На острие меча

      Он полусидел-полулежал в богато отделанном кресле перед низким лакированным столиком, подперев щеку рукой и прикрыв глаза. Мимолетная улыбка тронула его губы, едва заметно подрагивали ресницы, умиротворенно разгладилось, просветлело лицо. Стоящий в стороне евнух, наконец, догадался, что Его Величество спит, но не посмел стронуться с места. Сон, пришедший к государю, явно был достаточно хорош, чтобы, досмотрев его, тот смилостивился и пощадил нерадивых подданных. А решение о казни, ждущее своего часа уже два месяца, подождет и еще.       ***             Царствует осень, шагает по земле в киновари и золоте, небесной печатью обряжает горы в парадный убор. Алая, как кровь, как королевское одеяние, осень. Клены плачут, алыми ладонями гладят землю, целуют ее алыми губами, струной звенит далекий бьющий о крыши дождь. Государь-осень правит миром.       Ты стоишь в моем саду, растерянный, расстроенный, и такой упоительно осенний. Стоишь у выгнутой красной арки моста, окровавленными ласковыми ладонями твоих плеч касается облетающий клен, золотом и красным шелком выстилает дорогу под твоими ногами. Дорогу в мои покои. Твой взгляд блуждает — да ты пьян! Пьян ли от острой свежести осеннего ветра, от вина, или от горечи и тоски по мне?       Кивают увядающие листы папоротника с берегов пруда рядом с тобой, вторят золоту вышивки с твоей груди, ластятся, ложатся к твоим ногам. Я вижу, как ты нетерпеливо и смятенно поводишь носом и озираешься, точно охотничий пес, натягиваешься струной. Ты понимаешь.       Что, никогда не видел этого дворца, охотничий пес? Я построил его для таких, как ты. Иди сюда.       Ты обескуражен, беспомощный маленький охотничий пес, когда красные клены расступаются перед тобой, когда арка моста, закованная в красные перила, послушно гнет под тобой спину и сладким голосом струится вода у твоих ног. Идем со мной, клены надежно упрячут и тебя, и меня, и дальний павильон от чужих глаз. Я окажу тебе достойный прием. Ты по-прежнему молод, охотничий пес, и это меня веселит. Неужели за столько лет ты не потерял стати, не растерял того едкого, азартного прищура? Твое тело столь же крепкое и гибкое, что и в те годы, когда мы с тобой встретились, ты почти не изменился с тех пор.       Жаль, что я уже изменился.       Я стал сильнее.       Будет скучно.       Стена деревьев смыкается за нами, распахивает свои двери полутемный, ото всех скрытый маленький павильон. В твоих глазах удивление сменяется пониманием, загорается огонь, отражается золото и черный лак стен и ширм павильона. Гордость и страх пылают неровным румянцем на твоем лице. Не хватает воздуха? Твоя грудь вздымается так часто и тяжело, будто я вытащил тебя из воды. Помочь? Ты сам пришел, а я стараюсь быть радушным хозяином. Я не отказываю гостям в их просьбах. Я знаю, чего ты хочешь.       Тугой и плотный японский шелк рвется под моей рукой как нищенское тряпье — ничего, я дам тебе другую одежду. Более приличествующую месту. Обрывки ткани, когда-то бывшие парадным, с золотым шитьем, костюмом, змеями скользят по оголившейся коже, падают на пол, сперва черное, затем белое. Вот значит как. Вы, презирающие нас за белые одежды, сами укрываетесь ими, а после прячете свой некрашеный хлопок под яркостью шелка, стыдясь столь явного сходства с нами. Знаешь, это забавляет меня. Но не мешает сорвать с тебя ни черное, ни белое. Обнажается жилистое, красивое мужское тело — ты для себя меня берег, или всего лишь достаточно хорош для новой войны?       На колени.       Повоюем.       Толчок, ты падаешь на четвереньки, бранишься, на лице вспыхивает недоумение пополам с досадой, пытаешься подняться. Кричи, охотничий пес, лаять — это твое право. Только волки кругом. Мы в самом дальнем павильоне дворца, никто кроме меня тебя не услышит. Пинок под ребра и клинок у шеи утихомиривают тебя. Скалишься, рычишь, показываешь клыки… но понимаешь. Ты — гость. И пока тебе как гостю не будут оказаны все должные почести, ты отсюда не выйдешь. Ты красив, охотничий пес, достаточно красив, чтобы понравиться мне. Эти скулы, эта решительная линия носа, тонкий мазок усов над верхней губой. Изящно. Ты мил, охотничий пес, и ты заслужил милости от меня.       Рычишь, почти воешь, вырываешься и бранишься, скалишь белые, нечерненые зубы. Кого ты осмелился злить, пес? Тигр разорвет тебя одним движением лапы, если захочет.       