36

      Утром он соглашается позавтракать. На лекции ещё рано, так что я включаю наверху телевизор и до нас доносятся звуки утренних мультфильмов. Мы завтракаем вместе в тусклом свете подвальной лампы. Женя ест с аппетитом и каждый кусочек запивает горьким кофе без молока (так, как он любит). Ему неудобно есть, не видя ничего перед собой, но когда я замечаю, что он не может найти тарелку, я помогаю, подводя к ней его руку. От каждого моего прикосновения он вздрагивает, но помощь принимает. Потом даже просит добавки, чем очень меня радует, но всё-же завтрак проходит в молчании. И всё это субботнее утро он меня игнорирует и снова позволяет себе проронить слово только тогда, когда ему что-то нужно.       В универе встретил Марину. Мы идём выпить вместе кофе и я слышу от неё совершенно странные слова: - Знаешь, хоть твой взгяд и стал красивее, он выглядит не как обычный. Даже не ледяной, а какой-то... слишком твёрдый что-ли. Как будто твоя душа захлопнулась вдруг от всего мира толстой древесной дверью, - она переводит глаза. - И древесина этой двери разбухла, потому что дверь полая, - теперь она смотрит прямо в центр моего сознания. У неё зелёные глаза с тонкими, расползающимися от зрачка карими полосочками, так что выглядят эти глаза как две стрелы, устремлённые на тебя и готовые впиться в твоё сердце, если ты скажешь неправду - И полна трупами.       От неожиданности я чуть вздрагиваю. Голос её был слишком серьёзным, словно это вовсе не шутка и не метафора. Не знаю, как реагировать на её слова, так что просто опускаю голову. Марина всегда находила какие-то очень странные, но довольно точные объяснения тому, что привлекает её внимание. Конечно, она чокнутая немного, но чему тут удивляться? Все мы в какой-то степени чокнутые.

***

      Моя мама смотрит телевизор. Звучит не так плохо, как то, что на самом деле это значит. На самом деле женщины её возраста имеют жуткую тенденцию верить всему, что там услышат, от рака желудка, вызванного фторсодержащей зубной пастой, до удержания мужа от измен. И если в первом есть хоть какой-то смысл, то второе какая-то совершенно бредовая идея какого-то совершенного бредового разума. Но маму ничуть не занимает понятие "абсурд" и всему, что скажут красивые люди с широкой улыбкой, она поверит. Особенно она поверит, если это скажут трагичным голосом и под грустную музыку и будет ярой противницей всего, что с этим связано. - ИГИЛ вербуют наших детей в школах. - Вздыхает она трагично, размешивая ложкой сахар. Даже размешивает как-то трагично, словно ей жаль, что она здесь заказала себе гляссе с кофейным ликёром, а в Бангладеш дети голодают. - Чего? - Спрашиваю я и поднимаю глаза. - Того, - говорит она так же горько, как научили по телевизору. - Приходят прямо в школы и предлагают детям деньги, а сами увозят их и выращивают террористов... - последнее было произесено тоном безумца, возвещающего о грядущем Конце Света. - А что такое ИГИЛ? - Спрашивает Соня. Соня моя сестра, крутится вокруг меня, как будто у неё пропеллер, и никак не может нарадоваться тому, что мы снова видимся. Давно уже не виделись, я к ним редко захожу, а когда захожу, она в танцевальной секции или где-нибудь ещё, выматывает из себя силы, наряженная в платьице, чтобы заработать вкусняшку. Из бедного ребёнка мама пытается выдрессировать победительницу всех конкурсов, какие есть. Соня записана в хор, на танцы, ходит к репетитору по английскому, дважды в неделю водная гимнастика, раз в неделю к ней приходит мамина подружка, учить её наносить макияж (несмотря на то, что ребёнку одиннадцать), а так же вместе с мамой она занимается йогой и учится правильно "себя подавать". Или продавать. - Это плохие мужики, - говорю я, наклоняясь к ней. - Которые занимаются плохими делами. - Все мужики козлы! - Говорит она, и радостно улыбается, довольная тем, что