Заключим пари?

Всё разрешилось весьма странно и неожиданно. После признания в том, что линолеум был и вправду шикарный, оба члена семьи отправились спать. Гилберт чуть обидчиво молчал, ведь этот проклятый русский смело играл на его чувствах! Это казалось чересчур пренебрежительным явлением, хоть прусс и сам грешил подобного рода шутками, но не столь важно, друзья! Великому допустимо, как говорится. Легли они спать в подозрительном молчании. Немец безмолвно глядел в потолок, потирая белесую щетину (он решил, что хоть чем-то, но будет мстить Ивану, а может, из-за лени делал это). Ваня тоже молчал, но не пялился в потолок, просто упорно смотрел на Байльшмидта сквозь пелену мрака. Единственным светом являлся диск яркой луны в окне. Альбинос видел краем глаза Брагинского, но не мог различить его выражение, что вполне было объяснимо. Не выдержав внутренней пытки, прусс повернул голову. — Не можешь налюбоваться моим ликом? Или опять шутку затеял, тупой русский? — Байльшмидт как-то злорадно нахмурился, оглядывая довольно спокойное лицо Вани. Но это спокойствие не сулило ничем хорошим. И правда, Брагинский не отвечал, не переставая при этом глядеть в упор на соседа, которому стало как-то не по себе, да ещё бы! Где тут будет комфортно, когда на тебя устремлены такие глаза? — Гил… — очень тихо начал Ваня, ёрзая под одеялом. — Холодно сегодня. Байльшмидт выгнул бровь, мол, к чему это Иван клонит (да и как вообще эта печка может замёрзнуть?). — И что с того, русский? — на эти слова Иван неловко нахмурился, словно альбинос не понял элементарного. — Не называй меня «русский». У меня имя есть, вообще-то… Ох, зря он это сказал. Гил очень пакостно улыбнулся. — А что такого, ру-у-усский? Тебе очень холодно, ру-у-усский? — Гил, ещё немного и я двину тебе в лоб краном. — Ксе-се! — торжествующе воскликнул Байльшмидт, — не получится! Я спрятал его в надёжном месте! — Зачем?.. — когда Гилберт крикнул «Затем», было уже поздно. Для Гила, конечно. Ваня закутался в одеяло так, что эту гусеницу никак не расплетёшь, вот же окаянный! А ведь это было единственное тёплое одеяло в доме (два других они практически так же порвали в клочья…)! — Да отдай мне одеяло уже! — Байльшмидт отчаянно пытался отобрать важную вещь, но гусеница была слишком тяжёлой. Ваня что-то грозно мычал из-под одеяла. — Если ты сейчас же не подчинишься, я порву его! И тогда мы насмерть замёрзнем в твоей квартире, дурак! — А вот и рви! — был ответ. — Замёрзнем — пусть! И в этот момент послышался жалобный треск ни в чём неповинной ткани. Гилберт дёрнул слишком резко, из-за чего приличный кусок оказался у него в руках. Иван выказал свою голову из укрытия. — Ну вот что ты наделал, а! — Брагинский сел на кровати, но Байльшмидт так увлёкся, что после этого им обоим было мало: они бились за это одеяло точно за олимпийскую медаль, не желая останавливаться. Было ощущение, что они это делали специально… Но сообразили они позже. Сидя рядом друг с другом, даже не глядя в глаза, они долго молчали, сложив руки на груди. На Иване была короткая пижама с подсолнухами (подарок заботливой сестры), а на Гилберте простая майка да трусы. Жаль, что его брат не был столь предусмотрителен. В квартире и вправду было холодно. Наверное, это опять окна прохудились, да и на улице валил снег. Байльшмидт заметил это, усмехаясь про себя. — Не надо было рвать, — подметил Ваня, опять глядя на немца. — Вот и замёрзнешь здесь. Хм! — Брагинский показательно перевернулся на бок, так и не размыкая сложенных рук. А Гилберт молча смотрел на него. — Ты сам провоцируешь меня, идиот. И весь день меня провоцировал. И сейчас тоже. Тебе лишь бы поржать, — заключил прусс. Ваня перевернулся на спину, с вызовом глядя на Байльшмидта. — А тебе лишь бы секс! — фыркнул он. Гилберт опять нахмурился. Ну всё. Русский сам просится. — Да хватит меня обвинять в этом! — неожиданно взбесился он. — Ты сам знаешь, что это не так, придурок! А сам только масло в огонь подливаешь! Да, мне нравится тебя касаться и трогать абсолютно везде, да, я люблю с тобой этим заниматься, целоваться, да всё в тебе люблю! Тебе что?! Хуже из-за этого, что ли?! Дебил, сам знаешь, что я с кем попало вводиться не собираюсь, тупой русский, аррр! Как же ты меня бесишь! Гилберт очень горячо злился на Ивана, тайно радуясь, что наконец сказал ему это в лицо. Брагинский же тоже нахмурился, садясь на кровати. — Да я и сам прекрасно это знаю! Да просто ты никогда даже не соглашаешь ездить со мной к Наташе, а я реально тебя прошу, а ты кидаешь! Гилберт взбесился ещё больше. — Придурок, да при чём тут вообще Натаха?! Вот умеешь ты испортить момент! — Да когда же вы заткнётесь?! Два часа ночи уже!!! Выясняйте свои отношения быстрее уже, а! — А ты, старый прыщ, заткнись уже! Да знаю я, что ты баба, да заткнись! — Байльшмидт проигнорировал стук в потолке, только жарче горячась и трясясь от этого. Казалось, что он сейчас взорвётся. — Гилберт, хватит орать! — Сам прекрати орать, предатель! — А вот заставь меня заткнуться! В общем говоря, это и послужило самой последней каплей в кубке терпения. Иван сам напросился, да и особо не сопротивлялся (да видно было, что скучал очень), только пару раз попытавшись отцепиться от прусса, которого такое долгое время провоцировал. В то время, когда они жарко целовались, а посему заткнулись оба, наверху все облегченно вздохнули, опять укладываясь спать. Но счастье было недолгим, потому что внизу Гилберт с Иваном извинялись довольно шумно и долго, хотя последний всё же сквозь поцелуй напомнил немцу о том, что порог им придётся починить, даже несмотря на то что на дворе стояла морозная зима. Да и всё у нас делается всегда исключительно зимой, ведь летом все отдыхают, а в месячные природы — весной и осенью — делать что-то слишком лень.