На острие меча

      Он лежал на тонком футоне в полумраке спальни, и от неровного, тяжелого дыхания пульсировал огонек в незакрытой футляром лампе, заставляя дымно-рыжие пятна света метаться по стенам. Ночь холодна, но мужчина раскинулся по постели, сбилось к ногам одеяло. Над верхней губой выступила испарина, влажно залоснилась нить тонких ухоженных усов, метались под трепещущими веками шары глаз. Никто из слуг не осмеливался войти в покои господина, даже когда сдавленные рыки и стоны прорывались сквозь тонкую решетчатую дверь.

***

      Сакура, сакура! Кружатся в воздухе лепестки, срываются с ветвей, танцуют, ковром устилают землю. Недолог век сакуры, недолог как годы воина, как живая и горячая юность. Стоишь ты под деревом, высок, широк в плечах, тонкая талия перехвачена тяжелым, кожаным с золотом поясом. Струятся, прячут тело складки красного и синего шелка. Кружатся лепестки в воздухе, розовые румяные лепестки, кружатся и падают на твою непокрытую голову, на точеные плечи. Кружатся, кружатся, срываются с веток, пляшут, падают на землю. Сорвется лепесток, падет с плеч голова, исчезнет мальчик-цветок.       Мальчик-цветок, мальчик-деревце. Стройное, высокое, согнется в руках тонкий стан, слетят одежды с юного ладного тела, слетят как лепестки цветка, обнажая лишь начавший завязываться плод. Ты юн еще, но твоя молодость красива и строга, в той самой поре, когда жива еще свежесть отрочества, но готова вызреть и расцвести та особая твердость, какая к зрелости перерождается в верную, густую силу. Люблю тебя, мальчик-цветок, твою свежесть, твой жар, твою прекрасную молодость.       Дорого ты мне обошелся, мальчик-цветок. Застлало все дороги снегом, размыло дождями, бурные реки и высокие горы встали между нами. Застлало все тропы пороховым дымом, напиталась, осклизла земля кровью, и по этой зловонной жиже я шел к тебе, шел, чтобы захватить главный трофей этой войны. Вас называют трусливыми псами — но ты, мальчик-цветок, сражался как тигр, сражался храбрее тигров, какие поджидали меня на каждом холме, в каждой чащобе. Ты был прекрасен в бою, мальчик-цветок, прекраснее и храбрее любого из наших юношей-воинов. Никого кроме тебя я не желаю, никто на целом свете с тобой не сравнится.       Сакура, сакура цветет за моим окном, и ты стоишь среди деревьев в саду, под охраной драконов с твоих одежд. Кружатся, падают лепестки, скользят по твоей коже. Целуют скулы, ложатся на синеву одежд, гладят распущенные волосы, что черным шелковым веером рассыпались по твоим плечам. Твои губы сжаты сурово, как не следует держать себя мальчику-цветку, в твоем темном взгляде печаль и твердость стали. Ничего. Я это исправлю.       Падает тело на застланный белым футон, разметались одежды, раскрылись длинные полы, как дозревший до цветения бутон. Прочь пояс! Прочь тяжелые тряпки, прочь скалящихся драконов! Мне не помеха драконы!       Ты лежишь среди собственных распахнутых одежд, бездоспешный, беззащитный, подобный совсем юному, не напитавшемуся краской цветку лотоса в своих белых штанах и блузе. Мальчик-лотос, мальчик-цветок. Не бойся. Два великих мастера в нашей стране ковали клинки, и один из них разрубал паутинную нить, упавшую на него — а второй рубил сталью сталь, но не трогал лист лотоса, не трогал лепесток сакуры, по неразумению коснувшийся его. Я буду мудрым мечом, мальчик-цветок. Ты поддашься мне, подашься навстречу, уступишь, и потому не будешь пронзен. Нежный, нежный мальчик-цветок, бездна пылает в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. И я падаю в эту бездну.       Прочь белое, прочь! Трещит ткань, рвется, расходится в стороны, обнажая смуглую гладкую кожу. Гибнет ткань, обнажая беззащитную плоть, и это так прекрасно, что на моих ресницах увязают слезы. Ты силен, твое тело выгибается в настойчивой муке, но тебе не одолеть ни меня, ни эти веревки. Прочь белое, прочь! В стороны летят ошметки ткани, ты лежишь подо мной обнаженный, за голову закинуты связанные в тонких сильных запястьях руки. Ты прекрасен как стих, и единственное, чего не хватает этому стиху — подпись автора.       