звёздная пыль на твоих запястьях

i. Тэхён начинает чувствовать это, когда по паспорту ему уже давно за двадцать, у него есть своя небольшая квартира-студия в центре Парижа с однотонными шторами и кроватью, заправленной белоснежной простынью, один мольберт в размере восемьдесят пять на шестьдесят, ящик с масляными, акварельными, акриловыми красками и небольшая коробочка с углём. У него всё стабильно, разложено по полочкам, а в голове и ежедневнике планы расписаны на несколько месяцев вперёд. И это как кость в горле, как забытый пиджак от костюма и потерянная пуговица от рубашки, и первое, что он ощущает — это жуткий дискомфорт в области запястий (их будто сковали железными цепями, которые теперь тянут вниз) и опустошение, застрявшее камнем где-то в грудной клетке. Утром, когда он просыпается, кожа у него воспаленная и красная, будто расцарапанная канцелярским ножом, а над тонкими переплетениями вен он замечает россыпь звёздной пыли и неясное очертание, истекающее лунным светом. У людей звёзды, бесчисленные маяки вселенной, вырисовываются на запястьях, когда родственная душа, предназначенная самой судьбой, целует не того. У Тэхёна она только одна, въевшаяся чернилами, словно покрытая полупрозрачной плёнкой, что ни отодрать, ни стереть. Ким уже тогда готовится умереть на месте, провалиться сквозь землю и послать все к черту. Толстой кисточкой осень мажет по Парижу тускло-жёлтым с примесью яркого-красного, разбавляя горчичным улицы города и вывески кофеен; в клумбах догорают георгины, пионы и астры, наполняя воздух густым, пряным ароматом. Ким упорно делает вид, что ему всё равно. Что это нормально. Что ничего особенного не происходит. Он привычно носит позолоченные часы, купленные в последний день рождения, скрывая своеобразное клеймо под широкой пластиной металла, всё также покупает шоколадное молоко по вечерам, смотрит дорамы в пятницу, которые транслируют по его любимому каналу после восьми, курит с Намджуном на улице, когда на город опускается ночь, а на небе, будто тысячи маленьких светлячков, собираются звезды, и пьёт горький кофе по утрам. Люди умирают из-за десяти звёзд на своих запястьях, теряются в бесконечном море этих белёсых огоньков, разрушающих их души и тела изнутри. Тэхён старается игнорировать этот факт, закрашивая запястье синим, с любопытством водя кисточкой, прорисовывая изгиб локтя, спускаясь ниже уже более тонкой, добавляя точечные штрихи белого. Кожа сильно раздражается от гуаши, стягивается и больше походит на подсушенную пергаментную бумагу, но от этого магия момента не пропадает. Он старательно делает вид, но больше убеждает себя, что ему плевать, однако чувствует, как сердце невольно ускоряется в груди, а по пальцам пробегает нервная дрожь. И это как отсчёт бомбы замедленного действия — страшно, опасно и примерно знаешь, чего ожидать. — Ты раньше часы носил на левой, — начинает Намджун, выкуривая очередную сигарету с противно-приторным вишнёвым запахом. И если бы словами можно было убивать, то Ким только что пустил пулю ему прямо в висок с расстояния вытянутой руки. Тэхён скомкано улыбается, но не говорит ничего. Внутри него одна сплошная зияющая дыра, и Намджун замечает спрятавшуюся усталость в уголках глаз и переливающееся через край странное напряжение, которое легко читается в чуть приподнятых плечах и сгорбленной линии позвоночника. Он видит, как тот теряется, медленно травит самого себя, но ничего не говорит, и вселенная в этот момент совершает кульбит. ii. За окном небо окрашивается в баклажановый, и мелкий, как водяная пыль, дождь монотонно постукивает по стеклу, покрывая поверхность тонкой паутиной капель. Тэхён поудобней усаживается на диване, натягивает тёплый шерстяной плед на плечи и медленно тонет в вечерней тишине. По стенке бокала бордовым пятном не торопливо стекает крупная капля, на экране телевизионного ящика транслируется старая французская версия «Ромео и Джульетты», и почему-то ему не приходит в голову, что их история будет такой же, как у них, у Джека и Розы, чтобы раз и навсегда. — Я не собираюсь из-за тебя умирать, — говорит он, когда неприятный запах плоти и гранатовые капельки крови просачиваются сквозь белую рубаху. На его запястье медленно вырисовывается вторая, совсем маленькая и более аккуратная чем первая. С закругленными краями и мягкими линиями, и она давит изнутри, пульсирует и бьется о тонкие стенки кожи. В какой-то момент каждая кость в его теле соприкасается со звёздами, с этими горячими газовыми сферами, пронизывает тело тупой болью и выбивает последний кислород из лёгких. На часах около десяти вечера. Город постепенно погружается в сон, а Тэхён мёрзнет чуть сильнее. iii. Ким выдыхает и задыхается, когда через неделю появляется третья, и собственные мысли рвано режут по нервам, въедаются и разъедают, как кислота, черепную коробку. У него кисточка выскальзывает из рук, бьётся о палитру, окропляя полосатую ткань рубашки в ярко-голубой. Тэхёну тошно, живот стягивает в тугой узел, и сейчас кожа, кажется, трещит по швам, руки саднит до горящих комет перед глазами. Он впервые рвет на себе одежду и покидает квартиру с истерическим криком, разрывает глотку, когда ядовитая злость начинает течь по телу вместе с кровью, кричит в небо, копирующее полотно Ван Гога в самом жутком виде. Во рту отвратительная горечь, и звёзды разливаются на его запястьях, блестят и кровоточат изливающейся галактикой. Киму хочется сделать уже хоть что-нибудь. Он разбивает свою старую копилку, в которой собирал на новенький набор пастели, чтобы купить себе пачку нормальных сигарет и отправиться на центральную площадь. Сегодня он по-стандартному несчастный, треснутый и окончательно разбитый. Тэхён стискивает шелестящую плёнку и достаёт сигарету зубами, зажимая её между губ и проходясь языком по фильтру. Огонёк слабого пламени облизывает кончик, и Ким закуривает. Осенние листья танцуют, поднимаемые холодными порывами воздуха, и Тэхён сильнее кутается в тонкое кашемировое пальто, натягивает французский тёмно-синий берет до самых кончиков покрасневших ушей и плотнее стягивает клетчатый шарф, будто удавку, на тонкой шее. Тэхён выдыхает, и сизый дым клубится в воздухе. Зажимает щеку с внутренней стороны, чувствуя, как металлический привкус оседает на кончике языка, и тушит приторно-мятную палочку о воспалённую кожу, надеется, что второй душе так же больно, ведь его уже давно разорвана в