повторила что-то, за что её обязательно должны похвалить. Ожидает, когда прилетит вкусняшка. Я перевожу удивлённый взгляд на маму. Мама давит смешок, чуть прикрыв рот ладонью, но сестре ничего не говорит. "Хорошая девочка" так и слышится в этом смешке. - Так значит, вы с Мариной хотите провести лето вместе на даче? - Спрашивает мама, делая глоток. Когда нижняя половина её лица закрыта чашкой и она смотрит куда-то в сторону, мне кажется, что напротив меня сижу я сам, только с длинными волосами и более тонкими бровями. Мы с мамой ужасно похожи, если бы не её пухлые губы которые она к тому же ещё и красит. Выглядит, как детский надувной круг. - Да. На речку сходить, шашлык пожарить, позагарать, - я откашливаюсь и, чуть погодя, тихо добавляю. - И всё такое. - Всё такое... - повторяет мама. - Ты не то подумала, - якобы смущённо улыбаюсь я. - Ничего такого, просто время вместе. - Время вместе в вашем возрасте нужно проводить с защитой. - Говорит она деловито, словно учит меня играть на бирже. - Если ты про защиту от комаров, то я всё предусмотрел. - Киваю я, снова увлекаемый Соней, которая показывает мне маникюр на своих ногтях. Такие маленькие пальчики с такими маленькими ноготками, на которых блестящий лак и какие-то узорчики. Как можно сделать узор на таком ногте? Как десять божьих коровок. - Ладно, я скажу папе, - она вынимает из сумки телефон и смотрит на дату - сегодня должен приехать. - А куда он ездил? - Вопрос, не несущий смысловой нагрузки. Простая формальность, мы все знаем, что это "командировка". И из этой командировки он непременно привезёт сувенир того города, где он был. И, конечно, он ездил именно туда, а не изменять маме, ведь она смотрела по телевизору передачу, как с помощью полнолуния и месячных отвадить мужа изменять.       Мама переводит на меня глаза, снова делая глоток из чашки с кофе, но когда наши глаза встречаются она сотрясается, закашливается и едва успевает выхватить салфетку и прикрыть рот, чтобы не оросить сладким гляссе собственный мобильный телефон. - Мама, что случилось? - подбегает Соня к маме и обнимает её за руку. - Кхе... ничего, - мама кладёт руку ей на голову, не отрывая от меня глаз - Всё хорошо.       Нет, не хорошо. Вокруг нас как будто стихли все посторонние звуки. Мы сейчас на фудкорте в торговом центре, вокруг нас слышатся голоса и смех, звон посуды и приятная музыка, вокруг бегают дети, но всё замирает, остаёмся только я и мама, в ужасе глядящая прямо мне в глаза. Сколько раз она мне говорила, что чувствует людей? Сколько раз я игнорировал её разговорчики о том, что она занимается экстрасенсорикой и развила в себе ещё десять лишних чувств? Сколько раз я слышал от неё истории, как она угадывала, о чём думает человек и прямо сейчас, глядя ей в глаза, я стараюсь изо вех сил думать о том, что позади неё продают огромного Дарта Вейдера, которого мне очень хочется купить, но, кажется, все мои усилия напрасны. Я буквально чувствую, как эта женщина препарирует меня своими карими глазами и вынимает из меня наружу кишки, рассматривая их через увеличительное стекло. Потом лёгкие, печень, сердце. Методично, как ласточка, вьющая гнездо. И как она в отвращении отшвыривает от себя мой мозг, словно протухший апельсин. Экстрасенсорика, значит? Позволяет через мои глаза рассмотреть, какие гадкие опухоли выросли среди моего серого вещества. Давай, скажи это. Я вижу, как ты смотришь на меня. Вижу, как дрожат твои губы. Ну же, говори! Я врун, да? Закрылся стеной от остального мира. Смотрю, как маньяк? В этой песенке я уже знаю каждое слово, этим трясущимся писклявым голоском: "Вадик, ты смотришь на меня, как будто сейчас нож мне сунешь в остисто-повздошную!". - Что случилось, мам? - Ничего. - Выдыхает она, словно не ожидала, что я умею говорить. Звуки к нам снова возвращаются, действия вокруг оживают, словно закончился