Широкая и толстая, волчьей упругой шерсти, кисть скользит по тяжело вздымающейся груди, обходит темные маленькие соски, ласкает гладкую кожу. Холодная, густая черная тушь расцветает широкими долгими росчерками, от ключицы к ключице, от бока к боку. На тебе мое имя, на драгоценном золоте кожи, с каким не сравнится золото вашего драконьего трона. Ты дрожишь и едва дышишь, обнаженный, объявленный моей вещью, и это так прекрасно, что вновь едва не брызжут из моих глаз слезы. Ты силен, твое тело созрело, напиталось мощью. Ходят под тонкой кожей мускулы, дрожат, перекатываются упругими волнами. Взмах меча от твоей руки разрубил бы меня пополам — только сегодня мой черед браться за меч. Ты мой, мальчик-цветок, твоя сила — моя, все, что в тебе есть, принадлежит мне. Дрожат под моими пальцами твои руки, твои плечи и локти, бьется мне в ладони горячая тугая сила. Оглаживаю пальцами вылепленные как у скульптуры бицепсы, сминаю, и чувствую — не продавить, не промять. Ты достойная добыча, ты заткнешь за пояс разом те тысячи тысяч позорно покорных мальчиков, с которыми развлекается вся моя страна. Ты — велик. И ты — только моя добыча. Высохла тушь, вплавилась в твое чудное тело, застыла клеймом на золоте кожи. Твои драконы не спасут тебя от того, что ты — моя вещь.       Опускаюсь ниже, читаю расцветившие твои грудь и живот иероглифы, задыхаясь от этой красоты. Ты совершенен. Мое имя на тебе — самое прекрасное, что только можно найти во вселенной.       От пупка идет тонкая дорожка волос, ширится, темнеет подобно мазку туши. Ты не мальчик уже, твое тело — тело зрелого мужа. Вьется в паху черный густой волос, лежит волной. Зарываюсь пальцами, пропуская прядки под ногтями, царапаю нежную кожу. Твое лицо неизменно холодно. Ненавижу тебя за это. Люблю тебя за это. Каменная бесстрастность твоего лица обещает нам двоим вечность. Обхватываю пальцами твое орудие, сквозь крайнюю плоть потираю головку, упиваясь теплой мягкой тяжестью в ладони. Даже сейчас судьба преподносит мне подарок, высшей правильностью наделяя то, что ты подо мной. Твой меч больше моего, больше многих из тех, что я видел, и я несказанно горд этим. Быстрее, быстрее движутся мои пальцы, я стараюсь, видишь? А твое лицо все такой же равнодушный камень, в моей ладони по-прежнему лишь тепло и мягко. Ничего. Я это исправлю. Ты принадлежишь мне весь, без остатка, навечно. Ты не смеешь прятать от меня свои стоны и свой оскал похоти, слышишь?!       Тенью мелькает служанка, вырастает на постели рядом с тобой бутылочка масла. Ты покорно, все так же не дрогнув лицом, раздвигаешь ноги, и огонь начинает сильнее пылать в моей душе. Твоя проклятая, ненавистная, мнимая покорность! Ненавижу! Выбью ее из тебя!       Масла на руку, рывком два пальца внутрь, быстрее движется ладонь на стволе. Наконец-то холодный панцирь трескается, слетает с тебя маска бесстрастности, я пьянею и натягиваюсь струной под твоим полыхнувшим злобой, голодным до крови взглядом. Да! Да, слышишь меня, да! Напои меня своей яростью, подари мне свою злобу, и я задохнусь, захлебнусь ей! Дай мне ее, дай, дай! Дай еще больше!       Мучительно и невыносимо прекрасно выгибается твое тело, когда я всаживаю пальцы глубже и начинаю двигать ими, глубокими бороздами расчерчивают запавший живот напрягшиеся мускулы. Цвети, мальчик-цветок, покажи мне всю свою красоту! Мне самому уже больно, но нет испытания прекраснее, чем доводить тебя до исступления, мальчик-цветок. Я выдержу ровно столько, сколько тебе потребуется. Нахожу заветную точку в твоем теле, двигаюсь так быстро, как только могу, как летит стрела и мастер клинка выхватывает свой меч из ножен, чтобы срубить голову. Огонь горит под моей ладонью. В ушах у меня уже колотится кровь, кровь готова хлынуть из ноздрей, как у загнанной лошади, но меня не обманешь. Твоя плоть под моей ладонью отзывается горячим толкающимся пульсом. Горит твое лицо, и этот пожар во сто крат прекраснее, чем твой родной пылающий Хансон, явившийся мне средь гор как сказочное видение. Пожар, охвативший тебя, во сто крат сильнее. Черная бездонная бездна разверзается в твоих глазах. Наконец-то размыкаются порозовевшие губы. Ты дышишь. Полной грудью, сильно, хрипло и глубоко. Дыши глубже! Громче дыши! Твое дыхание тоже принадлежит мне, слышишь? Я волен заткнуть твой рот, я могу лишить тебя воздуха — и я заставлю тебя платить за воздух! Стони, слышишь? Иначе я не позволю тебе вдохнуть!       