клочья. Ветер сметает всё на своём пути: обрывки газет, выцветшие пятна листьев — и оставляет лишь пустоту и бесконечную череду ярких зонтиков на фоне постепенно гаснущего в ночи Парижа. Весь мир становится похожим на одно большое болото, трясину, где каждый забредший — мертвец. iv. На его руке вспыхивает очередная, пятая, сразу на следующий день после четвертой, а его сердце наполняется болезненной ненавистью, как воздушный шар, который вот-вот лопнет. Это оказывается куда страшнее, чем он себе представлял. Своё одиночество Тэхён ощущает отчётливо. Оно дышит в шею, мягко проводит по плечам, чуть сжимая, до появления первых полулунок под ключицами. Сегодня он пьёт горький кофе без сахара с лёгкой молочной плёнкой поверх тёмной жижи, на столе стоит пара горячих круассанов, забивающих ноздри сладко пахнущей шоколадной начинкой, и едва подрагивающие занавески на небольших окнах нарушают привычное спокойствие. Тэхён ведёт карандашом по бумаге в блокноте, пока в кафе музыка лениво сходит на нет, и на низких потолках зажигаются ослепительно белые лампочки, раздражающие чувствительную сетчатку глаз. Ким очерчивает профиль, прорисовывает губы, окольцовывает чужую шею тёмным воротом водолазки, закрашивая, надавливая стержнем до угольного оттенка. На ребре ладони кожа окрашивается в аспидный, целый спектр серых оттенков на костяшках и тонкая полоска осевшей на губах пенки. Фантомная боль растекается по всему телу. Он дёргает кистью, и лицо пересекает кривая полукруглая линия. От одного взгляда на смутно знакомый профиль внутренности рвутся, готовые вывернуться наружу, словно подбитый воробей, застрявший в клетке и желающий выбраться. Вселенная рвётся на части; перед глазами всё становится непроглядно синим. v. Он сдыхает во всех смыслах этого слова, ведь на шестую Тэхён чувствует, как сердце теряет привычный ритм, начиная биться реже. Глубокий шрам, звезда, ноет и болит, кажется, затрагивает сами кости, и его изнутри всем этим подмывает. Боль бьётся штормовыми волнами о черепную коробку, а он ощущает себя слишком разбитым, будто упавшая на пол фарфоровая чашка из маминого набора. Ким крутится в кровати, и простыни, некогда белоснежные, теперь по-серому выстиранные, стягивают тело. Его сон нервный, беспокойный, больше напоминает полудрему, и на утро он по-обычному совсем не чувствует себя отдохнувшим. Тэхён зачёсывает челку назад, снова откидываясь на подушку, комкая грубую ткань в крючках пальцев. На щеках недавно высохшие слезы стягивают кожу, Ким еле сдирает себя с кровати, поднимается на ватных ногах, кутаясь в пуховое одеяло. Он заливает холст чёрной гуашью, беспорядочно водит кисточкой, накладывая слой за слоем. Его злость обволакивает тело, сочится вместе с мраком, отражается в алеющих лопнувших капиллярах и рваных разрезах поперёк вен. Под аккуратные ногти забивается краска, и во рту разливается привкус ржавчины из-за прокушенного языка. Ему хочется плакать от режущей, колющей, тупой боли. Он пачкает одежду, ладони, запястья, мольберт; тёмная неровная линия очерчивает его скулы. За окном солнце медленно поднимается из-за горизонта, окрашивая небосвод в серо-голубой с примесью молочного, прорезающегося желтого — грязные краски. И его маленькая галактика, ограниченная стенами, медленно погибает, как цветок без лучей. Дикое чувство. Этот вой чувствуется каждой клеткой тела. По коже пробегает табун мурашек, дышать на секунду становится тяжело, словно невидимый груз в один момент рушится на его плечи, придавливая к земле. Перед глазами полупрозрачная дымка, а мозг отчаянно пытается осознать всё происходящее. Его будто мелкими разрядами тока по всему телу бьёт. Секунды падают в бесконечность. Кажется, стрелка часов перестает двигаться, а занавески больше не трогает сквозняк, проскальзывающий через форточку. Мальчик с непослушными волосами, которые постоянно лезут в рот и глаза, щекочут крылья носа, останавливается, оседая на пол и прислоняясь лбом к просыревшей от влаги деревянную поверхность. На ней золотые полоски солнца, тонкий слой пыли и упавшая кисть. Тэхён кусает опухшие губы и глушит полувсхлип в укусе собственной ладони до крови. Он, вообще-то, слёзы терпеть не может, но сдерживаться уже не может. Отопление ещё не включили, а его смерть оказывается как-никогда близко. vi. Он, кажется, практически приходит в норму. Старается успокоиться, ведь его конец уже неизбежен. Ведь действительно всё понимает. Боль уходит, приходит ясность рассудка. Стрелки настенных часов перешагивают отметку четырёх вечера, и на седьмую звезду Тэхён практически никак не реагирует, не задыхается, а лишь нервно сглатывает, жмурясь, глубоко вдыхая, перегоняя кислород через легкие. У него в наушниках играет кавер sweater weather, и он курит, пускает струю дыма, облокачиваясь на край балкона-решетки, и останавливается лишь тогда, когда сигареты в пачке заканчиваются. Но всё в порядке, всё в полном порядке, только солнце на небе заплывает густой тучей. Тэхён будущее не представляет себе вообще, потому что однажды всё сойдет на нет, произойдет в один момент, и Ким даже не заметит. Это подобие хронической болезни, которая не лечится лекарствами, антидепрессантами или другими людьми, только одним единственным, главным убийцей и незаменимым спасителем. Намджун звонит ему в среду, и они встречаются в центре, идут меж многочисленных переплетений улиц, сливаясь с безликими прохожими. Лужи под подошвой хлюпают, ядовито-концентрированный запах бензина, пепла сигарет и дорогого парфюма проникает в легкие. Тэхён крепче сжимает в своих руках стаканчик с крепким зелёным чаем, и под пальцами разливается тепло. — Тэхён, как давно? — Я не помню. Недели три, может больше, — Пожимает плечами как-то равнодушно-буднично, опускает взгляд на уродливую тёмно-бордовую кляксу с растёкшимся кленовым листом. — Я не запомнил. Натягивать улыбку становится всё сложнее, но она всё ещё выглядит по-настоящему искренней, и Ким делает глоток, чувствуя, как горло постепенно охватывает приятный жар. Между ними повисает концентрированное молчание. Намджун сводит брови, недоверчиво закусывает губу, идя следом. — Может, всё обойдётся? — Не похоже. — Мне так жаль, — говорит он. — Правда. — Мне тоже. И уходит, не оставляя ни единой возможности на спасение. За их долгое знакомство Тэхён покидает его уже второй раз, только на этот он не оборачивается, снова посылает всех к чёрту, потому что