флешмоб "Замирание". Соня скачет на одной ноге, позади мамы фотографирутся две подружки, повар из пиццерии "Додо" подбрасывает вверх тонкий блин теста, снова жужжит кофейный автомат и где-то на стойке звенит готовый обед. Я улыбаюсь, словно ничего не случилось, снова гляжу на Сонины новые серёжки, при этом чувствуя мамин взгляд. Вот уж не думал, что сам однажды попадусь на это её шестое чувство. Может, это всё-таки паранойя? Но она не первая, что заметила во мне изменения. Во всяком случае, ключи она забирать не стала, разрешила нам с Мариной остаться в доме, только обещала заехать и навестить нас, расплатилась по счёту и ушла, стуча каблуками и держа за руку машущую мне Соню, так, словно я один из тех ИГИЛовцев.       На самом деле у меня есть своя квартира, там я живу чаще, чем с родителями, к ним заезжаю только иногда. На дачу они ездить не любят и пару лет назад вообще собирались её продать, но я почему-то настоял на том, чтобы её оставить и теперь она мне пригодилась. Я даже не знал зачем, просто очень не хотел, чтобы мы продавали дачу. Как будто невидимая рука не давала мне. Родители редко сюда приезжают, может, два раза за всё лето, а теперь и того реже. И на этот раз она решила приехать всего на несколько часов, чтобы проверить как мы, но, мне что-то подсказывает, что она придумает какую-нибудь отговорку и не приедет. Вот уж не знал, что так её однажды напугаю. Должно быть, она будет чувствовать себя несчастной, от того, что заподозрила в чём-то родного сына, но тут уж ничего не поделаешь. Первый блин всегда комом. Может, с Соней получится лучше.

***

      Когда я возвращаюсь, Женя сидит в углу своего подвала и поёт что-то, подвывая и скуля себе под нос. Он никак не может свыкнуться с происходящим, я всё ещё его враг, как бы не старался с ним сблизиться. Прямо, как в каком-нибудь фильме про пленников. Тихая и печальная песнь захваченной жертвы.       До вечера мы с ним не общаемся, пока я не решаю нагреть воды для душа. Ему нужно помыться. Чистое бельё и одежда для него свёрнуты на стиральной машинке. На нём его новая маска, закрывающая ему глаза. На руках металлические наручники, ноги я ему так же сковал. Гипотетически, он может сбежать, но далеко не убежит, потому что дверь и его маска заперты на ключ, а ключ спрятан. Его телефон я так же спрятал на всякий случай, хотя если он и захочет, то он ничего не сможет сделать. Он сейчас слишком слаб и это видно. Хотя, подстраховаться всё-таки не мешает, так что кандалы на его ногах я пристёгиваю к трубе. При случае - сорвать эту трубу сил ему точно не хватит. Он садится в тёплую воду и позволяет мне себя помыть. Он не говорит, всё время ведёт себя вяло и отрешённо, мои прикосновения игнорирует. Когда я понимаю, что он сейчас спокоен, я говорю громким и строгим голосом: - Женя. Сейчас я побрею тебя. Будешь вести себя хорошо?       Он никак не реагирует, тогда я чуть наклоняюсь и глажу его по щеке. Я стараюсь как можно реже прикасаться к нему. Не знаю почему, но что-то не даёт мне как следует его почувствовать. Я просто не понимаю чего именно не хватает. Мне кажется, что мне недостаточно этого, но чего именно хочется я не могу понять. Женя позволяет мне нанести пену на его лицо и почти не шевелится, когда я начинаю острожно соскребать щетину с его щёк. Он такой красивый, когда его лицо так спокойно. Лёгкий металл его маски крепится под подбородком довольно туго, так что даже стянуть этот ремешок он не может. Он фиксирует маску на голове, сверху плотная чёрная кожа, которая обхватывает голову и крепится сзади на маленький замочек. Кожа слишком плотная, так что сорвать такой не получится. Я заставляю его чуть откинуть голову и провожу бритвой по подбородку, по выступающим косточкам. И только тогда, когда бритва касается его шеи, он дёргается и шумно втягивает воздух через зубы. В маленькой