Я знаю, чем тебя утихомирить. Осень тепла, и на ветвях еще не облетевшей ивы, под старыми листьями уже набухают на зиму почки.       Когда я срываю с тебя фундоси, ты бросаешь короткий злой рык так вкусно и отчаянно сильно, что одного этого хватает мне, чтобы захотеть тебя наказать.       Свист прута, ты стискиваешь зубы и вздрагиваешь кожей, по звериному, на светлой упругой ягодице вспухает выпуклая красная полоса. Мне нравится.       Ты быстро понимаешь, что тут творится, охотничий пес. Розги ложатся на твою спину и ягодицы с сочным шлепком, почти со звуком поцелуя, рубиновыми бусами сверкают капли выступившей крови. Ты стоишь на четвереньках в позорной и бесстыдной позе, но тебе хватает выдержки и храбрости молчать. По твоему телу струится пот, полновесные прозрачные капли ползут по спине, скатываются в ложбинку вдоль поясницы, такую беспомощно открытую, такую красивую. Дышишь загнанно, с хрипом, как старательная проститутка, твое лицо горит от стыда. Когда-то дорогие одежды ворохом тряпья лежат вокруг, тяжелыми волнами струится разорванный шелк. Ты стоишь на четвереньках среди обрывков собственного кимоно, и золотые папоротниковые листья ложатся к моим ногам. Ты начинаешь нравиться мне все больше и больше, охотничий пес. Твои бедра, светлые, гладкие, без шрамов, заслуживают пару украшений.       Захлебываешься воздухом и почти вскакиваешь, когда розга хлестко целует тебя под ягодицами, цепляя мошонку. На тонкой коже разом вспухает широкий алый след. Я слышу, как горит в тебе боль, как дурманит она твою голову. Любишь боль, охотничий пес? Или меня любишь?       Свист рассекаемого воздуха сливается с твоим дыханием, с выбитыми из твоего горла всхлипами, прут лаково блестит от крови, твою спину сетью расчерчивают багровые надувшиеся полосы. Тело, такое бесстыдно влажное от пота и смешавшейся с ним крови, вздрагивает будто в предвкушении. Ты едва стоишь, твои плечи дрожат, лопатки ходят из стороны в сторону. Опущенная голова безвольно болтается — ты не хочешь меня видеть теперь?       Когда я хватаю тебя за волосы и к себе поднимаю голову, заглядываю в глаза, ты лишь облизываешь искусанные губы и отводишь взгляд, но находишь в себе силы не сказать ни слова. Или именно не находишь сил сказать то, что желал бы? Твой взгляд мутный, как у зверя, слезы застилают его, пот струится по лбу, скулам, крупными дрожащими каплями срывается с кончика носа. Пошло блестят губы, ты так развратен, когда трогаешь языком отметины от зубов и слизываешь кровь, что и на меня едва не перескакивает пляшущая в тебе тьма. Пожалуй, ты смог развеселить меня. Ты счастлив?       От легкого толчка падаешь плечами на пол, дрожишь, когда холодные гладкие доски касаются кожи. Осень тепла, топить незачем, а подушки… прости. В этом павильоне никогда не держали подушки.       Я снимаю футляр с лампы, и ты рычишь в ужасе и ярости, протестуя против того, что я даже не собирался с тобой делать. Ты думаешь о своем враге слишком плохо, охотничий пес — или же это я слишком плохо думаю о тебе?       Ты кричишь так сладко, когда горячее масло проливается в ложбинку между напряженных ягодиц, будто только и ждал этого. Оно быстро остывает, стекает по бедрам, ты восстанавливаешь дыхание. Понимаешь. И принимаешь свою участь, как принимаешь два пальца, без единого вздоха или движения. Скажи, ты пробовал раньше вакасюдо? Я чувствую, как маленький и прежде мягкий бугорок твердеет под пальцами, стоит лишь немного его потереть, твое дыхание сбивается, расцветает короткими всхлипами и стонами. Ты не можешь ничего с этим поделать.       Тот миг, когда я вынимаю пальцы и заменяю их собой, проходит мимо тебя, будто ничего не значит. Ни вздоха, ни слова… тебе все равно? Мне это не нравится. Ты — никто, а я король. И я дарую тебе высшую из милостей, какие только может получить от меня простой человек. Так пользуйся этим, пока я достаточно милостив!       