно. Пока что сгодится.

***

      Широ кажется, что Кит влюблен в Центральный парк. В один из первых выходных Кита в Нью-Йорке Широ импульсивно разбудил его однажды утром в субботу, поспешно бросив: «Вставай, мы едем в классное место», — и тридцать минут спустя тащил зевающего Кита в метро.       В ту же секунду, когда Кит увидел парк, его глаза изумленно расширились. Он перекатился на пятках, уперев одну руку в бедро (как и их мама; у Широ есть фотография, где их мама и девятилетний Кит стоят в каньоне, повернувшись спиной к Широ, и держат руки на бедрах, неосознанно подражая друг другу).       — Ахуеть, — благоговейно выдохнул Кит. — Он такой зеленый.       Иногда Широ забывает, что его брат никогда не был за пределами пустыни.       Они бродят по парку весь день, останавливаясь, чтобы купить хот-доги, мороженое в вафельных стаканчиках и фалафель, когда чувствуют голод. Кит забрался на тринадцать различных деревьев и некоторое время прыгал с ветки на ветку, пока Широ кричал на него, что он сумасшедший, и просил спуститься, пока у Широ не случился сердечный приступ.       Очень вежливый офицер, проезжающий мимо на коне, попросил Кита, пожалуйста, спуститься на землю, и Кит, к ужасу Широ, даже не стал спорить. Офицер, иронично улыбнувшись и покачав головой, поскакал дальше, и Широ бросил на брата непонимающий взгляд.       — Что? — Кит пожал плечами. — Он простой парень, который выполняет свою работу, зачем мне усложнять ему жизнь? Он показался хорошим.       Широ не отводил от брата тот же нечитаемый взгляд и покачал головой.       — Ты завернут в слои, малыш, много странных слоев.       Кит фыркнул и закатил глаза.       — Хорошо, посмотрим, буду ли я снова вести себя как добропорядочный гражданин, — но он не сопротивлялся, когда Широ забросил руку ему на плечи и потрепал его по волосам.       Они наткнулись на парк развлечений, который какой-то богатый бизнесмен построил для своих таких же богатых детей и открыл его для общественного пользования. Они были слишком взрослыми и высокими для детских каруселей, но они купили сладкую вату и ели ее на скамейке. Кит сел на спинку, поставив ноги на само сиденье, пока Широ сидел, как нормальный человек, твердо уперев обе ноги в землю.       — Интересно, каково это, — спросил Кит, пока на заднем плане весело пищали дети.       — Что именно?       — Знать, что в твою честь построили парк развлечений. Даже если маленький. Знать, что твой папа просто взял и построил его для тебя как нечего делать.       — Сказал построить, — поправил его Широ. — Сказал построить его для тебя. Это другое.       — Почему?       — Не знаю. Наверное, тратить деньги легче? В отличие от времени.       — Да, но если время — деньги…       — Я не хочу играть в логические игры, Кит, — усмехнулся Широ. — Ты спросил, что я думаю. Вот что я думаю.       Кит молчал некоторое время, прежде чем ответить.       — Это было чертовски глупо.       — Заткнись. И пойдем.       Они провели весь день в Центральном парке, и, когда вернулись домой, Широ видит яркую улыбку брата, которую не видел уже очень давно.