царапине медленно собирается и набухает кровавая бусинка. У меня в голове даже на секунду не возникает мысли: "Что делать?" я уже знаю что. Точнее, что-то внутри меня знает, что я должен делать. Я наклоняюсь и, жарко дохнув на его кожу, слизываю каплю. Женя замирает, а я сглатываю солоновато медный привкус. - Извини. - Тихо говорю я и тут же у меня словно отключается сознание. Я быстро бросаю бритву в раковину и, прижав Женю к себе, начинаю покрывать поцелуями его шею. Он морщится и вздрагивает, слабо отталкивает меня руками, но их я перехватываю и продолжаю целовать и покусывать его кожу. Он мужчина, он не привлекает меня сексуально, но сейчас так сильно захотелось ощутить его шею на губах, что я бы сошёл с ума, если бы не сделал этого. Его дыханье отражается от стен, смешиваясь с моим, обрывистым и громким. Прижимаю его к себе и не прекращаю целовать. Чувствую во рту привкус пены, но игнорирую это и прижимаюсь к губам. Он крепко сжимает зубы, так что я не могу проникнуть в его рот, но пока мне достаточно и этого. Достаточно целовать его тёплые губы. Осторожно провожу кончиком языка по нижней, потом по верхней, чуть прихватываю зубами, немного оттягиваю, всё стараюсь заставить его пустить меня. Глупо с моей стороны. Когда я снова медленно провожу языком по его нижней губе, он делает резкое движение и кусает меня за язык. Больно. Так больно, что у меня увлажняются глаза, но я это заслужил. Опускаю голову и глубоко вздыхаю. Нельзя винить его за это, он, скорее всего, такой же обычный мужчина, как и я.       Помогаю ему вылезти, обтираю и одеваю в чистую одежду. Приходится несколько раз перестёгивать цепь с наручников на его руках на кандалы на ногах, чтобы всё на него надеть, лучше несколько раз подстраховаться. Попыток вырваться Женя не предпринимает и я спокойно его одеваю. Простые белые трусы и носки, обычные домашние брюки и футболка. Некоторым людям идут костюмы, некоторым больничный халат, некоторым спортивная одежда, а вот Жене идёт простая и удобная домашняя одежда. Он выглядит таким трогательным, что хочется его обнять, но я, конечно же, не позволю себе такой дерзости, если не хочу снова получить. Хотя, думаю, это нас всё-таки сблизило. Этот наш почти поцелуй.       И я вдруг обнаруживаю пустоту. Какое-то чувство недосказанности. Словно всё это время во мне была сосущая воронка, о наличии которой я узнал только сейчас. И вкус его крови на языке, ощущение его тёплой кожи и губ дают мне понять, чего именно мне не хватает. Это очевидно. Марина приезжает вечером в полном обмундировании. Мы не виделись несколько дней, не считая этого утра, поэтому стоит ей переступить порог дома, как мы начинаем целоваться, словно два школьника. На ней брючный костюм и красивое кружевне бельё. Вот уж не знаю для меня-ли она его носит, но выглядит симпатично. От неё пахнет чем-то сладким, а на лице ни капли макияжа. Мы почти не поговорили, она только похвалила птичек, что я завёл. Стоят прямо рядом с люком в большой клетке и всё время пищат. В общем, это был короткий разговор. - Давно не виделись. - Шепчет она, утягивая меня за собой на диван. После чего обхватывает меня руками и мы сношаемся, как два кролика. Она стонет, как в каком-нибудь порно, звучит великолепно. Её волосы рассыпались по подушке, ресницы дрожат, рука сжимается на моём плече. Я рассматриваю её красивое лицо, но мой взгляд неизменно притягивает пол. Мы на диване. Всего в нескольких метрах подо мной сейчас Женя в своей белой футболке, запуганный и бледный. Интересно, о чём он думает сейчас? Слышит ли Маринины стоны? Вряд-ли. На несколько мгновений я забываюсь в удовольствии и почти физически ощущаю его присутствие рядом. Как бы это было? Если бы этот голос хрипел рядом с моим ухом. И эти тонкие пальцы зарывались у меня в волосах. И эти стройные ноги прижимали меня к себе, не давая отстраниться. Что-то совершенно невообразимое творится с моими мозгами в эти несколько мгновений. Я вспоминаю, как скользил языком по его нижней губе. Вспоминаю его сорванное дыханье и как он упирается руками мне в плечо. И сейчас он всего в паре метров подо мной, возможно, слышит глухие толчки сквозь темноту. Он в моей власти.       