Шлепки бедер о бедра звучат музыкой, мне так нравится дрожь, пробегающая по твоему телу всякий раз, как я ударяюсь пахом о твои испоротые ягодицы. Я ласкаю тебя, осторожно и неторопливо, так, чтобы не показаться оскорбительным — но чувствую, что это почти излишне, мою ладонь почти обжигают жар и твердая, налитая кровью тяжесть. Неужели стыд и боль так сильно заводят тебя? Не может быть, чтобы дело было во мне. Я не хочу, чтобы дело было во мне. Я нужен был тебе как трофей, как игрушка, как свиток живописи для стенной ниши, чтобы наслаждаться осознанием обладания, а не самим обладанием. Это не любовь, охотничий пес, это тщеславие и гордость, обретшие особо изощренную форму. Я даже в силах понять подобное — но простить не могу. Ты, так и не завладевший придуманным тобой сокровищем, жалок и ничтожен, ты недостоин тех милостей, какие я оказываю тебе сейчас. Ты, желавший не игры и не игрушки, а чужого восхищения, во сто крат ужаснее меня, что бы я с тобой ни сделал. Ты никогда бы не смог меня заполучить. Так радуйся уже и тому, что ради тебя король стоит на коленях! Ты ведь этого хотел?       Признай. Об этом ты молил своих богов.       Другие боги услышали твои молитвы. Ты ни на что не годен, охотничий пес, ты жертва вымысла, какой вы сами себе и придумали. Но я преклонил колени, и ты этому виной. Цени, охотничий пес.       Я двигаюсь ровно и почти не сильно, я стараюсь не причинить тебе боли. Я хочу доставить тебе удовольствие. Видишь? Несмотря ни на что, несмотря на твои потуги сделать меня своей добычей, несмотря на твою чванливость и приторное самолюбование, я тебя уважаю. И чем ты мне платишь? Постанываешь и трясешься, как шлюха, мычишь и едва держишься даже на четвереньках? Неужели ты так ничтожен, охотничий пес? Неужели я снизошел до этого? В чем дело? Отвечай! Отвечай, не то я вновь накажу тебя!       Новый удар розгой по спине, сквозь взявшуюся коркой кровь распоровший старые следы, выбивает из тебя шипение и заставляет сжаться так сильно, что твоей болью на миг оплескивет и меня. Я наяву вижу, как ты погружаешься в боль и выныриваешь из нее в красивом, но таком ненужном усилии. Беспамятство бы спасло тебя от осознания собственного позора — но ты отчаянно борешься за то, чтобы остаться здесь, со мной. Это умиляет, это так похоже на подарок. Вроде шелковой ленты, тайно, под покровом темноты оставленной на ветке дерева под окном любимой. Глупый, глупый охотничий пес, мне не нужны подарки.       Еще несколько ударов заставляют тебя биться подо мной неистово и отчаянно сильно, я почти зол на тебя за ту боль, сквозь которую приходится продираться мне. Даже сейчас ты не упускаешь случая меня помучить. Мне почти становится скучно, как вдруг ты вздергиваешься, рычишь сквозь стиснутые зубы, мучительная дрожь бьет все твое тело.       …липкая влага стекает по моим пальцам, обхватившим твое орудие.       Хватаю тебя за волосы, оставляя на черном белые потеки твоего же семени, запрокидываю голову, смотрю в глаза — наполненные слезами, застланные мутной пеленой глаза. Твои губы, дрожа, звук за звуком, слитно, из вдоха и долгого, тянущегося как патока выдоха вылепляют одно только слово.       «Тайко».       Что ж, спасибо и на этом. Ты повеселил меня. Настолько, что лишь необходимость закрепить твое поражение удерживает меня от смеха. Теперь тратить на тебя свое семя — нет, прости, у меня есть множество других, куда более приятных наложниц.       Плаваешь в полузабытье, пока иероглифы с государевой печати накаляются на огне лампы. Вы, японцы, со своими печатями из дерева или кости, слишком просты, слишком сильно уцепляетесь за ложную безыскусность. Моя печать из бронзы, она тяжела и удобно лежит в руке. И ее можно нагреть, раскалить докрасна, но не расплавить без горна, а твою достаточно бросить в костер. Ставлю печать, как бумагу пятнаю твой зад алыми символами государевой власти. Ты мимо себя пропускаешь эту новую, чудовищную боль, будто ничего нет, и сломанной куклой оседаешь на пол. Мне почудилось, или семени, запятнавшего темные холодные доски под твоим животом, стало больше?       Впрочем, это неважно, охотничий пес. Ты пришел сам, а я лишь выказал все возможное гостеприимство. Ты даже меня позабавил. Прощай, охотничий пес. Мы больше никогда не увидимся.       Надейся на это.

***

      Его Величество открыл глаза, как бы невзначай прикрыл рот рукой, пряча и короткий зевок, и самодовольную ухмылку, тотчас взялся за очередное лежащее на столе прошение. Старый слуга-евнух безмолвной тенью возник из полумрака стенной ниши, но, увидев, что государь в хорошем настроении и занят делами, вновь отступил к стене. Гроза миновала.       Далеко-далеко, за морем, другой мужчина проснулся от собственного крика, в поту, руки слепо зашарили по одеялу — и наткнулись на горячее липкое пятно, белое на белом.