В начале было слово

      Все началось с того, что когда с полок стали пропадать продукты.       Сначала это не бросалось в глаза, потому что исчезли мелкие бытовые штучки, вроде тех, которыми женщины обычно подкрашивали волосы, или незначительно убавлялся ассортимент косметики, но все списывали на экономическую ситуацию в стране. Говорили, мол, кризис. Кризис — как аргумент на все. Но когда повально начала пропадать еда, это родило панику. Сыр, белый хлеб, красное вино, рис, сахар, а затем и другие продукты подверглись исчезновению с полок. И чем дальше это заходило, тем больше сходили с ума люди.       СМИ молчали.       Власть не шла на диалог с народом ни под каким предлогом. По-прежнему обсуждались новости спорта, прогноз погоды на неделю, заморозки по ночам, новые наряды голливудских звезд, выборы за рубежом, но ни слова в ответ на забастовки и бунты. Еще через неделю к власти на улицах пришла анархия. Люди бежали из городов, предварительно опустошая и без того голые прилавки пострадавших от рук мародеров магазинов.       Так наступил хаос.       Мы стояли на обрыве. Зимний ветер трепал драные, но теплые куртки не по плечу. Все старались носить одежду в экспедиции на несколько размеров больше, потому что под нее можно было поддеть свитер или даже два, чтобы было проще сохранить тепло, если вдруг придется заночевать в Наружности. На эту территорию старались не заходить, поскольку ходили слухи, что именно здесь находился лагерь Первых. Первые будто были всегда, хотя я помнил их кучей мелких шаек. Они называли себя новой верхушкой и требовали от организованных групп полного подчинения. Никто на это не шел, поэтому земля регулярно жадно глотала кровь. Идя по городу, можно было то и дело наблюдать кучу воронья над изуродованными трупами, скинутыми к опустошенным обочинам. Люди больше не ходили по улицам в количестве меньшем, чем десять человек. И хоть город лежал за нашими спинами, припорошенный снежным крошевом, безупречно белый и чистый, ветер приносил вонь разложения и смерти.       В мою ладонь ткнулся холодный влажный нос. Я посмотрел вниз, на старого кобеля немецкой овчарки, и тот вильнул хвостом. Собаки были на вес золота. Не только помощники, но и еда. Если бы Сид не был так стар, то его съели бы на прошлой неделе, но раньше времени разродилось две суки и их помета хватало, чтобы прокормить детей.       — Так что мы ищем? Коцхер сказал? — недовольно проговорила сквозь шарф стоящая чуть позади мрачная фигура.       Она казалась очень объемной, хотя я прекрасно знал, что под кучей одежды скрывается Костлявая Элли. Костлявая — потому что Маша весила дай бог тридцать килограмм, летом на нее было страшно смотреть и все ждали, что скоро она умрет, но никто об этом не говорил. Элли — потому что она вечно искала у окружающих то мозги, то сердце, то храбрость для подобных вылазок, а еще за огромные, голодные до жизни глаза. Я старался не думать о том, сколько ей осталось. Мы все жили одним днем, и кощунственно было бы давать себе надежду на будущее.       — Он сказал, что нужно искать старые аккумуляторы, двигатели, батарейки. Словом, любую технику, — я потрепал пса, лезущего под руку, по холке, смотря на Костлявую Элли и стараясь не обращать внимания на ее острые скулы, обтянутые серой кожей.       — Все еще надеется создать в нашей подземке теплицы? — она хмыкнула, стягивая перчатку и доставая сигарету из кармана, стараясь не рассыпать драгоценный табак. — Удачи ему.       — Есть одних собак нельзя, — отрезала подошедшая сзади в куртке цвета хаки женщина.       Ее имени я не запомнил, потому что она меньше недели назад прибилась к нам, но Коцхер не стал обсуждать доверие к чужаку: приказал принимать и безукоризненно выполять любые поручения. Было известно только что она — бывший военный врач и на сегодня наш капитан.       Все смолчали. Остальные потихоньку подходили к краю обрыва, смотря на невероятных размеров свалку. Всего нас было семнадцать человек и десяток собак. Уже старых, но еще верных своим хозяевам и помнящих былое время. Домашние псы не те, что сейчас. Старые собаки были воспитаны лучше многих людей, а рожденные сейчас использовались как скот.       — Оружие тоже ищите, — чуть мягче добавила капитан и шагнула вперед, за черту склона, утопая в снегу по бедра.       Никто не вздыхал и не ныл, все, как один, пошли за ней, цепляясь за руки. Собаки старались не отставать, но и не обгонять, соблюдая вокруг нас символический круг.       Время замерло.       