Я медленно скольжу пальцами по Марининой коже. Мягкая и блестящая, упругая, наверняка она пользуется разными средствами после душа, для придания ей такой красоты. На теле ни единого волоска, только осторожный пушок в форме буквы Т на лобке. Я скольжу языком по её отвердевшим соскам и сжимаю пальцами грудь. Марина шепчет мне что-то на ухо, но я не слушаю что она говорит. Толчки медленные и глубокие, мы не просто трахаемся, мы занимаемся актом соития душ. Но думаю я совсем не об этом и это не даёт мне сосредоточиться на ней и её теле, на голосе, на жаре её влагалища, я всё думаю о трясущейся и плачущей жертве внизу. Толчки становятся грубее. Я замечаю крохотную щель между кусками линолеума, которая чуть выглядывает из под ковра. Оттуда веет холодом и темнотой, но это место неизменно притягивает мой взгляд. Я собираю свой разум в кучу. Вот он. Здесь. За этой щелью его подвал, место, впитавшее в себя его ужас и крики, впитавшее его злость и отчаяние, место, между молекулами которого застрял запах его кожи и крошечные частицы его тела, его дыханье, его волосы, всё это место наполнено Женей до краёв и на самой вершине всего в белой футболке, обтягивающей торчащие косточки под бледной кожей, лежит, свернувшись в клубочек, он сам. Такой беззащитный, зависимый от меня и моего существования здесь. Мой.       Через час мы сидим за чашкой чая и обсуждаем события в университете. На самом деле это уже вовсе не события, никто на пары почти не приходит, даже учителя, так что отсутствие Жени на работе никого не удивляет. Одна из наших девочек ходила к нему домой, но дверь ей открыл отвратительный посторонний человек, который накричал на неё и велел проваливать. На этом моменте я ставлю себе мысленную пометку о том, что нужно спросить Женю о том, кто такой тот человек.       Марина скользит кончиками пальцев по чашке и смотрит в пространство рядом со мной. Она как будто вспоминает что-то очень давнее и очень приятное. Какое-то прекрасное воспоминание, которое до сих пор тревожит её душу. Блики заходящего солнца падают ей на лицо, прорываясь сквозь тонкие волосы. Выглядит очень красиво, она словно в сияющем ореоле света, как богиня. Лично моя богиня. Она поднимает на меня глаза и чуть улыбается: - Ты стал совсем другим. - Да? - Приподнимаю я брови и отпиваю чай. - Трупные глаза? - Не только это. - И что же не так? - Как бы мне объяснить... - она чуть отодвигает от себя чашку и опирается руками о стол, переплетая пальцы. Её взгляд внимательный, она снова бегло осматривает меня. - Ты стал каким-то решительным. И взгляд у тебя при этом такой, словно ты смотришь с вершины горы. Как будто взобрался на самую высокую точку в мире и смотришь на него оттуда, называя весь этот мир своими владениями. Ты смотришь вокруг и всё это словно создано для того, чтобы ты стоял на этом фоне. А люди вокруг тебя... - она чуть вздыхает. Теперь она не улыбается и глаза её уставлены не на меня, а куда-то в пространство между нами - Как будто все эти люди созданы, чтобы быть твоими. - На секунду её голос стал низким и каким-то потусторонним, но продлилось это всего секуду. Теперь она снова улыбается и смотрит на меня. - Не знаю, как ещё объяснить. Но мне нравишься новый ты. - С трупами? - Улыбаюсь. Всё ещё надеюсь обратить это в шутку, потому что интонация у неё тогда была действительно слишком серьёзная. - Дурак.       