36

- Как бы ты не оскорблял меня, - говорю я - твои губы всё равно сладкие.       Это последнее, что я сказал ему перед тем, как уйти. После я не появлялся несколько дней. Две недели, если быть точнее. Да, я приносил ему еду, выносил его туалет и водил его в душ, но я не говорил с ним. Не реагировал ни на его угрозы, ни на оскорбления, ни единого слова не пропустил в собственный мозг. На моих руках были кожаные перчатки, чтобы он даже тепла моих пальцев не почувствовал. И сам я старался не издать ни единого звука.

***

      Всё это один сплошной кошмар. Не понимаю, почему этому подвергся именно я, но, кажется, у судьбы свои планы. Я никогда не отличался от других людей ничем, кроме отпечатков пальцев, я даже не привлекателен, но что-то сделало меня целью какого-то больного маньяка и теперь я здесь. И весь мой мир превратился в бесконечную темноту и тишину. Ничего не происходит и эта пустота превращается во мне в боль. Медленно, как будто обтачивая камень, тишина и пустота струятся, подобно тонким тёмным нитям вокруг меня и, как будто охватывая, норовят проникнуть сквозь мои молекулы в своём немом тёмном потоке. Как миллиарды крохотных лезвий снежинок, плывущих на волнах вьюги через черноту бесконечной ночи. Холод такой, что здесь умерло всё, что могло жить и осталься только ветер, бесконечный снег и ледяной камень. И среди этого пейзажа оледеневший и израненный лезвиями снежинок я. Я всё ещё стараюсь быть камнем, я утверждаю себя в этой пустоте, всему этому безмолвному миру я заявляю о своём существовании. Я изо всех сил стараюсь удерживать в себе мысль о том, что я камень, но мне кажется я не представляю что случится, если этот камень расколется и позволит кислотным нитям пустоты растворить его по крупице на ничтожные мельчайшие частицы. Не знаю, что будет после распада. Это было ужасно, когда он приходил, ужасно было слышать его шаги, ужасно думать о том, что он существует, я боялся его даже тогда, когда он приносил мне еду и, поглощая её, я даже эту пищу ненавидел. Пища с молекулами его дыханья, рук, может, с каплями крови из порезанного пальца. Но теперь он молчит, как будто его вовсе нет. На нём даже надето что-то, так что я не чувствую тепла и через какое-то время во мне пропала уверенность в том, что это вообще человек. Существо. Молчаливое, тихое, которое почти не дышит. Холодное, невидимое, бессловесное существо. Он вообще как будто ко мне не приходит, просто делает так, чтобы я продолжал жить, но не относится ко мне, как к человеку. Я стал растением для него, для этого безликого существа. Он не реагирует даже если я кричу и это ещё страшнее. Теперь это вовсе не он. Только иногда до меня доносятся смутные звуки из тишины и, когда я вслушиваюсь, понимаю, что это вальс До минор Шопена. Он включает его довольно часто. Мой любимый вальс, не думал, что услышу его снова.       Когда я только попал сюда мне было страшно. И хотелось уйти. Я и сейчас хочу уйти, хочу вернуться домой, хочу вернуть свою жизнь, теперь кажущуюся мне огромной сферой света и свободы, сгустком тепла и радости, скоплением всего самого хорошего на свете. Это как будто моё личное солнце. Господи, как же давно я не видел солнце. Моя кожа сворачивается, как кора на дереве, мне кажется я физически ощущаю нехватку ультрафиолетовых лучей, физически ощущаю боль, от нехватки солнечного тепла и это ужасно. Человек вырос на планете с условием, что на неё извне попадает свет, поэтому человек, да и почти все прочие земные твари обзавелись глазами. А глаза эти видят только тогда, когда в мрак нашей планеты спускаются солнечные лучи. Тогда мы решили работать днём и спать ночью. А те зверюги, что видят по ночам, стали охотиться на таких, как мы, поэтому мы решили, что ночь это страшное время и темнота пугает нас. Этот страх прошёл через столько поколений Адамов и Ев, что теперь животный страх вшит под нашу кожу и обзавёлся собственной уникальностью. И вот я. Бесконечно долго сижу без света и живого тепла, привыкаю к естественной среде планеты Земля. К тому, чего на ней не было бы никогда, если бы что-то закрыло Солнце. Прошли как будто