На острие меча

      Как жаль, что мы с тобой принадлежим разным мирам. Нас разделяет путь в несколько дней, но тебе понадобятся годы, чтобы преодолеть его, а мне же и жизни не хватит. Впрочем… я знаю, что сделать, чтобы те, кто сдерживает меня, презрели все свои правила и цели, и наградили меня долгожданной свободой. Только, признайся, я уже не нужен тебе. Мы оба повзрослели и разделались со своими юношескими мечтами и стремлениями — кто-то раньше, кто-то позже, но верно и неизменно. Окажись ты сейчас вновь рядом со мной — ничто, кроме приличествующих твоему статусу почестей, тебе не суждено получить. Так тебе кажется.       А я помню твои глаза. Лукавые, яркие, они смотрели прямо мне в сердце, срывая одежды, и почти демонический их блеск не столько пугал, сколько разжигал веселую жаркую злость. Сколько тогда нам было? Тебе двадцать три, мне — сущий ребенок, право слово — аж целых семнадцать. Признайся, ты хотел меня. Хотел, чтобы я извивался и стонал под тобой от боли и наслаждения, впивался пальцами в постель, ломая ногти, и искусанными в кровь губами молил о пощаде. Признайся. Хотел бы. И то твое гордое высокое стремление к войне, стремление выпорхнуть из-под отцовых крыльев, не было ли оно лишь прикрытием? Маской, защищающей тебя от позора и осуждения. Или, быть может, от ненависти менее удачливых соперников? Ты ведь имел перед ними одно несомненное преимущество. Молодость.       Плешивому обрюзгшему старику я бы не дался. Даже тогда, что уж говорить о моих нынешних годах. А ты же по-прежнему молод, как и я. Зрел, но не стар, и мне этого хватает. И ты красив, я не могу это отрицать.       Ответь мне честно. Я снюсь тебе так же, как ты порой снишься мне? Крепкое молодое тело, выгибающееся под руками, срывающиеся с губ сладострастные стоны. Твое лицо искажается сладкой мукой, темнеют глаза до пронзительного черного, пылающие губы жадно хватают ртом воздух… знаешь, эта картинка скрасила мне не одну унылую холодную ночь. То, как я беру тебя, как женщину, и в твоих глазах ужас смешивается с тем давним, горячим азартом охотника. Я беру тебя, как кобель берет суку, даже не как мужчина берет женщину, вбиваюсь в твое тугое тело, вцепляюсь зубами в твою шею, оставляя позорные даже для проститутки багровые отметины. Ты стонешь, рычишь и бранишься, тебя разрывает напополам стыдом, гневом и постыдным сладострастием, которому ты не в силах противиться. Ты готов провалиться под землю, в самые глубины царства мертвых, когда мое семя выплескивается в тебя, наполняя, вынуждая признать мою власть над тобой. Ты сходишь с ума от гнева и наслаждения, последние крохи разума покидают тебя, когда ты понимаешь, кем и как взят. Ты — моя вещь. И тебе не остается выбора, кроме как наслаждаться этим. Я знаю. Я помню. Один ваш мудрец сказал о вакасюдо — «оно приятно и неприятно одновременно», а после понес совершеннейшую чушь про честь и долг. Не льсти себе, сознайся, под этим «приятно и неприятно» скрывается совсем другое. Я готов брать тебя день за днем, ночами напролет наслаждаться твоей покорностью и твоей закованной в цепи яростью. Ты ничего не сможешь мне противопоставить. Я готов сломать тебя, как куклу, смять как ком глины и вылепить под себя. Я не прочь наказать тебя — просто так, за те мысли, какие роились в твоей голове, когда ты взглядом провожал мое бегство. Отхлестать бы тебя. Не палками — розгами, чтобы вздувались на смуглой коже багровые плотные полосы, чтобы алым сургучом, впечатывая в плоть мою власть над тобой, проступала кровь. Потому что ты этого достоин.       Твой азарт, твоя безрассудная храбрость пугала меня прежде, но теперь я вижу истинное положение вещей. Когда мы встретились, ты был молодым и отчаянным охотничьим псом, какого пленил вкус и аромат крови, какой наслаждался собственной силой над любым слабым, пышным цветом цвела тогда твоя гордость. Ты хотел обладать без остатка любым, кого признаешь добычей, ты пьян был своей властью и яростен в своей свободе. И ты увидел едва не слепого, беспомощного и беззащитного детеныша тигра, боящегося собственной тени и даже ступающего неумело. Ты захотел поиграть с ним, захотел напиться своей властью над этим юным беспомощным зверем, твоя страсть охотника выплескивалась наружу брызгами горящей смолы. Ты напрягал все свои силы, чтобы заполучить меня, я помню черную неизбывную грусть в твоих глазах, когда нас навечно разделило полотном реки, а после двумя армиями, а после двумя широкими, изрезанными скалами берегами пролива.       Мир изменился. Время изменилось. Мы изменились. Иди ко мне, щеночек, иди в лапы взрослого грозного тигра, каким стал тот несмышленый детеныш, какого ты желал повалить на землю и овладеть так, как тебе захочется. Боишься? Не бойся, ни одна из десятков бывших у меня женщин не жаловалась на излишнюю грубость. На твоем флаге круг черного поля — незасеянного поля. Разве не мой долг как Неба одарить его своим семенем и своей жизненной силой?       Иди ко мне. Посмотри, кем стал тот, кого ты жаждал взять. Скрась мое одиночество.       Твой король ждет тебя.