иначе не умеет. vii. Шоколадные сумерки накрывают город тонким слоем, и Тэхён торопливо перебирает ногами, чтобы скрыться от морозного воздуха, который ловко пробирается сквозь одежду, оглаживая кожу ледяными щупальцами. Листья, сменившие свой цвет на жженую умбру, оседают тонким хрустящим слоем на асфальте, на ярких вывесках и прилавках магазинов, а от недавно прошедшего дождя тёмную землю затягивает паутиной лёд. У него на запястье жжётся девятая, чернеющая и горящая, вырванная из ночного неба, и это, кажется, практически конец, ядовитая усмешка судьбы и конечная станция. И Тэхёну почти смешно от собственной никчёмности. Он добирается до галереи — высокого здания с высеченными на нём женскими масками и птицами, резными маленькими окнами и сияющими в них хрустальными люстрами — с привычным опозданием на добрые пятнадцать минут. В помещении классическая мелодия разливается по коридорам, но Тэхён упорно продолжает шагать вперёд, не ускоряясь и шаркая ботинками по полу. Светло-бежевый цвет стен, скрипящий под туфлями пол и не отличимые друг от друга, будто копии, белые широкие двери, распахивающиеся одна за другой, а прямо на выходе с лестницы Чимин едва заметно улыбается как подобает в высшем обществе, приветливо поднимает уголки губ, кивает головой, чуть наклоняя её набок, присматриваясь. Словно как раньше. Но как раньше не будет уже никогда. — Пунктуальность — явно не твоя сильная сторона, — не спрашивает, утверждает, а Тэхён улыбается привычно прямоугольной улыбкой, развязывая шарф на шее. Это чуть ли не первые слова, сказанные ими друг другу вживую за последний месяц. Они повисают в воздухе, а официанты лавируют между замершими фигурами с бокалами игристого шампанского в высоких блестящих бокалах со стандартной полуулыбкой-полунасмешкой на лицах. — Покажешь? — Конечно. В переплётах лабиринтов и белоснежных залах на стенах висят картины: от модернизма до самого классицизма, с пейзажами и бушующими океанами на полотнах до изуродованных многообразием красок лиц, обнаженных фигур и круглых пятен в самом центре. Они застывают практически в самом центре, у колонны с парой маленьких картин, и когда Тэхён переводит взгляд на прямоугольное изображение, он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Под рёбра будто вонзается тысяча иголок, и он нервно облизывает пересохшие губы и почти неслышно шепчет: — Красиво. Перед ним на угольно-чёрном небе тысяча усеянных звёзд и осколки Луны, целая Галактика, словно конфетти, скользят по полотну, поблёскивают и сверкают в приглушенном свете. Ощущение, будто он тонет в этом непроглядном неизведанном мраке, и никого нет рядом, чтобы спасти. Его окутывает с головой полупрозрачной вуалью. — Когда-нибудь и твои картины будут здесь, — начинает Пак, выдерживая многозначительную паузу. — Несбыточная мечта, — говорит и всё ещё смотрит. У него перед глазами расплываются нефтяные чёрные пятна. Звездная пыль под часами немного зудит и колется, и симфония в колонках звучит шёпотом. — Почему же? — Не думаю, что доживу, — сиплым шепотом отвечает он, думает всего несколько секунд, а Чимин смеется, улыбается так, словно знает, делая глоток шампанского, говорит: — Развлекайся. Он остаётся один в толпе незнакомцев, теряется среди однотонно чёрных костюмов и качает головой, потому что это так не работает. Тэхён беспомощно оглядывается по сторонам, но никто его словно не замечает, и ему отчаянно хочется сбежать от десятков незнакомых людей. Ким бредёт меж стеллажей, огибает зал повторно, неизменно чувствует себя чужим. Это чувство не отпускает, оседает где-то глубоко внутри неподъемным якорем, и он ничего не может с этим сделать. Тэхён скользит взглядом по картинам, цепляется за выполненные в импрессионизме и за высокую фигуру, стоящую чуть дальше. Ким хмурится, втягивая воздух шумно, а сердце пропускает удар. Звёзды на его запястьях горят и разбиваются, и чужие голоса звучат ураганом в голове. И это как самая настоящая пощечина. Мысль-клещ едва ощутимо кусает кожу, приводит в чувства, будто по щелчку. Взять себя в руки получается, но с трудом, он зависает на долгие четыре минуты, отсчитывая до пятидесяти и обратно. Безымянный двигается лениво в желтом свете маленьких лампочек. На нём шёлковая чёрная рубашка, заправленная в классические штаны того же тона, и оксфорды, поблёскивающие от чистоты. Он чуть наклоняет голову, смотрит изучающе, скользя по очередному шедевру, а Тэхён только выдыхает, встречаясь с парой тёмных маслянистых глаз, смотрит на него тяжело и надрывно, будто готовый разрыдаться в следующий момент. И всё вокруг замирает, ставится на паузу. Между рёбрами вспыхивает горящая комета; на его шее будто ослабляется невидимый жгут. Он зажмуривается, отсчитывая секунды, потому что, когда родственная душа делает шаг на встречу, внимательно смотря из-под густой смоляной челки, на дне его глаз пляшут черти. Тэхёну хочется ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть, крепко зажать ладонями уши. По пальцам до самых кончиков словно электрический разряд пробегает. Ему критически не хватает воздуха, лёгкие забиваются запахом дорого французского парфюма, масляных красок и золотящимся в бокалах шампанским. В трясущихся руках разряжается телефон, а у Кима в глазах — осколках битого стекла — бесконечная тоска и глубокая печаль. Между ними проклятая вечность вместо пары метров, а невидимые цепи натягиваются до металлического скрежета, и от этого одновременно и сладко, и больно. Внутри сердце пульсирует комом, Тэхён громко шмыгает носом, разворачиваясь, подрывается с места, расталкивая всех на своем пути. Обернуться нет никаких сил. Он упорно отказывается верить в происходящее, жмурится, ладонью трёт лицо, а что-то внутри замирает подстреленной птицей и непременно летит вниз. Под веками растекается звёздная ночь, и первые капли дождя путаются в ресницах. Тэхён откидывает голову чуть назад, вдыхая кислород и выталкивая углекислый газ. В сегодняшнем вечере он оказывается мёртв. Сердце кровоточит открытыми ранами. Дома он захлёбывается слезами, в сотый раз повторяет, что больше так не может и не хочет, что на самом деле ему очень, очень больно, пусть и никогда в жизни этого не признает. Его трясет от всего произошедшего, он душит сам себя голыми руками, перекрывает доступ к жизненно необходимому кислороду. Мир становится таким замыленным, едва различимым, а перед ним поселяется образ мальчишки с вороньими глазами-бусинками и кривой улыбкой-оскалом. Короткий сон нервный, беспокойный и больше напоминает полудрему — на утро он совсем не чувствует себя отдохнувшим. Одиночество скребет под ребрами диким зверем, и Тэхён прикрывает глаза, сидя на подоконнике с ноутбуком на коленях. Безмолвные огни фонарей вдали больше походят на светлячков в кромешной тьме и один за другим гаснут, когда небосвод окрашивается в предрассветный кремово-оранжевый. И его тело, кожа на запястьях, горит в этом огне. viii. Ему откровенно хочется плюнуть на всё это дерьмо, поэтому на следующей неделе он покупает пластырь от курения, выбрасывает забрызганную краской хлопковую рубашку, пропитавшуюся запахом хвои, лаванды и ромашек от кондиционера, по-новому раскладывает многочисленные склянки и баночки, тюбики с красками и бутылочки растворителей, устанавливает мольберт возле окна, стирает шторы до идеальной белизны, и десятая звезда все так и не вылазит у него на коже. Тянуть настоящее по-прежнему получается с непосильным трудом. Солнце прорезается сквозь альбомный лист горизонта, и небо тонет в нежно-розовых оттенках с кривыми разводами-облаками, плывущих поперёк. Тэхён садится на пол, откидывает голову, прижимаясь затылком к стене, смотрит на перекошенную копию картины «последний день Помпеи», на засохшие лепестки роз, плавающие в вазе, и закрывает глаза. Кажется, это финиш, конец трассы, и в этой гонке он далеко не победитель, его медленно и мучительно убивают разочарованные тренеры. Внутри все переворачивается, а безбожный холод добирается до сердца. Тэхён устаёт кутаться в теплые вещи, стараясь побороть насквозь пронизывающих холод, но именно он пробирает до самой кожи, находясь гораздо глубже, внутри. Обогреватели не спасают, третий слой одеял — тем более, потому что чувствовать уже нечем. Он ощущает лишь пустоту, медленно заполняющуюся горячим шоколадом, который он пьёт в одиночестве, сидя на кухне, когда за окном ночь и россыпь звёзд-веснушек на гладком атласе неба. Почти такая же, как у него на запястье. Тэхён натягивает растянутый песочный свитер, штаны в тонкую тёмную клетку, посильнее затягивая их ремнём. На календаре конец тоскливого октября и начало безликого ноября, столбик термометра опускается ниже до минусовой отметки, у Кима в ящике новая банка кофе, как надежда на продолжение жизни, и молочный шоколад с фундуком, от которого на утро появится сыпь, но это как средство ощущать себя живым. Тэхён кутается в пальто, прямое и без молний, по-классически на пуговицах, перевязывает шею шарфом в коричнево-чёрной расцветке из мериносовой шерсти, надевает классические ботинки, затёртые и поношенные, с различимыми царапинами на носках. Он выходит ближе к вечеру, когда город вспыхивает чередой сияющих многоэтажек. По артериям улиц торопливо передвигаются люди, расползаются паразитами, шагают вдоль бесконечной череды однотипных переплётов. На наручных часах стрелка подбирается к восьми; где-то плачет ребенок, где-то лает собака, и Ким продолжает движение, сливаясь с сотней безликих прохожих, которых поглотил поспешный субботний Париж. Сумерки вступают в город лениво и мягко, и картинка теряет былую яркость, понижается контрастность, а Тэхён не спешит встречать их, провожая взглядом опавшие на дороге листья. Ким идёт к выключенному фонтану, в котором на дне искрятся опавшие листья деревьев, присаживается на уже знакомую лавочку. Ветер щиплет кожу, в воздухе запах сырости; почти закатившееся за горизонт солнце, подобно перегорающей лампочке, иногда согревает, освещая потемневшую площадь тусклым оранжевым светом. В небе, как в море, бушующая буря и гонимые облака, Тэхён закуривает, выдыхает дым рассеивающийся пеленой над лицом. От дряной привычки избавиться, оказывается, гораздо сложнее, чем он себе предполагал. — Любишь осень? — он почему-то сразу узнаёт голос, хотя слышит его впервые в жизни. — Даже не скажешь ничего? Тэхён моргает несколько раз, шумно выдыхая. Он поворачивает голову и сталкивается с прямым взглядом; глаза у безымянного — две бездонные кротовые дыры — сделаешь шаг и ты пропадёшь; Ким думает, что, возможно, он тоже уже срывается вниз. Падает и не может достигнуть дна. И сейчас Тэхён ненавидит себя больше чем когда-либо, потому что он не дышит, но по-прежнему живет. В какой-то момент незнакомец едва заметно улыбается, смотрит с тихой грустью в глазах, а у Тэхена не хватает смелости улыбнуться в ответ. Его глушат собственные мысли. Вечность закручивается в спираль и едва подрагивает. Он проглатывает образовавшийся в горле комок и выдавливает из себя после секундной заминки: — Нет, никто не любит. Ким смотрит на него, разглядывает до мельчайших подробностей, пытается наполниться им до самых краёв. Его родственная душа одета с иголочки: облачёна в чёрную кожанку, под которой безмерный тёмно-синий свитер с высоким горлом; на нем огромный шарф с дорогим ярлычком сбоку, под ботинками — носки в шотландскую клетку, на переносице — очки в тоненькой позолоченной оправе. Череда эмоций обрушивается наводнением, затопляя внутренний мир, сметая многоэтажки одну за другой. Незнакомец (читать: человек, разбивший его) поглядывает из-под стёклышек, сканирует с таким любопытством, словно перед ним оказался редкий артефакт, и протягивает ладонь для рукопожатия. — Чон Чонгук, — произносит, едва ощутимо сжимает костяшки, массирует подушечками тёплых пальцев, заставляя мурашки рассыпаться по коже, и внутри Тэхёна будто бы в тисках всё сжимается. Он понимает: всё плохо, всё просто летит в чёртову бездонную дыру. Не так должно быть, совсем не так. — Ким Тэхён, — шепчет он одними губами, заминается, молчит, делает вид, что ему ни капельки не больно. От собственной беспомощности Тэхён хочет разрушить себя от самого основания. У него взгляд туманный, будто бы до сих пор до конца не осознает то, что происходит, и поэтому просто смотрит, смотрит неотрывно, а сердце бьётся так, что крошит изнутри грудную клетку, и он говорит: — Ты меня чуть не убил. Толстая цепь натягивается между ними, окончательно сажая на поводок обоих, сдавливает и ломает шейные позвонки. В голове оглушающие взрывы гремят один за другим, а Тэхён смотрит и не понимает, зачем это всё. Сигарета падает на землю, крошится пеплом, рвётся под порывами воздуха. — Прости. Он кивает, но принимать не собирается. Именно сейчас не может позволить Чонгуку забрать свою боль. Ким не может