Здесь, в низине, не было порывов штормового ветра, но зато наше передвижение было слышно по всей округе. Можно было бы счесть, что и мы тогда быстро заметим врага, но это не так. Невозможно играть по своим правилам на чужой территории.       Когда мы оказались внизу, я отчетливо увидел свежие следы на выпавшем за ночь снегу. Много следов. Мы были здесь далеко не одни, но кто действительно тут обитал — загадка. Отчаянно хотелось глупо пошутить про крыс, но что-то подсказывало, что мы все сейчас здесь крысы: ищем, чем поживиться, прячемся по норам, жрем падаль.       Кто-то чихнул.       Не из наших, потому что звук донесся отчетливо спереди, а я шел ровно по следам капитана. Собаки зарычали, поднимая шерсть на загривке. Если бы у меня была шерсть, я бы ее тоже поднял. Задние не понимали, что поисходит, но годы жизни в таких условиях научили людей осторожности, и они тоже замерли, доставая самодельные мачете и расходясь кругом, как мы тренировались и поступали много раз в опасных ситуациях или во время стычек. Те из нас, кто был слабее, шагнули в центр, доставая небольшие блестящие на солнце заточки. Стали слышны шаги. Снег скрипел там, за кучами отходов, сдавливаемый ногами чужаков, и мы не представляли, чего ждать. Кажется, говорили, что у Первых есть винтовки и обрезы. Если так, то нам всем грозила смерть. Нас разнесут без труда на мелкие куски хотя бы ради того, чтобы забрать наши вещи, оружие и грузовик, который стоял сверху и ждал, пока в него закинут железо. Капитан достала пистолет, сняла его с предохранителя и подняла перед собой, удерживая двумя руками, когда звук стал совсем близким.       И тогда из-за горы бытового полуразложившегося хлама, из недр ледяного лабиринта отходов, осторожно высунулась девочка лет пяти-шести от роду. Она вышла вперед, поднимая грязные голые руки, покрасневшие от мороза, и смотря на нас заплаканными глазами. Ее пухлое десткое лицо тоже раскраснелось, она шмыгала носом, но еще удерживалась от того, чтобы откровенно расплакаться. За ней шел щенок. Судя по виду, из кормовых, помесь какой-нибудь ши-тцу с таксой или что-то вроде того. За ней следом в оборванных одеялах, связанных на манер пончо, вышли люди. Выглядели они плачевно: струпья на коже, длинные спутанные волосы и бороды, трясущиеся пальцы. В иные времена так выглядели героинщики, а сейчас — все, кто не успел прибиться к достаточно сильной группе.       — Мы вам поможем, если вы заберете нас отсюда.       Их просьба звучала лаконично и просто. Они — нам, мы — им. Но простые времена закончились.       — Вы можете быть больны и убить всю колонию, — голос капитана резал воздух хлыстом. Никто не взял бы на себя такую ответственность.       — Среди нас три врача и доктор наук в области вирусологии. Мы больны, но не заразны, — проговорил мужчина, выходящий откуда-то сзади, из-за свалок, и остановившийся возле первой девочки, тут же обнявшей его ногу. — Пожалуйста.       Это "пожалуйста" звучало настолько жалко, что нутро зацарапало что-то человеческое. Жажда дома. Желание быть в месте, где можно расслабиться и не бояться, что тебя сожрут одичавшие псы или разберут на части мародеры или каннибалы.       Капитана впечатлило другое.       — Доктор. Кто он? — даже тон ее голоса изменился и, кажется, рука с пистолетом, нацеленным в голову говорившему мужчине, дрогнула.       — Обломов, — это прозвучало с намеком на вызов, но мягко.       С капитаном что-то случилось. Она неловко, но быстро спрятала пистолет в широкий карман, а потом пронеслась по снегу, поднимая белую пыль, чтобы кинуться грязному, уродливому бездомному на шею.       — Матвеев, мерзавец, я тебя искала больше года, — голос капитана дрожал. Я впервые увидел в ней женщину, а не военного врача.       А мужчина неуверенно улыбался, обнимая ее одной рукой, и что-то неслышно отвечал на ухо. Когда она отстранилась, то глаза ее были воспаленные, но лицо посветлело. Она повернулась к группе.       — Они вернутся с нами.       Следующие полчаса отходники, как их прозвал за глаза отряд, дрожащими руками рисовали карту на найденном куске ржавой жести. Кроме них здесь действительно обитали Первые, но те находились не на свалке, а за ней, и выбрали этот день для вылазки в город, оставив только охрану из слишком старых зеков и женщин с детьми. Отходники, как они сами утверждали, были для них чем-то вроде слуг и выполняли приказы за обрывки одежды и остатки еды, а так же предупреждали о появлении кого-то на горизонте, но, поскольку сегодня практически все Первые уехали на вылазку, они решили сначала выяснить, кто мы. А потом Обломов, он же Матвеев Степан Александрович, бывший коллега нашего капитана, узнал эту женщину. Думаю, им всем надоело жить под контролем бывших заключенных, преступников и мародеров, голодать и мерзнуть среди мусора и быть таким же мусором. А уйти в город означало верную смерть.       