Заключим пари?

Всё было бы очень смешно, если бы не было столь печально. Это просто невыносимо! В этот же самый вечер начались первые ужасы пари. Байльшмидт с Брагинским смотрели телевизор. Вроде бы всё мирно, прусс даже забыл на минуту о глупом пари. И словно по приятной привычке положил свою руку на плечо Ивана, которая вскоре беспардонно оказалась на талии, а там и стиснула знакомые формы Ванюшки. Иван медленно обернулся к Гилу с самым мрачным лицом. — Гилбе-е-ерт, ты ничего не попутал? — довольно угрожающе проговорил русский. Пришлось отступить. Это было первое разочарование. Когда они шли в душ, чтобы снять напряжение, Ваня проскользнул в комнату и… запер дверь. Прусс возмущался, мол, какого хрена, а Ванюшка невинно отвечал: — Я же тебя знаю~ Ладно. Терпимо. После душа свеженький Иван, что всегда возбуждал у немца умиление и кое-что другое, прошёл в спальню, готовясь ко сну. Даже пижаму чистую нацепил. После душа его нагнал и Гилберт. И вроде бы опять всё было мирно… Но не тут-то было. Ваня лёг рядышком, укрываясь прохладным одеялом, перевернулся на правый бочок и решил тут же уснуть, но Байльшмидт вновь прижал его к своей груди, властно сжимая в объятьях. — Э, нэ-нэ, грабли прочь! — и отцепил разочарованного Гила от себя. Тот самым убитым тоном прошипел: — Да что ещё делать, ну? — Не поверишь: спа-а-ать, — Ванюшка сладко зевнул, устраиваясь совсем рядышком со спокойным видом, даже не замечая, как его прожигают взглядом два алых глаза. Впервые за долгое время Гилберт тупо не мог заснуть. Наверное, он уж давно привык засыпать в обнимку с Ваней, посему сейчас горько глядел на мерно вздымающуюся тушку. Утро было тяжёлым. Немец не выспался вовсе, практически всю ночь думая об этом проклятом пари, будь оно неладно. Раскрыв глаза и не заметив около себя русского, он справедливо рассудил, что тот готовит завтрак (запах в квартире стоял приятный). Оторвав себя от мягкой, но пустой постели, немец засеменил в уборную, как, почти раскрыв дверцу, вдруг услышал из кухни: — Доброе утро, горе луковое! Гилберт улыбнулся, тоже кидая в ответ «доброе утро, солнце». А когда зашёл в комнатку, тайно надеясь, что таким образом его простили (пф), то опять с раздражённым разочарованием услышал совсем под дверью: — Только не рукоблудствуй, солнышко, — и пакостный смешок. Поэтому всё было просто ужасно. Только сейчас Байльшмидт реально осознал, как его жизнь была насыщена касаниями и приятными моментами, а сейчас казалась какой-то пустой, непривычно сухой, что вызывало у него в груди тоску. Ваня рядом попивал чай, что-то рассказывал, соблазнительно облизываясь, когда сгущёнка (которая связывалась в воображении немецком с очень специфичной субстанцией) грозила шлёпнуться на новую скатерть. Байльшмидт пытался глядеть в сторону, всё время прикрывая лицо рукой. — Гилушка, а ты не хочешь… — пришлось оторвать от глаз руку, ведь Ваня сам (!) прильнул к бочку прусса. А эта подозрительная пауза предвещала нечто стоющее, посему немец с довольным видом прошептал, особенно, когда Ваня похотливо взглянул на него: — Конечно, хочу… — и быстренько пристроил руку на Ивановом заде. Брагинский коварно хохотнул, чмокнув любимого в щеку. — Спасибо, мой хороший! Вот тебе губка! — …и след простыл. Гил даже не сразу понял, что именно произошло, некоторое время пялясь на грязную гору посуды. — Вот же сволочь! — заорал Гилберт, чей грозный голос утонул в злобном смехе Ивана. И тут деньком Ване взбрело в голову позвать Гилберта в баню. В жаркую баню. В горячую баню. Естественно, там не ходят в тулупах, вы же понимаете, да?