на него даже такого смотреть. Не может и не хочет. Лучше сброситься с многоэтажки или попасть под колёса грузовика, лишь бы не видеть эту мерзкую, липкую вину на дне зрачков напротив. Тэхён делает музыку в наушниках на несколько делений громче, почти до максимума, но это не спасает, отворачивается, смотря, как колёса машин разбиваются об образовавшиеся на дороге лужи. Чонгук ничего не говорит и ничего не спрашивает, лишь приоткрывает рот, хватая воздух, словно боится задохнуться, и Тэхёну хочется впечатать его в ближайшую стену и бить, разбивая костяшки, собственными руками свернуть шею, лишь бы тот почувствовал то, что сейчас чувствует он. — Ты мне противен, — выплёвывает слова ядом, забираясь пальцами в карамель собственных волос. Голос звенит напряженностью и переливами злости. — Я знаю, — сдавленно хрипит, говорит, как ребёнок. Губы Тэхёна трогает вымученная усмешка, он положительно качает головой и про себя повторяет «я знаю». ix. Чашка в его руках вдруг становится невыносимо холодной, и он чувствует это не столько физически, сколько морально. Дома он бьет посуду на кухне, ведь больше не может терпеть. Оставленный некогда кофе жижей растекается по светлому полу, проникает в пушистый бежевый ковёр. Он перевязывает кривые раны на ладонях и совсем не смотрит на разорванные звёздами запястья; у самого на глазах предательски выступают слёзы, а по венам течёт ночное небо. Прохладный пол холодит голые ступни; Тэхён добирается до кровати, глотает обезболивающее, которое отдаёт вкусом пластика на языке, и хочет уснуть на ближайшую вечность. Дыхание хриплое и совсем немного рваное, грудная клетка тяжело поднимается, рёбра ноют, а он устаёт. У него сколоченный годами лёд ломается внутри, потому что Чонгук на ментальном уровне разбивает его, убивает, топчет до первой грязи своими начищенными туфлями с небольшим каблуком и фирменной гравировкой на мягкой коже. Воспоминания нахлынывают потоком, и в них ему хочется утонуть, задохнуться, лишь бы исчезли. Сотня маленьких дождевых капель по ту сторону окна медленно стекают вниз, дождь барабанит по крыше и черепной коробке, полной мыслей и самобичевания. Форточка приоткрыта, на подоконнике едва ли живой фикус, на столе остывший кофе, который он так и не допил утром. Тэхён лениво разлепляет глаза, когда на наручных часах уже около девяти, взглядом цепляется за белоснежный потолок с наклеенными звёздами, вырезанными из фольги, и несколько раз моргает в попытке вернуть взгляду стандартную ясность. В голове проносятся разные мысли, на часах стрелка давно переваливает за шесть вечера, а в наушниках играет что-то из the beatles. Небо за окном по-прежнему грязное, пасмурное, будто залитое расплавленным алюминием. Тэхён чуть сжимает простыни, по-стерильному чистые и белые. Холодные, такие же, как и собственные пальцы, колени, острые локти и живот. И ему так отчаянно хочется коснуться кого-нибудь и почувствовать тепло. x. У Чонгука уставшие глаза, сохранившие поэзию, крепко поджатые губы и расписанные гелеевой чёрной ручкой ладони, которые он крепко прижимает друг к другу. Чон, кажется, перестаёт дышать, откидывается на прохладную спинку лавочки. Серый океан глубокой осени затапливает Париж; люди торопливо шагают мимо, держа в руках яркие ножки зонтов, и он глубоко втягивает влажный воздух, наверное, впервые ощущая что-то кроме напускного счастья. Ведёт плечами, косясь на застывшего чуть поодаль Тэхёна. У того намокший блокнот, сточенный карандаш, ветер, гуляющий в волосах, и полупустая пачка дешёвых сигарет, купленных в переходе метро. — Мы с тобой родственные, — говорит он в очередной раз. И его слова потрескивают в горящих фонарях, отливая редкими искрами в кромешной темноте, отдают приятной мягкостью мятных сигарет, вызывая тошнотворное головокружение. У Тэхёна скулы сводит от ярости, бушующей в груди непоколебимым ураганом, пальцы же сами сжимаются в кулаки, и он ощущает себя загнанным в клетку зверем. — Почему ты раньше об этом не вспомнил? — спрашивает так, будто знает ответ. Чон строго поджимает губы, когда Тэхён снова закуривает, выпускает струящийся дым, наблюдая, как тот спрессовывается в воздухе, медленно тлея. Напряжение удерживает его позвоночник от разлома. Они редко разговаривают, и тишина между ними наполнена выдержкой и странной отстраненностью, подобной огромной ледяной стене. От этого голова невольно идет кругом. — Курение убивает, — продолжает, а в горле начинает нещадно першить. — Ты меня тоже, — голос срывается на хрип, разрезает тишину, как ножницы бумагу. Однобокая усмешка искажает лицо Тэхёна. Он давит на больное, отчего у самого всё скручивается в тугой узел. Чонгук оборачивается, смотрит, не отрываясь, не мимо, не сквозь, а прямо в душу, и на донышке его глаз расплывается топлёный шоколад, в котором они одинаково медленно тонут. Внутри что-то слегка побаливает. У него осторожные движения лани, которая вдруг решает подкрасться к хищнику, поэтому Ким чуть отодвигается. У них на двоих призрачная идиллия, построенная на хрупком «как дела?»/«я в норме», складывается, как карточный домик. Они не так близки, чтобы обсуждать что-нибудь другое. Молчат, и это совсем не убивает, а больше походит на закоренелую привычку — ощущать себя рядом с ним становится жизненно необходимо, и это чувство просыпается совсем неожиданно, с неприятно растекающимся кипятком в грудной клетке. Всё оказывается настолько привычным и правильным, что, кажется, плечи больше не сдавливает липкое ощущение неловкости. Тэхён, пусть и держится в стороне, но в то же время повисает на страховочных тросах, что не дают утонуть в пучине бессмыслицы и розовой глазури. Однако с его губ всё-таки срывается насмешливое: — Тебе стоило закончить начатое. — Я не думал, что у меня есть родственная душа, — негромко произносит он, почти шепчет. — Ложь, — в ответ выдыхает, переводит взгляд на ботинки, утонувшие в слякоти, и пытается заставить себя смотреть в темноту; затягивается до болезненного спазма внутри. — Я чувствовал. С самого начала. — Но не я, — едва различимо говорит Чонгук; голос надрывистый, сиплый, раздробленный в песчаную крошку. Но Тэхён всё равно слышит, безразлично жмёт плечами и впервые поднимает взгляд, но не произносит ни слова, идёт ко дну, так и не выбравшись на поверхность. Чонгук больше походит на брошенную собаку, наверное, так же, как и он; оба, покинутые друг другом, думает Ким. Его