У нас оставалось примерно шесть часов до заката и пять — до возвращения Первых. Мы разбились на три группы. В каждой по семь наших человек и по два-три мужчины-отходника, а остальных отправили следить за тем, чтобы оставшиеся Первые не заподозрили гостей на своей территории. Все прекрасно понимали, что это — лишние рты и заметно меньший объем металлолома в кузове, но их присутствие лишало нас необходимости опасаться за собственные шкуры, теряя часы на поиски того, что эти люди могли найти за считанные минуты. Одна группа во главе с Матвеевым и капитаном отправилась прямо к базе Первых. Матвеев говорил, что можно обокрасть их продовольственный склад, так как он находился на самом краю их лагеря. Сложность была в том, что их жилые помещения находились прямо около него, но это была возможность неделю есть кашу, нормальную кашу, а не давиться глубинными грибами, плесневелым запаренным овсом и собачатиной, поэтому решено было рискнуть. Вторая группа отправилась с Костлявой Элли за всем, что могло пригодиться в лагере, и оружием, а мне вручили самых крепких мужчин, полудохлого инженера, который лучше всех нас разбирался в железе, и пацана из отходников, заверяя, что "этот шнырь знает свалку лучше всех и осенью собрал генератор, который проработал несколько дней".       Больше не было нужды рыть ногами тропы по сугробам, потому что отходники вели нас своими дорогами. Они давно изучили все здесь, поэтому сразу сообразили, где есть шанс найти все, что нам могло пригодиться. Меня не мучили философские вопросы и нравственные угрызения относительно того, что мы их используем. Сейчас все всех пользовали, и было хорошо, если обоюдно, потому что позволяло вере в остатки человеческого не потухнуть.       Я видел многое. Как обезумевший от голода врач вгрызался в плечо мертворожденного младенца (и его мертворождение вызывало сомнение), как еще теплая кровь текла по подбородку и засаленному халату; как старики умирали от болезней и их, еще живых, скидывали в ямы за лагерями, потому что никто не мог найти в себе силы добить, а помочь — нечем; как дети словили бывшую домашнюю кошку, которая пошла к рукам на кусок вяленого мяса, и они снимали с еще живой, но оглушенной шкуру, споря о том, кому какая часть достанется; как люди просто ломались там, внутри, и тихо уходили назад в город без еды, воды и шансов на выживание.       Это был наш мир.       Не разрушенный ядерным взрывом или войной, но убитый людьми. Я помнил школьных уроки, где нам рассказывали про оккупированные города, про бомбы с надписью "Сахар", взрывающиеся с помощью таймера, про каннибализм во время последней войны и про человеческую жестокость, но долго не мог понять, почему же сейчас потребовалось всего лишь около двух лет, чтобы снести вековые постулаты и социальный строй так быстро.       И я понял.       Исчезла вера.       Во время войны люди верили, что они победят, что небо вновь будет чистым, дом снова будет домом, а враг останется лежать на поле боя.       А у нас не было ничего.       С исчезновением правительства произошел какой-то жесткий программный сбой в матрице социального сознания, некому было объединять людей, и если пытались появляться общественные лидеры, то очень быстро о них ничего не было слышно. До появления Первых было много тех, кто пытался посягать на власть. Первые стали такой масштабной проблемой чуть больше года назад, когда главари более мелких опасных группировок перестали грызть друг другу глотки и решили заняться горлом мирных поселений, обосновавшихся в Наружности. Помнится, самое большое поселение насчитывало тысячу голов, они заняли находящиеся в нескольких километрах от города поселки, достраивали новые дома, ютились поближе друг к другу, что было очень кстати для озверевших от голода и непримиримой грызни главарей Первых: во-первых, добыча вся компактно устроилась, а во-вторых, полыхнуло ярко. Всю ночь огонь грел сырое небо, доносились крики людей, а запах копоти, жженой плоти и зерна горечью осел на небе еще надолго. Кажется, я до сих пор его чувствовал, когда вспоминал нашу вылазку на пепелище. Найти что-то ценное там было уже нельзя: что не унесли мародеры, то забрал огонь. Благодаря дождю не взялся весь лес, и за это нужно было благодарить богов. Коцхер сказал тогда, мрачно сплюнув и тем самым образовав плешь на укрытой пеплом земле, что это наверняка было сделано намеренно самими жителями, потому что никакого другого смысла в этом он не видел. Я был с ним согласен. Только такое событие не походило на случайность. Невозможно спалить целый городок во время ливня. А потом мы нашли обплавленные канистры, банки, кастрюли — словом, все, в чем можно хранить жидкость. Все, в чем можно хранить легко воспламеняющуюся жидкость. Ряды Первых в ту ночь тоже заметно убавились.       "Наверное, — говорил Коцхер, — они были религиозными фанатиками, потому что ни один человек в здравом уме не пойдет на такое. И не станет жить огромной толпой в наше время".       "Нас тоже много, — ответила ему Элли, выглядевшая тогда на порядок лучше нынешнего".       "Нас много, — с горечью сказал Коцхер, потирая короткую бороду и смотря на седой простор, усеянный кривыми черными зубьями обгоревших деревьев и кусков зданий. — Но мы прячемся".       Только зимой Коцхер позволял нам выходить в мир без марлевых повязок, смоченых каким-то раствором. Не знаю, чего он боялся, ведь давно было известно, что никакой инфекции не существовало, однако с лидерами не спорят. Не с такими.       Мороз кусал за пальцы сквозь проплешины на перчатках, но это было настолько привычно, что не доставляло дискомфорта. Кто-то из наших притащил кусок фанеры и на него тут же принялись складывать то, что могло пригодиться старому ученому-инженеру для его работы. Я же искал кусок веревки или шпагата, чтобы нам было удобнее тащить металлолом наверх. Но чем больше я смотрел на свалку, тем лучше понимал, что едва ли здесь осталось достаточно подобного материала, чтобы и перевязать груз, и увезти, а все веревки, которые у нас были, забрала капитан.       Наконец мне повезло, и я увидел примерзший к мусору обрывок каната, какие раньше часто встречались на спортплощадках или в школах. Вытаскивать его было нелегко, высокая башня обледенелых отходов опасно трещала, намереваясь ссыпаться лавиной, но мне удалось выдрать приличный кусок. Не весь, поскольку почерневшие обрывки сгнивших ниток тянулись из-под корпуса пластиковой игрушки застывшими червями, но лезть за остатками было бы самоубийством.       Все переминались с ноги на ногу, ежились будто от холода, но по подозрительным взглядом было ясно: никто не доверяет чужакам. Что до самих отходников, то им было еще более неуютно, однако они дрожали только от холода. Оборванные и грязные, они с энтузиазмом продолжали копаться в горах хлама, царапая до крови пальцы и советуясь с молодым "инженером". Если тот одобрительно кивал, то железяку скидывали на доску в общую кучу, и после каждого удара наши едва уловимо вздрагивали. Металл, пластик, оборванные провода, выдранные из контекста прошлого куски механизмов, вздувшиеся и помятые батарейки, изуродованные запчасти уже непонятно от чего. Коцхер обладал магией собирать что-то из ничего, хотя, я был уверен, куда больше его порадует этот мальчишка и его знания. На время начала катастрофы ему было не больше пяти-шести лет, а значит, он смог освоить все самостоятельно, с помощью, скорее всего, откопанного здесь же учебника и долгих неудач.       С моим появлением все замерли, зависли как виндовс виста, и ждали распоряжений. Слова были не нужны. Я подошел к листу фанеры, принимаясь осматривать край, чтобы придумать, как зацепить канат. У меня оставался крюк без веревки. Если пробить дырку, то можно зацепить канат и медленно тащить хлам в машину.       — Эй, парень, — я поднял взгляд на мальчишку, который стоял ко мне ближе всех. Здешний гений был похож худобой на Элли, слишком угловат даже для подростка, а самой примечательным на его лице был большой орлиный нос. В остальном он был даже обычный: серые глаза, жидкие светлые волосы, сбившиеся в грязные сосульки, тонкие губы.       Возможно, если его откормить, то он станет красивым, но на это понадобилось бы несколько лет, которых, возможно, у него не было.       Он подошел ближе, осторожно ступая, чтобы не насыпать снег в колоши выцветших красных резиновых сапог, и наклонился.       — Че?       Сейчас я заметил, что у него не было как минимум трех передних зубов, а оставшиеся были хоть и ровными, но желто-коричневыми. Не удивительно, учитывая местный рацион, но внутри меня кто-то словно раздавил капсулу с отвращением.       — Есть отвертка или что-то вроде охотничьего ножа? — я не был уверен, что он знает, как выглядит охотничий нож, но отвертку знать должен был.       