Позже я думал над её словами, но ни к какому выводу не пришёл. Я не совсем понимаю о чём речь - в зеркале на меня смотрят обычные зелёные глаза, такие же, как у мамы. Одно я знаю точно - я стал чувствовать себя спокойнее и увереннее, потому что ничто меня теперь не волнует так сильно, как человек, сидящий в моём подвале. Мне кажется, окажись он истлевшим трупом, то я бы изнасиловал его кости. Я ещё никогда и ничем в своей жизни не увлекался слишком сильно. Ничто не занимало меня с головой, я делал так, как говорят, как осёл, которого навьючили и ведут над обрывом. И я смотрю перед собой, бреду за кем-то, но стоит мне опустить глаза и я увижу, что моя жизнь висит на волоске. Но я слишком туп, ведомый чьей-то рукой, а потому гляжу перед собой и никуда больше. Я никогда не чувствовал в себе никакой жестокости. И эта новая открытая грань моей личности вызывает какое-то торжество и сладостную дрожь. Меня немного трясёт, хочется смеяться, когда я говорю с людьми, а они совсем не знают, что у этого приятного на вид, дружелюбного парня в подвале спрятан человек. Как будто я обманываю их, но они об этом никогда не узнают. Жестокость внутри я всё обнюхиваю и ощупываю, примеряю на себя. Как будто эту сторону меня вдруг осветили прожектором, тогда как до этого она была сокрыта во тьме перед сценой, на которой я стою, слепо озираясь и не понимая, что должен говорить. И это торжество пронизывает меня насквозь бесконечно чуждым и тёплым чувством, похожим на опьянение, на оргазм, на пущенный по телу ток или раскалённую лаву. Это вводит меня в ступор, пробирая до костей, не давая шевелиться, едва позволяя судорожно втягивать воздух, задыхаясь от смеха удовлетворения, потому что чуждое и непривычное медленно становится мне впору. Как будто мою память стёрли, а теперь медленно высвечивают, пробуждая воспоминания, проясняющие мне, кто я на самом деле такой. Уничтожая все мои страхи и неуверенность, показывая картину в целом. Ослик смотрит себе под ноги и видит пропасть. А потом поднимает глаза и видит, что рука, до этого ведущая его, легко сломается в его зубах, как сухая щепка. Я люблю это чувство за то, каким оно меня делает, за то какие от этого преображения я испытываю эмоции, но в первую очередь я люблю его потому, что оно помогает мне медленно, но верно поглощать мою жертву.       Когда я спускаюсь у Жени грустное лицо. Он сидит в кровати, чуть закусив губу. Его руки закинуты за плечи и цепь от наручников перекинута через шею, удерживая их так. Как будто эта поза помогает ему думать. Я ставлю тарелку на столик перед ним, но он поднимает голову, словно хочет через маску посмотреть на моё лицо. - Почему ты не хочешь себя показать? - Спрашивает он холодным голосом и я почему-то улыбаюсь. Мне нравится, когда моя маленькая жертва прикидывается таким крутым парнем. - Потому что ты не должен меня видеть. - Я наклонясь и говорю это ровно и тихо, чтобы меня мог услышать только он, хотя нас никто больше и не смог бы услышать. Я говорю эти слова не ему в уши, а прямо в его сознание, что связать их воедино с моим образом, созданным в его воображении. Он чуть дёргается назад и морщит нос: - Не приближайся ко мне, мерзкая гадина! - Что ты сказал? - Спрашиваю я, выпрямляясь. Да, слова Марины придали мне уверенности. Теперь я точно не должен нянчиться с ним, как до этого. Время пришло, хозяин должен рассказать своей жертве, что с ней теперь будет. - Я сказал, что ты отвратительная тварь! - К нему вернулся голос и теперь он звучит несколько иначе. Он приобрёл новые звенящие и дрожащие оттенки. - Я засужу тебя и ты будешь гнить в тюрьме до окончания своей гадкой жизни!       Теперь его голос похож на рык раненного зверя. Он ещё больше похож на жертву, когда звучит вот так. - Чтобы подумала о тебе твоя мать? Она была бы в ужасе, если бы узнала, какое чудовище из неё выползло!       