месяцы, пока я сидел здесь, но теперь, когда он замолчал, время остановилось и теперь это целые века. Моя солнечная сфера как будто стала отдаляться, отплывать, уступая место какому-то горячему нарастающему комку отчаяния. Он наворачивает круги боли внутри меня, собирает на себя весь этот ужас, всю пустоту, сосущую воронку какой-то утраты и одиночества, как поезд он мчится, сотрясая мои нервы, мои вены, каждую мою клеточку сминая и изничтожая. Огромный ком с раскалёнными до бела острыми лезвиями, вращающимися и разрывающими меня. Всё, что я утратил, всё, чего я хотел, весь мой сияющий солнечный мир, моё прошлое, оно не пропадает и не уходит, оно остаётся рядом, но уступает место раскалённому кому горечи, взрощенному во мне этим человеком. Этим существом.       Однажды это существо ведёт меня в душ. Ноги мои трясутся и мне кажется, что я упаду, если не буду держаться за его руку. И когда он помогает мне залезть в ванну и начинает поливать меня водой я вдруг слышу короткий вдох. Обычный краткий звук, который прорвался сквозь потоки льющейся воды, но звук этот вдруг раздирает что-то внутри. Как будто я вспоминаю, что это вовсе не существо, а тот человек, который говорил со мной когда-то очень давно. И осознание того, что он всё ещё здесь, вдруг взрывается внутри меня фонтаном раскалённой лавы. Это не ужас, не страх, это что-то совершенно другое. Как будто отчаяние. Меня начинает трясти, моё дыханье сбивается, я не знаю что за капли струятся по моему лицу, душ или слёзы, но они как будто рассекают на мне кожу, подобно стальным прутьям. Мой ком горечи рвётся наружу, сотрясая всё моё тело и от воспоминаний об этом коротком вдохе у меня не остаётся сил его удерживать. Ком вырывается из меня, срывая мои голосовые связки: - Да скажи ты что-нибудь! - Я падаю на колени и меня начинает трясти. - Прошу, скажи что-нибудь. Пожалуйста, хоть слово. - В носу у меня начинает колоть, мой голос усиленным эхом отражается от стен и долбит по моим барабанным перепонкам, сжимая и сдавливая мою голову, как грецкий орех, но я не могу остановиться. - Пожалуйста, вернись.       Не понимаю, почему я это сказал. Просто вырвалось. Наверное, до ужаса доводит само осознание того, что рядом со мной теперь нет ни единого человека. Как будто машина теперь поддерживает мою жизнь и это страшно. Это одиночество и пустота. Это кошмар наяву. Потому что он единственный человек, которого я знаю. Он последний человек, который говорил со мной, хоть это и было очень давно. Как будто это что-то особенное. Как будто это не случайность и не заточение, как будто мы двое просто последние оставшиеся люди на свете. Как будто он не похитил, а спас меня от какого-то апокалипсиса, поглотившего всех на свете людей и оставившего в живых только меня и его, человека, который может находиться рядом с тобой но быть при этом где-то, в миллиардах световых лет от тебя. Он ведь обещал! Не может быть такого, что его не стало, он ведь не врал мне, я знаю! Он говорил, что ничто не разлучит нас. Он говорил мне, что мы связаны, говорил, что я принадлежу ему, так почему теперь его нет здесь? Куда он делся? Где те цепи, о которых он говорил, по которым... я мог бы найти его и вернуть обратно? Этого ужасного человека, который остался со мной последним в этом мире. Который был единственным, в новой, иной реальности. Который был рядом так долго, так часто приходил ко мне, столько раз давал понять, что он здесь. Пугал меня, сотрясал мои нервы, как эта пустота, насильственно заполнял собой моё сознание, медленно отнимал у меня воспоминания о том, как это - жить там, за стенами этого подвала. Медленно сжимал весь мой мир до размеров этого подвала. До размеров этих его слов, последних произнесённых его голосом мне на ухо. Тех последних слов. Страшных и огромных слов. Неизмеримо огромных слов. Он сжал мой мир до размеров самого себя. Он срезал его, как скульптор срезает лишнее со своей скульптуры, извлекая её из камня. Весь мир он отсёк, растворил, расщепил и теперь всё, что есть в моём мире, это он. Он сам и есть мой мир. Пусть иная, без времени, но реальность.       