***

      Не сказать, что Широ ненавидит свою мачеху. Стелла хорошая женщина, и отец ее очень любит (конечно, не так, как он любил маму Широ, не такой трагической, отчаянно преданной любовью, и, возможно, это даже к лучшему, возможно, эта тихая любовь лучше, или, по крайней мере, менее бесполезная).       Но она сводит Широ с ума.       — Как Кит устроился? — спрашивает она напряженно, как бритва, отчего ее голос вибрирует, словно лезвие. — Надеюсь, он не приносит много неприятностей? Твой отец говорит, что его растили… по-другому.       — Кит в порядке. Он адаптируется.       — Ну, если у тебя мало места, возможно, ты захочешь квартиру побольше, мы с твоим отцом поможем, чем сможем… Жаль, конечно, что так сложилось.       Широ двадцать три года. Он не хочет еще больше устраивать свое будущее за счет отца.       — У нас все хорошо. Киту там нравится.       — Но ты в порядке? Кажется, у тебя немного… тесно. А тут еще один человек…       Стелла не любит называть Кита его братом. Широ кажется, что все, что касается его матери, ставит ее в неловкое положение, несмотря на то, что эти две женщины никогда не встречались (Широ пытается и даже не может вообразить себе эту встречу, правда, он не уверен, хочет он смеяться из-за нее или вздрогнуть.)       — Мы братья, думаю, мы переживем ссоры из-за ванной, мэм, — говорит Широ, почтительно прокладывая между ними некоторое расстояние, пассивно-агрессивно подтверждая их с Китом родственную связь.       Это подло. Широ не хочет вести себя так, но он устал, сегодня он писал тест и должен работать в ночную смену, а Кит морщится, с брезгливостью глядя на домашнее задание по биологии так, будто оно приносит ему физическую боль.       — Ну, пока у тебя все хорошо… — Стелла фыркает, и Широ слышит отголосок их разговора перед его отъездом в Феникс. — Ты не обязан забирать его. Кажется, ему нашли место. Некоторым детям может пойти на пользу приемная семья.       — Он мой брат. Я обещал, что вернусь за ним.       — Но разве так лучше?       — Я обещал.       Широ вешает трубку, чувствуя себя опустошенным. Он наливает себе еще одну чашку кофе и тяжело садится рядом с Китом. Он ерошит волосы младшего брата и видит, как его лопатки напрягаются.       — Она снова говорила обо мне, не так ли? — спрашивает Кит, закрашивая маркером ответ на вопрос для самопроверки. Страницы в его учебнике запачканы и замараны не его почерком. Диаграмма, которую Кит нарисовал чуть выше нумерованных ответов, более детальна, чем в книге. Хотя, может, ему показалось. Таблица в учебнике кажется сероватым мазком из-за его черно-белого зрения.       — Да, малыш, — Широ делает большой глоток кофе и тут же сожалеет об этом. Напиток слишком горячий.       — Я ей не нравлюсь.       — Ей не нравится то, что мой папа все еще любит нашу маму, — честно говорит Широ. Он никогда не мог врать Киту.       — Правда?       — Да.       — Хм, — Кит возвращается к тому, чтобы лениво зачеркивать предложения. Широ уверен, что этот ребенок получает хорошие оценки только из чистой злобы. Широ не знает, что говорил ему учитель по биологии в Фениксе, но Кит ненавидит этот предмет и все же выделяется в нем целеустремленной страстью. — Мне кажется, мама еще отчасти любила моего папу. Она ждала, когда он вернется.       Широ делает еще один глоток кофе.       Он все еще горячий.