Его угрозы и оскорбления звучат так самоуверенно, словно он не слышит этих тонких скулящих ноток. Или думает, что они не заставляют его слова звучать так, словно он просит о помощи, а не пытается сделать мне больно. Я улыбаюсь, со сложенными на груди руками. - Мать! - Восклицает он. - Да она сама, наверное, дешёвая шлюха! Не мог нормальный человек воспитать такое ничтожество как ты! - Довольно. - Я поднимаю руку, хотя и знаю, что он меня не увидит. После чего делаю к нему шаг и сжимаю руки на его шее. Он содрогается и пытается вырваться, но я держу его крепко. - Отвали от меня! - Хрипит он. - Заткнись и слушай, - я грубо притягиваю его к себе и начинаю постепенно сдавливать его тонкую шейку пальцами. - Теперь твоя жизнь принадлежит мне. И весь ты принадлежишь мне. Что бы ты ни делал. Всё, что ты делаешь и даже то, о чём ты думаешь, теперь моё. Каждый твой вздох и каждый волос на твоём теле, даже каждая твоя мысль. Ты принадлежишь мне сейчас и будешь принадлежать, - я говорю тихо, почти шёпотом, всё крепче сжимая руки на его горле и уже слыша, как он пытается сделать вдох, тщетно сокращая лёгкие. Его рот раскрыт, а глаза были бы в ужасе распахнуты, если бы чёрная кожа не стягивала даже его веки. Он может только представлять, как я наклоняюсь к его уху и продолжаю с лёгкой улыбкой, стараясь отгородиться от ужасного чувства давления внутри головы. - Ты будешь принадлежать мне до скончания веков. Пока цивилизация не превратится в прах, пока не погаснут все звёзды и галактики не обратятся пустыми ледяными безднами. Ты можешь сопротивляться этому и кричать, ненавидеть меня, можешь даже убить однажды, но твоя душа и твоё тело даже в преисподней будут связаны со мной нерушимыми цепями. Даже если ты этого не хочешь. Даже если я этого не хочу, - я прижимаюсь губами к его уху и снова говорю не с его слухом, а с его сознанием, в самую середину, в это тёмное отверстие, покрытое нежным светлым пушком. - Мы будем связаны, даже если сама Вселенная захочет нас разделить.       Вряд-ли он теперь понимает о чём я говорю. Его мозг перестал получать кислород и теперь его сознание медленно отключается. Я разжимаю руки и отпускаю его, но он не пытается отпрянуть. Продолжает сидеть в этой позе, согнувшись, и хватает ртом воздух, чуть сжимая руками собственную шею. Истерически, с хрипами, капая слюной на собственные колени, он в ужасе глотает порции воздуха, растягивая и почти разрывая свои лёгкие, в желании заполнить их кислородом без остатка, словно чтобы хватило дыханья, если я снова решу его придушить. Но теперь он всё понял, хотя и мозг ещё не успел снова заработать и обработать только что полученную информацию. Я наклоняюсь и прижимаюсь к его губам. Спокойно проникаю языком во влажный рот и скольжу по его языку. Медленно и ласково, как будто прощупываю каждый его вкусовой рецептор, заполняя своим дыханьем и вкусом губ. Смешивая нашу слюну и тепло. Собирая выплюнутый на меня яд, который от злости покрыл все стенки его организма и кристаллизовался внутри него. Горький яд, который теперь, откинув голову, он позволяет мне отнимать, высасывать из него, сжимая руками его лицо и согревая дыханьем его подрагивающие губы. Он неосознанно открывает рот ещё шире и почти не дышит. Теперь сам душит себя, как будто отдаваясь в мои руки, всцело покоряясь моей власти. Конечно, это не так, но эти мысли дают моему мозгу непередаваемое и жаркое чувство насыщения веществом, жизненно важным и доселе невиданным всеми мирами, необходимым и желанным. Я словно сам становлюсь зависим от нашей с ним связи, растягивая влажный поцелуй и уже забывая, где начинается его тело и заканчивается моё. В этом подвале, пропитанном его кровью и потом, теперь каменеют и мои собственные крошечные молекулы и даже здесь, в маленькой холодной клетке наши сущности сплетаются воедино. Я отрываюсь от него и выпрямляюсь, а он продолжает сидеть, застыв в этом положении. - Как бы ты не оскорблял меня, - говорю я. - Твои губы всё равно сладкие.