ресницы мелко подрагивают, когда он практически выплёвывает: — Тогда мне тебя жаль. И Тэхён соврёт, если скажет, что от собственных слов у него внутри ничего не обрывается — обрывается, подрагивает, падает и разбивается, и собственное сердце пропускает удар. xi. Им лучше не пересекаться, но видятся снова и снова. Это настолько циркулярно, что они гниют и страдают снова и снова, разделяя одну червоточину на двоих. Они встречаются в начале недели, когда зима делает свои первые неловкие шаги, как новорожденный, а с неба срываются колючие снежинки вперемешку с накапывающим дождём. Чонгук сидит на бордюре возле какого-то второсортного кафе, а капли уродливыми шрамами разрезают покрасневшее лицо. Сейчас Чон — одна сплошная гематома, в нём на пятьдесят процентов трупа и столько же живого, и это страшно до невозможности; он весь ёжится, прижимает руки к себе, промозгло ведёт плечами, кажется, совсем не дышит. Взгляд у него острый и холодный, волосы липнут ко лбу, руки немного подрагивают и на щеке запёкшийся слой крови, а у Тэхёна в горле пересыхает, и в голове навязчиво крутится, многократно повторяясь, одна и та же мысль, превращаясь в овсяное месиво. Ему плевать; должно быть плевать. Он долго молчит, будто бы намеренно не поворачиваясь в его сторону, застывает. Тэхёну как никогда хочется вырубиться, напиться или пустить пулю себе в череп, чтобы не думать, не разбирать этот проклятый мир по деталям. Он крепко зажмуривается до появления черных точек перед глазами и прикусывает язык. Это невыносимо, просто невыносимо, и Ким совсем не знает, как запустить обратный процесс: хочет выбросить из мыслей, вырезать эти звезды на запястьях, прогнать и его, как люди прогоняют дворовых котов, и так, чтобы навсегда. — Сегодня ты выглядишь просто паршиво, — слова вылетают быстрее, чем он успевает подумать, и сразу жалеет, что открыл рот. Сегодня Чонгук измученный и потерянный, его хочется на психологическом уровне обнять, замотать в плед и читать глупые детские сказки, как маленькому ребёнку, потому что сейчас он выглядит именно так. Тэхён цепляется за отпечатки на его шее чужих пальцев, собирает всё произошедшее по пазлам, и бабочки в животе деградируют в кокон; страшно становится до скрежета зубов и трясущихся колен. У него в мозгах шум, который он отчаянно пытается подавить, но лишь вытягивает руку, крепко держа ножку зонта, укрывая того от солоноватых слёз всевышнего, и в этом океане дождя они, действительно, два утопающих. У Чонгука язык прирастает к нёбу, он запрокидывает голову назад, и мир кружится перед его глазами. Смотрит так неизбежно покорно, ресницы едва заметно подрагивают, а Тэхён в ответ чуть сильнее сжимает длинными пальцами ножку спасательного небольшого навеса. Пауза висит долго и напряженно, и он собственноручно забивает гвозди в крышку своего же гроба. — Поднимайся, — вдруг говорит Тэхён. — Поднимайся, пожалуйста. И протягивает вторую руку, а Чонгук тянет её в ответ, воздух неравномерно глотает. Так не красиво, но до боли синхронно, по-особенному завораживающие; прикосновение, доводящее до истерики. Он едва слышно шепчет глухое «спасибо», поднимаясь с земли, а у Кима от этого голоса все переворачивается внутри. Чонгук не спрашивает, куда, зачем, просто идёт следом, как слепой за поводырём. Тэхён не оборачивается, лишь отчетливо слышит хлюпанье луж и тяжелое, сбитое дыхание позади. В его памяти навсегда отпечатываются эти багряные пятна крови на белой толстовке, выглядывающей из-под расстёгнутой куртки, и он часто моргает, когда чувствует, что еще немного, и на глазах появится влага. Занавес опускается, они оба находятся у этой противоречивой грани — смерти и спасения, переломанные жизнью и выброшенные на обочину, вместе непременно задыхаются в звёздном небе, в этом неправильном месте, в неправильное время, но по-верному с нужным человеком. Он плохо соображает, почему всё так выходит, сам не знает, какого чёрта тащит его домой, где на холодильнике старые наклейки с людьми-икс, цветные карандаши разбросаны по полу и на потолке на тонких нитях повисает стая бумажных журавлей. У Бога биполярка, у Тэхёна, кажется, тоже. Патологическая зависимость на грани инстинктов. Во рту одна лишь горечь от того, что позволили дойти друг другу до этой стадии. Ким стягивает с него одежду — промокшую и пропитавшуюся металлическим запахом — убирает прямиком в грязное бельё, усаживает того в ванную, и Чонгук крепко зажмуривается, слышит, как поворачивается кран, но все равно держит глаза закрытыми, даже когда тёплая вода касается его тела. Тэхён садится перед ним на корточки, а у того синяки на рёбрах и переплетения желтеющих пятен чуть ниже, и, кажется, Ким физически чувствует, как у того челюсть крепко сжимается, но ничего не говорит. Мокрые волосы, белая в свете молочно-бледная кожа, костяшки, сбитые до мяса, и окровавленные запястья, покрытые кривыми надрезами и вырезанными ножом звёздами. Взгляд скользит дальше не сразу. Панический страх за чужую жизнь, ненормальный, животный, и весь мир будто из-под ног вырывают. Он шумно сглатывает, выдавливает ежевичный гель для душа на пышную ярко-желтую мочалку, ведёт ею вниз по чужой спине, очерчивая выпирающие позвонки густой пеной. Чонгук подтягивает колени к себе, кладёт на них подбородок, мягко скользит подушечкой пальца по кромке ванной, внимательно наблюдая за лопающимися пузырями и за растекающимися кровавыми лилиями в воде. Тэхёна оглушает крик, только безмолвный, отчаянный. Картина перед ним плотно в сознание въедается, просачивается даже в самые потаённые уголки, и остается вместе с ним на всю жизнь. Он смотрит, смотрит, взгляд не может отвести. — Я пытался почувствовать то, что ощущал ты, — а у Кима по ощущениям в горле раскрошенное стекло; он не умеет успокаивать людей, говорить важных слов и длинных речей, но язвить, издеваться, плеваться в желчью — да, и теперь мерзкий привкус крови заполняет рот, и Тэхён проглатывает металлическую горечь и говорит: — Не стоило. Он помогает ему выбраться из ванны, вытирает своим любимым персиковым полотенцем, на котором крапинками оседает кровь, задерживает мягкую ткань на предплечьях, крепко сжимая пальцы. Всего на мгновение, и захлёбывается этими ощущениями, идёт ко дну. Впитывает в себя все без остатка, отдавая одежду, оставшееся тепло и самого себя. Они — две проклятые родственные души, и от этого не отречешься, каким бы сильным ни было