Заключим пари?

Это был самый обычный осенний день. Как обычно в это время выпал снег, как обычно люди спешили на работу, всё время подскальзываясь на ровном месте, стоило им посмотреть на часы… И как обычно Гилберт возвращается домой. Небольшая квартирка, куда он стремительно вышагивал, очень нравилась немцу своей обжитостью: он знал что и где находится, особо не загружал себя житейскими заботами, редко жаловался на жирного кота Байкала, что всё время пробовал его новые мелкие побрякушки (любимым его блюдом являлись наушники); вообще, жизнь с русским оказалась не такой угрюмой, как ранее казалось. Иван — это главный источник уюта и теплоты в доме. Ему, верно, для счастья многого не нужно, да и зачем? Ведь всё, что он хотел ранее, есть у него сейчас. У Ивана отпуск, свободное время и новые заботы с заменой мебели, о чём он усердно хлопотал, он радовал и радовался Гилберту, что давно уж переехал к нему, только иногда ненадолго уезжая по «важным делам». В общем говоря, их жизнь была полна разнообразных впечатлений и забот. И всё бы должно было продолжаться в таком же милом русле, если бы не одно «но». И это «но» — центр нашей истории. Но давайте всё по порядку. Итак, как уже было сказано, это был обыденный денёк. Птички пели, мальчики бегали по площадке детской, снежок сыпал пушистыми хлопьями. А Гилберт, долго наблюдая за ускользающим солнцем, думал, как бы ему сейчас зайти домой без особых потерь и не быть кастрированным. Дело всё в том, что вчера у Гилберта была знатная пирушка с его закадычными друзьями — Франциском и Антонио. И всё бы ничего, если бы они не праздновали у Гилберта, а точнее, у Ивана, который вчера отлучался, ведь произошла «маленькая» ошибочка с бумагами. Когда же Иван зашёл в квартиру, ранее убранную и чистую, то он увидел, не будем скрывать, чистой воды срач. А по количеству пустых бутылок и банок (от настоек и всевозможных маринадов), можно было предугадать, что друзья отжигали на славу, да и телеканалы на «волшебной коробке» были сомнительного характера. Кстати, эти друзья нашлись: Гилберт — на своей кровати, разваленный звездой на подушке, на которой маркером было нарисовано подобие лица (Иван никак не мог догадаться, у кого из его знакомых может быть такой горбатый нос); Франциск — почти дошедшим в ванную, приютившийся на коврике, а вот Антонио нашёлся на унитазе. Что он там делал будучи в одежде — не ясно. Короче говоря, получали европейцы знатно и со вкусом крана. Под страхом быть испепелёнными, друзья вскоре убирались в квартире. Но самое худшее было впереди и только для Гилберта. Иван на него обиделся, во всяком случае, Байльшмидт так думал, ведь гулять и не звать русского — грех, допускать который не только плохо, но и опасно. Брагинский упорно делал вид, что Гилберт не существует, правда, без обеда не оставил. Поэтому Байльшмидт и пошёл в магазин за извинениями: сладенькими вкусностями к чаю, долгожданным хлебом, что Ваня просил почти три дня, и тортиком. Ну, а про алкоголь мы эстетично промолчим, остановившись на романтичной ноте. Гилберт наконец-то дошлёпал до квартиры, в которую тихо проник, точно вор, чтобы неслышно опустить пакеты на прихожую тумбу и прислушаться к окружающим звукам. Судя по включенному телевизору и бренчанию в зале, Брагинский засел смотреть телевизор. Байльшмидт даже обиделся немного, что его русский сейчас не ждёт любимого из магазина, а только телик смотрит. Но будем благоразумны: немец сразу опускал эти замечания, ведь был виноват перед Ваней, чего он категорически не выносил. Самое худшее наказание — это молчание и игнорирование. Абсолютно на всё! На слова, эмоции, даже касания. Это нельзя так оставлять. Тихонько сняв мокрую обувь (чтобы опять не огрести от Ванечки), прусс прошмыгнул в комнату и, притаившись за диваном, вслушивался. Ваня сидел с чашкой хлопьев напротив телевизора, смотря странную юмористическую программу, где вновь шутили про иностранцев. Гилберт осторожно выглянул, упираясь глазами в широкую спину (Ванюша сегодня особо не жаловал внешний вид, нацепив серый свитер, чёрные штаны, но это его совсем не портило, как подмечал немец). На счёт «три», прусс внезапно закрыл глаза сидящему Брагинскому, из-за чего тот ощутимо