***

      Видимо, Кит вступил в клуб и навлек на себя вечную ненависть половины спортсменов без ведома Широ. Эти два факта никак не связаны между собой, просто Кит возвращается домой с синяком под глазом, разбитой губой и кучей плакатов для школьного спектакля.       — Можешь помочь повесить их? — спрашивает Кит, протягивая Широ постеры, когда тот с ужасом спрашивает о его травмах.       — Что у тебя с лицом?! — наконец, удается выдавить Широ.       Кит просто пожимает плечами.       — На большой перемене футболисты решили поиграть в правду или вызов. Ситуация вышла из-под контроля.       — Ты состоишь в футбольной команде? — скептически уточняет Широ. Не то чтобы Кит не был спортсменом — в основном он состоит из костей и мышц, которые сдерживают кожа и сомнительное отношение к людям, — просто он не командный игрок и считает большинство правил глупостью.       — Да нет. Просто одному парню дали задание поцеловать какого-нибудь неудачника из театра. Не знаю точно, просто я не хотел, чтобы он приставал к девочкам, поэтому сказал: «Спорим, тебе слабо поцеловать меня?».       — Поэтому футбольная команда избила тебя?       В груди Широ закипает праведная ярость. Он хочет найти эту футбольную команду и выбить из них все дерьмо за то, что они обидели его младшего брата.       — Скорее, они разозлились из-за того, что ему очень понравилось, — он откладывает плакаты в сторону, видимо, понимая, что Широ возьмет их в следующем веке, и, достав апельсиновый сок из холодильника, наливает его в стакан. — Поэтому я новая школьная шлюха и нарушитель спокойствия. У меня потрясающая репутация.       Широ вдыхает через нос и выдыхает через рот.       — Пожалуйста, скажи мне, что этих парней отстранили от занятий.       Кит делает большой глоток апельсинового сока и морщится, когда кислота обжигает разбитую губу.       — Наверное, если бы кто-то нажаловался. Я теперь кто-то типа героя лузеров? Поэтому, если кто-то увидит, как они набрасываются на меня после качалки, то скорее всего.       — Ну все, — выплевывает Широ. — Я звоню в школу.       — Зачем?       — Потому что какие-то мудаки не могут заставлять людей в шутку целоваться друг с другом и уж тем более не могут бить моего младшего брата за то, что он поцеловал другого парня. Я не допущу этого!       Кит поднимает бровь.       — Победишь все зло в мире, Широ? Будешь бороться с несправедливостью? Чем? Твоей потрясающей личностью? Я сам разберусь.       — Кит, у тебя идет кровь. Потому что какие-то придурки считают, что они имеют право причинять тебе боль. Это ненормально. Это неправильно.       Кит смотрит на него холодным, оценивающим взглядом, и Широ интересно, заступался ли за этого ребенка кто-нибудь хоть раз? Замечала ли мама, когда он приходил домой с царапинами и синяками. И вытащила ли она его из школы, потому что избегать проблему легче, чем решать ее.       — Ладно, звони в школу, если от этого тебе станет легче, — говорит Кит, пытаясь вести себя как обычно, как будто ему все равно, когда он настороженно следит за каждым движением Широ, когда он разговаривает по телефону.       После того, как Широ заканчивает озвучивать свои вполне обоснованные опасения в принудительных, едва вежливых выражениях, он вешает трубку, делает глубокий вздох и возвращается к брату.       — Они все уладят.       Кит кивает, скептически выгибая бровь.       — Итак? — говорит Широ, тоже наливая себе стакан апельсинового сока. — Ты записался в драмкружок?       Кит давится смехом.       — Да. Да, записался, — он качает головой. — Когда тебя наказывают, тебя заставляют либо помогать дворнику, либо строить декорации. Мне повезло, что им больше нужны люди для того, чтобы строить, а не убирать.       — Когда тебя наказали? — спрашивает Широ. Он чувствует, как его брови непроизвольно сводятся к переносице. В таком темпе из-за этого ребенка у него появятся морщины к тридцати годам.       Кит закатывает глаза.       — Постоянно. Я специально устраивал что-то, чтобы меня отправляли делать декорации. Пока они не отдали меня на попечение дворника, — он поморщился. — Они даже научили меня, как правильно подметать.       — А можно подметать неправильно?       Кит бросает на него очень выразительный взгляд.       — Да, нужно подметать несколькими этапами. Они научат тебя, как делать это правильно. Они очень придирчивые. Точнее мисс Кинкейд. Она преподает актерское мастерство.       — И почему мне никогда не звонили из школы, раз тебя так часто наказывают? — лукаво спрашивает Широ.       Кит, маленький сопленыш, даже не пытается оправдать себя.       — Я дал им номер доставки пиццы вместо нашего домашнего телефона. Единственный настоящий номер — это твой сотовый в графе экстренного вызова. Знаешь, на случай, если я попаду в больницу или школа сгорит.       Широ проводит ладонями по лицу и стонет:       — Кит.       Кит даже не раскаивается.       — А затем мисс Кинкейд остановила меня в коридоре, когда я мыл пол — правильно — и сказала: «Знаешь, тебе необязательно получать наказания, чтобы помогать». Поэтому я вроде как присоединился к драмкружку? Я рабочий сцены. Поэтому тебе лучше прийти. Или типа того. Чтобы полюбоваться, как невидимый я передвигаю мебель в темноте в черной одежде.       — Ты нашел работу своей мечты, — сухо говорит Широ. — Профессиональный полтергейст.       — Можно сказать и так, да, — и Кит ухмыляется, несмотря на то, как натягивается разбитая губа.