желание. Они укладываются в одну постель, когда на часах стрелка подползает к полуночи. Чонгук прижимается к нему ближе, сильнее, чуть прикрывая глаза, ощущая, как чужое тело рядом едва ощутимо дёргается от его прикосновений. Носом шмыгает куда-то в шею, пальцами стягивая мягкую ткань чужого свитера. Тэхён выдыхает, комкая наволочку, кусает свои губы до крови. От избытка чувств хочется задохнуться и умереть здесь и сейчас. Неконтролируемая нежность, постепенно разрушающая; ласка, которая обходится слишком больно. Он путается в паутине того, что ему нужно, оказывается безнадёжен в своей беспомощности перед этой вселенной. Несколько прожитых недель в топку, в мусорный бак с грустными воспоминаниями и одним единственным ножом, побывавшим в спине. Тэхён произносит одними губами, звука почти никакого, когда Чонгук проводит по шраму указательным пальцем: — Я тебя не люблю, — давится словами. — И не полюблю. Звёздочка под подушечкой маленькая и прохладная, самая аккуратная из остальных. Чонгук задерживает руки на ладонях, чуть сжимая, но не принося боли, и целует в обнаженную шею, просто прижимается губами, но как-то слишком самозабвенно, так, из-за чего где-то внутри образуется брешь. — Ты и не должен, — улыбается Чонгук, а сам пробирается под кожу, рёбра, душу, сжимает сердце, пачкаясь в чужой крови и лунной пыли. Тэхён чувствует его улыбку с идеально ровными углами; холод отступает, стоит только Чонгуку прижаться щекой к его плечу, прошептать на ухо «спи». И они оба чувствуют себя единым целым, звёздными нелепыми мальчиками, слившимися в один маленький атом во всём этом огромном мире. xii. Ким просыпается ровно в восемь тридцать — выработанная с годами привычка — и долго лежит, рассматривая лицо напротив. Чонгук пахнет классической осенью: горячим черным кофе, старыми балладами в ветхих книжках, свежими снимками, сделанными на ретро-камеру, увядшими цветами, хранящимися меж страниц, холодным утром и совсем немного ежевикой. И Тэхён тяжело сглатывает вязкую слюну; он окружен этим запахом. Чон проникает в легкие и мешает нормально дышать, но он по-прежнему жадно втягивает кислород, и на подсознательном уровне ему хочется задыхаться. За окном трескается декабрь; ледяные корки покрывают окна тонким слоем, и Тэхён теряется где-то между. — Ну ты и мудак, Чон Чонгук, — выдыхает и кулаки крепко сжимает с измученным мазохизмом до кровавых отметин. Кофеварка отзывается тихим бурлением, а сам он ощущает себя потерянным астронавтом в этом бесконечном хаосе жизни. Плавает бездыханно в космосе, и это привычно настолько, что хочется вырвать это ощущение с корнем. Тэхёну от Чонгука надо бы бежать, только вот тот разрастается раковой опухолью, и от неё не избавишься, как и от звёздной пыли на его запястьях, с растекающейся маленькой вселенной, ограниченной одной лишь кожей. Чон выходит лишь ближе к обеду, кутаясь в плед и утопая в майке размера оверсайз, улыбается до дрожи искренне и по-доброму, чуть наклоняя голову вбок, откидывая в сторону смоляную чёлку лёгким движением головы. Лохматый и совсем немного сонный, такой уютный и домашний. Выглядит, как кадр из красивого кинофильма; у него большие миндалевидные глаза, и он смотрит томительно долго, эти проклятые двадцать секунд, а Тэхён прядь кудрявых волос со лба сдувает, поправляет очки на переносице, выкладывая панкейки на тарелку. И это всё больше походит на дрянное телевизионное шоу, идущее по утрам в субботу. Его хватает только на короткое: — Есть будешь? — Я, наверное, пойду, — и Тэхён давит тихий смешок, пожимает плечами и делает вид, что его внутренности не превращаются в разъеденное кислотой месиво. Сердце бьётся как бешеное, пропускает несколько ударов, кажется, расстраивается, как старое фортепьяно, про которое все забыли. Чонгук собирается торопливо, натягивает едва высохшую толстовку, тёмные джинсы, плотно обтянувшие его ноги, а Ким отворачивается, усерднее пережёвывая сладкое тесто. Чон для него зыбучий песок в глазах, режущий слизистую до слёз, заноза в пальце и проклятье на всю оставшуюся жизнь. Ему хочется бросить в него камень, разбить лицо, раздробить ботинками рёбра, перегрызть глотку скулящей псиной, потому что привязанность на ментальном уровне смертельна. Судорожно выдыхает. Занавески на окнах едва заметно колышутся, на столе стоит еще одна дымящаяся кружка с кофе, и Тэхён, по правде, не знает, пьёт ли Чонгук его. Стоя в коридоре, его губы лишь слегка изгибаются в намеке на вежливую улыбку, а Ким отводит взгляд. Внутри что-то неприятно трескается, ломит, стреляет, с хрустом ломается и становится холоднее самого холодного из морей. — Спасибо тебе, — распарывает тишину, кончиками пальцев касается чужого запястья. Смотрит обеззараживающе, почти стерильно. Тэхён едва отдёргивает руку, ему совсем немного жжёт, но он всё-таки принимает прощальное тёплое касание, поднимая взгляд и встречаясь с тёмно-коричневыми глазами, по цвету напоминающими ствол сливового дерева из маминого сада, землю, почерневшую от палящего солнца и бескрайнее пшеничное поле, в котором стрекочет кузнечик. Он невольно задерживает дыхание, и сердце падает вниз космическим кораблём. За окном трескается декабрь, и седые облака рестекаются над утренним Парижем; у него незаконченная картина и смешение ярко-жёлтой и тёмно-синей красок в палитре, и с этой главой его жизни почти покончено, только вот Чонгук оседает в его голове, садится, как идеальный костюм-двойка на тело. — Только не убей меня, — срывается, кидает в спину, захлопывая дверь только тогда, когда чужая фигура скрывается на лестнице. Он тихо сползает вниз, оседая на пол. Тэхён обхватывает свое запястье и хочет расковырять метки на них до тошнотворной металлической тяжести. Кусает губу, ударяясь затылком о поверхность, устало прикрывает глаза, и под веками растекаются звёзды и Чонгук. Чон выходит из дома, оказывается за двумя дверями и четырьмя этажами от него. Тэхён молчит о не выпитом кофе и забытых часах. Чуть позже Ким меняет постель, накрывая её новым одеялом с вкраплениями желтеющих нарциссов на белом фоне, но на мгновение позволяет себе вдохнуть осевший на простынях чужой запах, который становится настолько необходимым, что без него начинается практически ломка. Озноб и едва уловимая горечь во рту не проходят. На щёки накрапывают слёзы обиды; внутри, в грудной клетке, становится тихо, пусто, но так привычно. У них незримые для глаза цепи