вздрогнул, всем телом встрепенувшись, чуть было не выронив тарелку из рук. — Угадай, кто? — со смешком спросил Байльшмидт, не теряя времени прижимаясь к любовнику покалывающей щекой. Но Иван некоторое время подозрительно молчал. — Один очень эгоистичный, наглый и высокомерный прусс, который мусор так и не вынес, — отвечал Иван, вырвавшись из сплетения пальцев и раздраженно хмурясь. Гилберт бы обиделся, но, поглядев на эту злую гримаску, решил сжалиться. — Да вынес я! — возразил он. — И хлеб принёс домой, вот! Радуйся, жена Батьковна! У тебя же муж золотой! — почти возмущённо, но шутливо говорил немец, не упустив случая «пожамкать» Брагинского за щеку, чтобы тот перестал обидчиво хмуриться, хоть это выглядело довольно неестественно, но мило. — Хватит уже губу катать, Вань, я тебе тортик купил. При слове «тортик», Ваня фыркнул, мол, нашёл чем подкупить. Но дальнейшие прижимания, ласки и речи (о, Гилберт умел трогать за душу Ванюшку, особенно после ссоры), Брагинский чуть сжалился, уже теплее улыбаясь, но пока не отвечая на осторожный (Гилберт всего лишь ощупывал почву) поцелуй. Байльшмидт бы довольно расселся на кухонной зоне, если бы не чёткий пинок Ивана. Пришлось распаковывать вкусности и коробку торта, скатерть новую стелить. Ваня же хлопотал с чайником и кружками, что более походили на вёдра для игры в песочнице. Но логика «так удобнее» непоколебима. Когда ж всё было готово, прусс восторжествовал: мимоходом чмокнул Ивана в губы, зная, что таким образом время прощения он активно приближает. И это была правда, так как Ванечка искренне заулыбался, наверное, добродушно выметая из головы вчерашнюю вечеринку. — Danke, — милым тоном поблагодарил немец, стоило горячей кружке оказаться в его руках. Брагинский кивнул, а глаза у него вновь заблестели тёплым огоньком. Вот так-то лучше! — Что праздновали хоть? — наконец спросил Иван (он впервые за эти дни заговорил первый). Байльшмидт довольно прищурился от удовольствия. — Тебя в парламент провожали, ксе! Что там с бумагами? — Да, как всегда, — отмахнулся Ваня, приговаривая очередную кружку чая. По его умиротворённому виду можно было понять — Гилберт полностью прощён. А теперь последний штрих на всякий случай! — Гилберт, ты чего? — недоумённо вопрошал Ваня, будучи прижатый к стенке около раковины, где недавно он спокойненько намывал тарелки. Байльшмидт быстро положил свои руки на Ванину спину, прижимая к себе и за зад, тут же пытаясь расцеловать Ванюшку, а может, и затащить в каморочку. Как ни было странно… Иван протестовал, отпихивая от себя виновника. — Гилберт! Ну хватит! — когда Ваня отцепил от себя своего страстного немца, хмурясь всё более, нежели раньше, его лицо яростно полыхало. — У меня такое ощущение, что ты кроме секса ни о чём не думаешь! Только приходишь и сразу за «писю» хватаешь! …вот это поворот. Гилберт аж замер в удивлении. Какого вообще хрена сейчас было? — Вань, ты чего, я о тебе думаю, а не о сексе! — Прусс попытался опять обнять Ванюшку, но тот не дал исполниться этому маневру. — А вот и нет! Я для тебя ничего не значу… Гилберт удивлённо округлил глаза. Этого он ещё более не ожидал. — Ваня, хватит, не надо, одумайся, Ваня, — заговорчески повторял прусс. Но Ваня отошёл от него на шаг с обиженным видом, складывая руки на груди (вот это уже нехорошо), потом как-то дьявольски щурясь. — А вот спорим, что ты и двух дней не продержишься? — Ваня коварно улыбнулся, предугадывая ответ. Разгорячённый прусс оправдал его ожидания полностью. — А вот и спорим! — Гилберт даже руку русского пожал, тайно матеря себя за эту лажу. — На что спорим? Не на интерес же, надеюсь, мы же не девочки. — Хм… — Ванюша заулыбался как чеширский кот, хитро прикладывая к губам длинные пальцы. — Если выиграю я, то мы наконец поедeм к сестрёнке в деревню, чтобы ты мне помог починить ей порог. — При словах «сестрёнка» и «деревня» Гилберт аж вздрогнул от полчища мурашек у него на коже. — Тогда ты — возьмёшь свои слова обратно и мы наконец-то съездим к брату, как ты давным-давно обещал!.. — был горяч ответ. — А ещё моральный ущерб и одно желание! — По рукам! — оба крепко пожали руки, с вызовом глядя друг другу в глаза. И кто ж знал, что творилось в их головах?..