***

      В ту ночь Широ внезапно просыпается, резко садится и практически спрыгивает с кровати, чтобы разбудить Кита.       — Кит. Кит. Кит.       — Что? — рычит Кит.       — Ты сказал, что ты «новая школьная шлюха». Мама, знаешь, разговаривала с тобой?       Кит выглядит настолько глубоко обиженным, насколько это может Кит.       — Ты разбудил меня, чтобы спросить это?       — Мне нужно убедиться, что я хороший опекун.       — Тч. Да. Конечно, наша мама, которая, как ты помнишь, случайно залетела мною из-за незащищенного секса, поговорила со мной, когда мне было тринадцать. Можешь спать спокойно, зная, что я очень осторожная школьная шлюха.       — Кит.       — Широ.       — Я беспокоюсь о тебе.       — Я гей, поэтому беспокойся меньше.       — Нет, я, скорее, беспокоюсь из-за того, «что, если я крупно облажался и твоя жизнь ужасна, потому что никто не научил тебя предохраняться, принимать правильный выбор, или, я не знаю, переходить улицу в положенном месте». Возможно, подростковую беременность можно исключить.       — У тебя тупое лицо. Иди спать.       — Я пытаюсь быть хорошим опекуном.       — Ты молодец, я нарекаю тебя блестящим и очень капризным опекуном, — Кит вздыхает. — А теперь пиздуй спать.       Широ пускает ему щелбан, и Кит показывает ему средний палец, когда брат возвращается в постель. Ладно. Все прошло хорошо, да?

***

            Широ приходит на спектакль, но, если честно, слегка переигранное подростковое выступление «Дневник Анны Франк» обычно не в его вкусе. Но он любит огромные ухмылки, которые ночь наносит на лицо его брата (которое в основном излечилось от синяков и ушибов), и он готов признать, что декорации выглядят довольно крепкими и Кит, как для своей роли, очень невидимый.       (У Широ есть стойкое подозрение, что все это закончится тем, что Кит купит еще больше черной одежды — и он не ошибся, — но это того стоит).       В следующий раз школьный театр ставит «Рождественскую историю». Потому что, по словам Кита, некоторым людям не хватает Чехова на Рождество. Кит утверждает: «Я все еще думаю, что этот русский писатель равен зиме, что означает великолепный зимний спектакль, но ладно, Святки веселые». (Кит превращается в маленького циника, и Широ доблестно пытается не смеяться и не сгрести его в крепкие объятия, когда он становится особенно вычурным и абсурдным).       Кит все так же помогает строить декорации и содействует с реквизитом, если ему удастся правильно разыграть карты. Широ не совсем понимает сложную политику школьного театра, но он готов слушать, чтобы увидеть энтузиазм Кита о чем-то, помимо Центрального парка.       Конечно, благодаря этой новой страсти к театру, однажды Кит влетает в квартиру и говорит: «Ну все. Я переписываю сценарий», поэтому Широ решает повременить с выводами.       — Правда? — Широ поднимает взгляд от собственного домашнего задания. Его голова кажется туманной и переполненной из-за того, что он смотрел в экран слишком долгое время. Его неспособность видеть цвета превращает интернет в настоящую пытку. У него слишком быстро устают глаза.       — Ну, вообще-то, я пишу новый, — объясняет его брат, заваривая свежий кофе и вытаскивая…три пачки растворимой лапши из ящика.       — Что? — Широ все еще не может уловить суть разговора.       — Их сценарий настоящий мусор, полностью лишает стиль повествования какой-либо изюминки. Полная кастрация истории, почти что отсутствуют всё остроумие и юмор оригинального сюжета Диккенса. Я имею в виду, ну бросьте, — Кит фыркает, ставя кастрюлю с водой на плиту и включая огонь. — Это ебанный Диккенс, его проза невъебенно изящная. Я не хочу клеветать ее подобным образом.       Широ качает головой.       — Поэтому в знак протеста ты готовишь лапшу?       — Это топливо, Широ! — заявляет Кит. — Топливо для великих начинаний.       — Кит, ты опять ведешь себя странно, — несколько дней назад Кит казался совершенно нормальным, а потом он делал что-то в этом духе, и Широ видит столько от их мамы в Ките, что удивляется, как не заметил это раньше.       — Я пишу собственную адаптацию «Рождественской истории», Широ, — говорит Кит, наклоняясь над островком и глядя на него светлыми, танцующими глазами, как их мама, когда ей казалось, что она находится на грани прорыва. — И я сделаю это правильно.       — Это законно? Что насчет авторских прав?       — Общественное достояние! — Кит практически дрожит от нетерпения, помешивая макароны. — Эй, будешь лапшу?       Широ вздыхает.       — Конечно.       — Хорошо, — Кит отходит, достает еще одну пачку и кидает к трем имеющимся в кастрюле. — Эта тебе.       Безумный ребенок. Откуда у Широ сумасшедший человек вместо брата?