До упора вбиваюсь в тебя уже тремя пальцами, твое тело прошивает судорогой — и сразу после еще более мучительным, более красивым, роскошным усилием, каким ты опускаешь вздернувшуюся спину обратно на постель. Мне даже не хватает воли наказать тебя за это, настолько оно прекрасно. Но ты молчишь, предатель, ты крадешь у меня то, что принадлежит мне! Неблагодарный, неблагодарный, жестокий мальчик-цветок! Ты знаешь, я не разрублю, не разорву тебя пополам, и ты подло пользуешься этим! Ничего, это ненадолго — потому как вышло мое терпение! Я тебя ненавижу, мальчик-цветок!       Летит в сторону кимоно, разрываю собственный пояс, стряхиваю с себя исподнее. Восхищенный вздох срывается с моих губ — ты больше меня, ты сильнее меня, и даже сейчас, полутвердый, твой ствол уже больше моего, багрового от прилившей крови и сочащегося нетерпением. Врываюсь в твое тело, рыча, сходя с ума, оглушенный твоим жаром и твоей силой. Сквозь грохочущий в ушах гром слышу, наконец, твой стон, и этого почти хватает, чтобы умереть. Я почти прощаю тебя за твое молчание — ведь ты прятал от меня настоящее сокровище. Твой голос гремит как большой барабан тайко, грохочет горным водопадом, погребает меня под собой. Невыразимая мощь плещется в нем, мощь порохового взрыва, способная сокрушать города и страны, меня пронзает, разрывает на куски единственным твоим стоном. Ты велик, мальчик-цветок, ты всемогущ, ты — тайко. И я обладаю тобой.       Закидываю твои ноги себе на плечи. Длинные, сильные, прекрасные, я ощущаю, как они дрожат, когда впиваюсь пальцами в мякоть бедра. Вбиваюсь, вбуравливаюсь в твое тело, так быстро и сильно, как только могу. Я на пределе, я веду великую битву с тобой. Я покажу тебе все, на что способен. Ну же! Кричи! Кричи, ничтожество! Признай, наконец, что ты силен — а я еще сильнее! Моли меня о пощаде!       Твое лицо искажается оскалом тигра, по напряженно выгнувшемуся телу катится пот. Ты близок к своему пределу. Так клянусь ками — я выдержу, я доведу тебя до него! С моих губ капает пот и кровь, мое тело корежит дрожью, так что почти больно, воздух рвет глотку. Я погибаю, я умираю в твоих руках, мальчик-цветок, ты ломаешь об себя меч. Не сломаешь, слышишь? Я сойду с ума, я продам свою душу богам и стану призраком, но это я, я сломаю тебя! Ну же! Ломайся подо мной, мальчик-цветок! Ломайся, я приказываю тебе!       Рычу, в голос, зажимаю ладонью тебе рот и нос. Ты извиваешься, дрожишь, но даже не размыкаешь губы, чтобы меня укусить. Бьешься, закатываешь глаза, долгая тугая волна судороги ходит по твоему животу. Давай же! Новая, болезненно долгая и сильная судорога скручивает тебя, золотым самородком блестит изогнувшееся в муке невыносимо прекрасное тело. Ответный рык рвется из твоей груди. Громкий, яростный, сметающий все на своем пути, сильнее любого, самого ужасающего рычания тигра. Он пробивает меня насквозь, навылет, как пушечное ядро пробивает корабль, я мертвецом падаю на тебя, со всех сторон окутывает жар крови. Твои глаза черны как смоль, черны как смерть, черны как самый жаркий порох, как пушечные дула. Твой взгляд пылает так, что огненной стеной сметает все на свете, весь мир с грохотом обрушивается перед тобой на колени. Огонь вокруг, огонь врывается внутрь меня, выворачивает, распяливает выделанной шкурой. Я горю, я сгораю дотла, гром и молния развеивают мою плоть и дух в пепел.       Белой вспышкой застилает глаза. Я ничего не вижу, я ничего не слышу, я нем и оглушен, как выброшенная на берег рыба. Я люблю тебя до смерти, мальчик-цветок.

***

      С криком невыразимой муки, оглохший сам от себя, мужчина проснулся. Ломило все тело, будто его пытали, кровь походным маршем стучала в висках, дрожали пальцы и слезы стояли в уголках глаз. Горько-солоно было во рту, отдавало железом… а по ночному одеянию расплывалось большое, липкое, белесое пятно.       …а в эту же ночь другому мужчине было не до сна. Тот и рад был прилечь, да только всю ночь до рассвета провел за книгой, считая, сколько пахотной земли осталось в каждой провинции страны. Смутное же, снедающее душу беспокойство не стоило его внимания. Есть заботы поважнее.