~ Ну и Гил согласился, вдруг торжествующе потирая ладони, клясь себе соблазнить Ивана своим великолепным телом. В прибаннике они оба разделись, всё было хорошо, жар бани уж веял за дверью, кою Иван раскрыл, как… Обломись! Это была общая баня. С другими ещё мужиками. С такими упитанными и хмурыми мужиками. Ну и тут как-то и пыл отвис… Зато попарились. Веничком побили друг друга. Вроде уже собрались домой, но Ваня… Да чёрт бы побрал этого Ваню! — Гилберт, не мог бы мне спинку веничком?— И в наглую разлёгся на деревянные доски с видом невинной монашки поглядывая на прусса. Байльшмидт, естественно, согласился, особо не глядя на Ивана. Хотя потом он уловил кайф от этого процесса, ведь у него появился шанс хорошенько отшлёпать эту русскую скотину, нежущуюся под горячими листочками. Когда они ехали домой, Гилберт упорно думал, впиваясь пальцами в руль: «Вот же сцуко. Хрень несусветная, *издюк соломенный, да чтоб тебе пусто было, козёл петушиного двора…» — и тому подобное. А чего вы хотели, когда вдруг вспоминаешь около дома, что «О боже! Мы забыли продукты купить»? Оказалось, что Ваня решил приготовить кое-что вкусное, верно, желая скрасить день сурово поглядывающей прусской физиономия. Что ж, вкусный ужин оказался довольно приятным событием, всё прошло мирно, но Гилберта всё равно смущало то положение, в котором он оказался. — Спасибо, Ваня, за такой прекрасный день… — иронично кинул немец. Ему ответили паскудной улыбочкой. — Пожалуйста, милый. А банька хороша была, о да! — Очень… — резко отвечал Байльшмидт. Остаток вечера они смотрели телевизор по разные стороны дивана (Гил так сделал, чтоб ненароком не начать «лапать» Ивана), играли в карты на раздевание (Ваня согласился на это с условием, что они дальше трусов не пойдут). …конечно, не пошли. Конечно. Хотя Гилберт был бы не против, ведь первый подошёл к этому он, а будучи наедине, он опять захотел хоть как-то заставить Брагинского мучиться от недостатка объятий или элементарных знаков внимания. — Гилберт, зачем ты… — Пф, Вань, я же не давал слово. Да и жарко что-то стало, ух… На самом деле в квартире была холодрыга ещё та. Но немца это не остановило: он с достоинством снял оставшийся атрибут одежды с себя, гордо глядя в глаза Ивану. Тот ошарашенно смотрел в ответ. Русский тихо кашлянул. — Гил, ты же заболеешь, ми… Ваня чисто физически не успел договорить. Его в наглую повалили на пол, даже не заботясь о том, что его голой спине (он разделся только до пояса), может быть, холодно. — Ну вот скажи мне в лицо, что не хочешь меня! — прусс раздражённо прищурился, уже наплевательски сжав запястья Ивана. Тот старательно молчал, пытаясь дышать, ведь на грудную клетку опустилась не такая уж лёгкая туша. Гилберт не ожидал, что его так же скинут с себя и прижмут к полу, нависая над лицом слишком близко… Брагинский мило улыбнулся. — Гилберт… — прикоснувшись холодным носом к щеке прусса, Ваня опустился торсом ещё ниже. Байльшмидт даже дыхание затаил. — Да, Иван?.. — спросил он, поворачивая голову так, чтобы коснуться губами чужих… — Я никогда не замечал… — так же тихо говорил русский, немного хрипловатым тоном. На его голос будто что-то давило, сильно сжимая его… — Что же ты не замечал, Иван? — Гилберт не отрывал глаз он таких близких к нему фиалок, то и дело облизывая пересыхающие губы… — Я никогда не замечал… — он сделал интригующую паузу, чувствуя под собой замершего прусса… — Что у нас… Такой красивый линолеум. — …Иван, сука! — с горячей обидой вскричал Гилберт, больно пнув так и дрожащего от смеха Брагинского.