***

      Кит не спит всю ночь, запасается кофе, раменом и поистине прискорбным количеством рэд хотс и пишет собственную адаптацию «Рождественской истории». Когда Широ находит его лежащим вниз лицом на барной стойке, в окружении кружек, тарелок и пустых коробок из-под конфет, Кит сонно моргает и говорит: «Я сделал это», улыбаясь, как солнце.       Широ хочет найти того, кто сказал, что у Кита ничего не получится, и очень агрессивно рассмеяться ему в лицо.

***

      Надо признать, что переделанный Китом сценарий «Рождественской истории» великолепен. Широ читает его, чтобы проверить на наличие орфографических и грамматических ошибок, пока его брат беспокойно меряет комнату шагами за его плечом, словно невротический колибри. Стоит Широ закончить, Кит тут же выхватывает бумаги из его рук и убегает в школу (он под воздействием огромного количества кофеина. Широ уверен, что к обеду он потеряет сознание, но по крайней мере он выглядит счастливым).

***

      Кит теряет сознание к обеду. Точнее до обеда. Он засыпает, стоя на второй базе, и ломает себе нос в третий раз, когда бейсбольный мяч ударяет его между глаз. У него также небольшое сотрясение, и Широ чуть не получает сердечный приступ, когда ему звонят из школы. (Серьезно, Широ кажется, что он должен присоединиться к группе поддержки. Анонимные родители трудных подростков. Но такая идея звучит слишком идеальной, чтобы быть правдой).       Кит довольно равнодушно относится к сложившейся ситуации, хотя он грозится найти того, кто бросил в него бейсбольный мяч, и надрать ему задницу. Однако он весьма обижается, что учитель по физкультуре не заметил, что он заснул, и не попытался вытащить его с поля, пока не произошло что-то плохое (например, смерть от прилетевшего мяча). Широ не дает очень слабому Киту сбежать из больничной палаты, чтобы выследить негодяев, в основном потому, что он больше, разумнее и значительно сильнее Кита под болеутоляющими.       — Ну и стоило это того? — раздраженно фыркает Широ, когда он, наконец, приводит Кита в квартиру.       Кит злобно смотрит на него краем глаза, позволяя брату вести себя в студию.       — Да, определенно стоило. Ладно, мне что-то очень захотелось спать, — и без лишних слов он опадает мертвым грузом, и Широ, чертыхаясь себе под нос, с трудном подхватывает его на руки, чтобы он не упал на пол.       Да, Широ точно нужна группа поддержки.