Мальчишка кивнул и, распахнув подъеденный молью тулуп, начал рыться в самодельных карманах, пока не извлек ржавую, но все еще крепкую отвертку. Оставалось молиться, чтобы доска не треснула, пока я буду пробивать в ней отверстие.       — Вы это видите?       Сначала я не понял, к чему относился возглас. Отвертка вошла в фанеру по рукоять, выламывая приличный кусок еще крепкого дерева, а потом я поднял глаза. На холме, с которого мы спустились, в панике прыгала фигура, размахивая руками. Я узнал Костлявую Элли по одежде. Она привлекала наше внимание, чтобы показать, что необходимо немедленно возвращаться. Немедленно и быстро.       Все занервничали.       — Не бросаем груз, — короткий приказ, который все приняли с немым неодобрением. Узел обнял карабин крепко и надежно, я протянул конец одному из отходников и схватился сам.       Мы двинулись.       Остальные шли впереди, прокладывая дорогу грузу и нам сквозь толщу снега, в угрюмом молчании. Нервы звенели от напряжения. Элли не стала бы устраивать напрасный переполох на вражеской территории. Мне показалось, что мы дошли намного быстрее, чем спускались сюда. Подъем показался мне тяжелым только из-за того, что приходилось следить за тем, чтобы груз не рассыпался по крутому склону.       — Капитан, — Элли вновь закурила.       Я узнал "те самые" сигареты, которые она курила только когда сильно нервничала. Они были самыми крепкими, которые можно было отыскать в ее матрасе.       — Что произошло? — я выпустил канат из застывших пальцев, кивком приказывая своей группе отправляться к машине.       Элли молчала.       Она затянулась глубже, судорожно сжимая сигарету в пальцах, а потом показала куда-то за горизонт, за горы мусора, за режущий глаза снег, за огромный овраг, на противоположном краю которого появилось то, чего раньше не было.       Там появился крест.       Он четко выделялся на белом фоне.       На кресте висел человек. Казалось, я видел каждое пятно крови, капающей с кончика его носа. Невозможно было сказать, кто это, поскольку с распятого сняли одежду и изрезали так, чтобы было понятно издалека: он мертв.       — Его повесили как красный флаг, — тихо проговорила Элли, мрачно сплевывая в снег и кусая губы. — Они не вернутся и надо срочно уходить, пока Первые не собрались и не пришли сюда. У них есть...       — Огнестрел, я помню. Но выстрелов не было. Значит, остальные еще должны быть живы, — я посмотрел назад, судорожно прикидывая, есть ли шанс достать наших людей из этой скверной истории.       Они не стали бы устраивать бойню. По крайней мере, сразу. Это был бы тактически неверный ход. Сначала людей будут пытать, чтобы выяснить, кто мы и сколько нас, где находимся и что можно забрать. То, что Первые это выяснят, только вопрос времени, а мы не бойцы, но простые люди, которые пытаются выжить в непростое время. И у нас было, что отнимать.       — Я не знаю, что делать, Макс, — она слишком тяжело выдохнула, сжимая фильтр сигареты в пальцах так сильно, что уголек выпал, а табак рассыпался по снегу. Руки у нее дрожали.       Я тоже не знал.       — У нас есть время. Надо попробовать достать их до возвращения основной группы. По словам Матвеева, их там немного, — я неосознанно повторил один из любимых жестов Коцхера, потирая подбородок и царапая пальцы о жесткую щетину.       — Это если друг капитана сказал правду, — она произнесла это почти шепотом, одними губами, но слова прозвучали громче крика.       Мои опасения были аналогичными. Паранойя сдавливала череп головной болью. Что, если нас обманули?       Что, если все эти люди просто Троянский конь, способный развалить нас, если окажутся внутри Дома?       — Что сделал бы Коцхер, если бы был здесь?       Я задал простой вопрос. И самый болезненный, потому что никто из нас не смог бы на него ответить. Самое сложное — принимать груз ответственности за общее решение. Индивидуальный выбор — миф. Людям необходимо иметь возможность разорвать на куски того, кто сделает неверный шаг.       Коцхер всегда был нашим лидером, и не было зрелища тяжелее, чем изуродованное виной лицо старика, когда он совершал ошибку. Никто не набрасывался на него, потому что каждый помнил, что именно он создал Дом, правила и нашу какую-никакую жизнь, но самый голодный и злой враг Коцхера был в нем самом.       Также я прекрасно знал, что меня за подобную ошибку раздавят.       Не было времени на раздумья.       Не было права на провал.       Не было возможности избежать последствий.