натягиваются, душат, заставляют захлёбываться приступами болезненного кашля и красной жижей, заполняющей израненное горло и стекающей с уголков губ. Небо за окном взрывается огнями; он заглатывает воздуха больше, чем могут переработать его лёгкие, закрывает глаза и сильнее натягивает плед на плечи. Этот мир таков: встретившись однажды, родственные души умирают друг без друга, и Тэхёну совсем не хочется в нём жить. xiii. Они оба разряжаются, тратят время впустую. Трескаются, идут разрывом по швам. Им и сказать друг другу нечего, да и не те они люди. Чонгук не тот, кто, разрушив, будет склеивать по кусочкам, а Тэхёну кажется, что его давно уже не собрать, слишком острые и мелкие осколки. Возможно, когда-то в прошлом он действительно бы спас его, но точно не сейчас. Мир плывёт неразборчивой палитрой красок, начиная от угольно-чёрного, заканчивая ядовито-зелёным, и это настигает их обоих. Тэхён тихо скулит под одеялом, потому что острая нехватка Чонгука становится слишком губительной. Он просыпается каждое утро от того, что воздуха не хватает. Они оказываются пустыми друг без друга, и Тэхён прекрасно знает это, чувствует, но собственноручно доводит себя до безвозвратного обморожения, разрастающегося внутри. В рёбрах привычно ссадит, и боль не уходит, только глушится обезболивающими и какими-то лекарствами, отдающими на языке привкусом пластика. Ким не замечает поначалу, как комната плывёт перед глазами, как кисточка непривычно дрожит в пальцах, измазанных грязными оттенками цветов, а на столе стоит недопитая бутылка красного сухого и рядом два наполовину заполненных бокала. Тэхён завтракает, не чувствуя вкуса; его жизнь ставится бессознательной и по-неправильному стабильной. Он пьёт растворимый кофе, начинает читать Шекспира, оставляя закладки на наиболее понравившихся моментах и выделяя их кислотно-голубым маркером. Привычно курит, только вот теперь лёгкие забивает лишь дым. Когда становится совсем плохо, то забирается на подоконник, прикусывает фильтр, стряхивая пепел в банку от газировки с обрезанной верхушкой и в очередной раз зажмуривается до мигающего калейдоскопа в глазах. Потом он засыпает и просыпается, когда закат разрезает небосвод синими и персиковыми цветами. По его венам бегут чёрные дорожки боли, и Тэхён прижимается горячим лбом к холодному стеклу. Тик-так, предупреждают часы. Снежинки липнут с противоположной стороны, рисуя свои замысловатые ледяные узоры, фиалки в цветных горшочках дохнут удивительно быстро, а череда эмоций обрушивается, как морская пена, и он с трудом проглатывает накатившую тошноту. По полу ползёт сумеречная прохлада. Он еле-еле поднимается на ноги, на ходу натягивая свитер и откладывая просмотр фильма «Париж, я люблю тебя» на другой раз. В голове болезненно раздаётся тупая монотонная пульсация, а у него разодранные запястья канцелярским ножом немного кровоточат, и скрежет по коже отдается нервным подрагиванием в тонких пальцах. Тэхён цепляется за часы и застёгивает их, крепко затягивая до медленно проступающих краснеющих отметин, и металл приятно холодит разодранные раны. Он не может сосредоточиться, теряется в череде однотонных дней, ничего не ждет, по крайней мере ничего хорошего. Тэхён торопливо сбегает из собственной квартиры, не может там находиться, сходит там с ума, поэтому торопливо перебирает ногами, идёт, и ветер бьёт в лицо, стягивает и щиплет покрасневшие щёки, а он растирает их совсем по-детски тыльными сторонами ладоней, раздражая еще больше, но в какой-то момент застывает. Одинокий фонарь — единственный безмолвный свидетель, откидывающий на заснеженный тротуар уродливые тени. Свежий воздух наполняет грудь, Ким пытается дышать глубоко и свободно. На электронном календаре в телефоне вторник девятнадцатого декабря, и он молчит, пытаясь проглотить комок в горле, и часто-часто дышит. Мягкий вдох, затем выдох, ему приходится закусить губу, чтобы совершенно позорно не разрыдаться, потому что звёзды на запястьях болят, и сердце тоже ноет. Чонгук стягивает капюшон, но всё-таки кутается в пуховике. Он не двигается с места, неосознанно сжимая пальцы в глубоких карманах. Чужие волосы нежно трогает ветер, и на шее и щеках появляются красные пятна, поцелуи зимнего мороза. В покрытых льдом лужах поблёскивают осколки звёзд и кривая вырезка полумесяца. Тэхён смотрит прямо в глаза, задыхается, а у Чонгука усталость растекается на дне зрачков какая-то тягучая, больная. Возможно, Вселенная рушится слишком быстро, всего за пару секунд. Цепи на их шеях хрустят, сильнее сжимаясь, до первого хруста. Чон удивлённо приподнимает брови, но затем на его лице появляется слабая полуулыбка, и Тэхён, совершенно не понимая, что творит, наклоняется к чужим губам, чуть прикусывая. Жадно, напористо, грубо. Просто закрывает глаза и сдаётся. Они вдыхают звёздную пыль одним касанием, и Ким сильнее прижимается, льнёт, на мгновение растворяясь, путаясь покрасневшими от холода пальцами в расплавленном горьком шоколаде. Целуя на прощание. И он чувствует, что ещё совсем немного, и взрыв будет неизбежен. Обугленные кусочки сердца немного искрятся, но не зажигаются вновь; звёзды на запястьях сверкают в холодном воздухе. Они не встретятся больше, и Чонгук знает это так же хорошо, как и сам Тэхён. Тишина режет слух железом. Он делает неловкий шаг назад, отрываясь, неустойчивая обувь немного скользит по земле, и внимательно ведёт взглядом по умиротворённому лицу Чонгука. Момент отравляющей, исцеляющей нежности, только вот сама его родственная душа похожа на разбитое стекло, сквозь которое просвечивает реальность. Чувствовать чужое тепло рядом почти непривычно. Для него этого слишком много, просто слишком-слишком-слишком. Тэхён шмыгает носом, смаргивает первое проявление слёз, но на самом деле никаких слёз и нет совсем: он все выплакал за последние чёртовых два-полтора-месяца. Внутри что-то набухает так сильно, что вот-вот порвёт его на части. На языке оседает знакомый привкус черники, мёда, сладко-пьянящий, словно хорошее вино; на подушечках пальцах клубится статический ток. — Всё в порядке. — Сделаем вид, что всё в порядке, — говорит Чонгук, для убедительности кивает, и голос у него хриплый, сломанный. Держаться на плаву в этом океане эмоций становится как никогда трудно. И Тэхён знает, мягко улыбается, как бы говоря, что всё действительно хорошо, и в глазах читается: не иди за мной. Поэтому Чонгук делает шаг назад.