***

      На день Благодарения они едут домой к его отцу, и Широ мгновенно жалеет об этом. Его мачеха ведет себя очень неловко; Кит в ужасе, но отказывается проявлять это (по сути, это сводится к тому, что Кит просто молчит, нервно оглядывается по сторонам и случайно изъявляет свой нрав, когда на него давят), и его отцу очень неудобно. (Это единственное, о чем Широ по-настоящему сожалеет: его отец многое сделал для него, всегда старался правильно поступать со всеми, из-за чего часто оказывался между молотом и наковальней. Широ достаточно взрослый, чтобы не получать злопамятное удовольствие от резкой смены ролей — только затяжную грусть).       Сводные сестры Широ не знают, что делать с Китом. Обри и Анике двадцать и восемнадцать лет соответственно, и первые несколько часов после их прибытия они закусывают вопросы и бросают друг на друга многозначительные взгляды.       Стелла только все ухудшает, болтая за ужином о том, как у ее девочек дела в колледже и как жаль, что Широ поступил только сейчас, он такой смышленый мальчик, правда, потратил много времени впустую, когда скитался по миру, и у отца Широ уходит несколько слов о том, что он служил в армии, чтобы она заткнулась.       — Так, сколько тебе лет… Кит? — Обри пытается прикрыть бестактность своей матери, меняя тему разговора. Стелла не плохая женщина, напоминает себе Широ, просто она много болтает, когда нервничает. Очень. Очень много болтает.       — Пятнадцать, — отвечает Кит. Он сжимается, пытаясь казаться меньше, стараясь занимать меньше места, при этом напрягая тело и подготавливая себя прыгнуть и сражаться, если придется.       — В каком ты классе? — Аника подхватывает разговор, который начала ее сестра, пытаясь заполнить тишину бессмысленной болтовней.       — В десятом.       — Тебе нравится в школе?       Кит пожимает плечами, и это не брат Широ. Это не яркий, буйный Кит, который одержим Диккенском и нездоровой пищей и обожает Центральный парк. Сердце Широ немного сжимается.       — Извините, мы немного выдохлись после дороги, — говорит Широ, и это правда. Из Нью-Йорка в Вирджинию далеко. — На полпути у нас кончилась музыка, поэтому Кит просто читал «Повесть о двух городах» вслух, пока мой мозг не стал таким же усталым, как я, — в ответ он получает вежливые смешки и немного расслабленные плечи Кита.       — Либо это, либо Шекспир.       — Я понимаю Диккенса не намного больше, чем Барда, малыш.       — Ты умнее, чем думаешь.       — Дело не в уме, а в том, какие глупые акценты ты делаешь. Их невозможно понять.       — В этом и смысл Шекспира! — протестует Кит, в глаза которого возвращается частичка того света. — Читать с выражением!       — Нет, смысл Шекспира в кровавых смертях и пошлых каламбурах.       — Мама делала лучшие в мире акценты, — возражает Кит. — Особенно в комедиях.       — Ты был слишком маленьким для некоторых из них.       — Ну, — Кит пожимает плечами, — я ведь «побочный сын», не так ли? Так что как раз.       — Не цитируй пьесы, теперь я этого не забуду, — Широ театрально стонет, посмеиваясь, и, когда Кит смеется в ответ, они понимают, что все за столом просто неловко смотрят на них.       Широ надеется, что Кит не заметит это, но, конечно, он замечает и снова закрывается в своей раковине.       — Ну, — неуклюже говорит Аника, — кто смотрел вчерашнюю игру?       Они напыщенно рассуждают о футболе оставшуюся часть ужина, и Кит незаметно замолкает.

***

      Широ снова находит отца на заднем дворе. Он не курит, но его лицо окутано белым паром его дыхания. Холодно.       — Привет, папа.       Широганэ кивает ему.       — Она не хотела ничего плохого.       — Я знаю.       — Твой брат. Он похож на твою маму.       — Да.       — Он хороший парень, — неожиданно говорит Широганэ. Широ поворачивается, чтобы посмотреть на него, но его отец не смотрит на него, устремив взгляд на звезды. — Хватит беспокоиться обо мне, Такаши.       — Что?       — У нас с твоей матерью… никогда бы ничего не вышло. Если и существует такая вещь, как «несчастливая звезда», то это мы. Но я любил ее, наверное, слишком сильно. Однако это давно прошло. Мне жаль, если мы сделали тебе больно, но я не жалею о том, кем ты стал, понимаешь? Для меня настоящий подарок быть твоим отцом. Как и для тебя быть братом этого ребенка.       Широ слегка улыбается.       — Папа. Про звезду, это был каламбур?       Широганэ не отвечает, но уголки его губ чуть-чуть приподнимаются.       — Потому что мама была одержима инопланетянами?.. Это был каламбур. Мое мнение о тебе бесповоротно изменилось. Это был каламбур. Это конец мира, которым мы его знали. Мой папа только что пошутил и сказал, что он гордится мной. Это финал трогательной семейной драмеди? Здесь есть камеры, о которых я должен знать?       — Заткнись, малыш, — грубо говорит Широганэ, но он улыбается.

***

      — Твой папа довольно крутой, но можно мы устроим Рождество по-нашему? — спрашивает Кит, зарывшись в куртку и свернувшись на сиденье, когда они едут обратно в город.       — Да, малыш. Мы можем устроить Рождество по-нашему.       — Хорошо. Потому что твоя мачеха говорила о церкви, и там, видимо, есть какие-то правила, но я их не понимаю.       Широ смеется.       — Ты одичавший пустынный ребенок.       — Заткнись.       Да, у них все хорошо.