Первое время я не понимаю, что произошло. Не понимаю, что теперь происходит. Женя сидит на коленях и трясётся, вода скользит по нему извивающимися змейками, а он, пытаясь обхватить себя руками, сжимается на полу ванной и весь съёживается, как лежащая рядом с ним губка, истекающая, словно кровью, ароматной пузырчатой пеной. Растерзанная и раздавленная, как маленький мягкий трупик. Одинокая губка. Совсем как человек, трясущийся рядом с ней. Я едва сдерживаю смех и срываю с себя перчатки. Игнорирую воду и прямо в одежде наклоняюсь и, обхватив его плечи, прижимаю к себе. - Я люблю тебя, Женя. - Звучно говорю я ему на ухо, чувствуя, как он весь содрогается от этих слов прямо у меня в руках. Как бы он ни ненавидел меня, как бы ни боялся, какими бы ужасными словами меня не называл, ему всё равно не хватает меня, если меня нет рядом. Я повторяю это ещё несколько раз, стараясь унять это оглушительное обожание, разрывающее меня изнутри. - Я люблю, люблю, люблю тебя, Женя!       И сжимаю я его так крепко, как будто боюсь, что он сейчас упадёт. Как будто стараясь вдавить его в себя на молекулярном уровне. Слиться с ним, чтобы никогда больше не отпускать. После этого я старался не оставлять его надолго. Целых две недели мы с ним не говорили и это наложило на него свой отпечаток. Теперь, когда я появляюсь в его подвале, он внимательно слушает стану ли я говорить. Буду ли вообще издавать звуки. Нет, он не стал ко мне добр, он всё ещё старается уговорить меня освободить его, всё ещё плачет по ночам, но что-то в нём разительно поменялось и мне трудно понять, что конкретно в нём теперь не так. Как бы это выразить... Словно он и не надеется, что я однажды отпущу его. Как будто некуда мне его отпускать, потому что остального мира больше нет. И именно его утрату он оплакивает по ночам. Словно зверь в клетке, весь мир которого заключается теперь в этих четырёх стенах. Женя больше не злится на меня, только боится. Это какая-то спокойная ненависть, словно и не ненависть вовсе. Конечно, он говорит себе, что ненавидит, но если раньше это была пожирающая его изнутри, испепеляющая ярость, готовая разорвать меня на части, стоит ему только освободиться, то сейчас это спокойное озеро лавы.       Я спускаюсь к нему в обед, приношу тарелку первого и чай. Кажется, у Жени сегодня снова нет аппетита. Он сидит на кровати, привалившись к стене, и позвякивая наручниками, спокойно и устало скребёт стену пальцем. Без смысла и без идеи, просто механическое желание освободиться, пусть даже ему это уже не так нужно, как он думает. Как заставляет себя думать. Я сажусь на стул и смотрю на него. Он знает, что я здесь, но игнорирует моё присутствие. А я любуюсь отросшими светлыми волосами, струящимися из под маски. Когда мы моем его голову я снимаю маску, но выключаю свет, так что он может дать глазам поморгать и может покрутить ими по сторонам, но всё равно ничего не видит. Это моё желание. Он не должен видеть моё лицо, я должен быть только образом в его сознании. Я не некрасив, Марина говорит, что я действительно стал симпатичнее, чем был раньше, и она не понимает с чем это связано, но я хочу жить в его воображении. Он знает, что я реален, он знает, что я такой же человек, но на подсознательном уровне он не видит человека, а значит этот человек может не быть. Это не психологический приём и не что-то, что я мог где-то прочитать, я просто думаю так, как его мозг может воспринимать эту информацию. Конечно, я могу ошибаться. По той же причине я не говорю своего имени. Я теряю связь с реальностью, если не имею имени и лица. Я могу быть призраком, фантомом, вовсе не человеком. - Ответь мне на вопрос. - Говорит он тихо. Раньше он умел говорить как учитель, ровно и дружелюбно. В его голосе была жизнь, а теперь это звук, с помощью которого он передаёт свои мысли. - Слушаю. - Отвечаю я. Мой голос стал именно таким. Как у учителя, но не дружелюбным, а твёрдым, как скальная порода. Нагретым на солнце камнем. - Почему ты не говоришь мне своё имя? - Потому что я не хочу, чтобы ты называл меня по имени, - просто отвечаю я, сложив руки на груди, и вздыхаю. - Но, ты можешь называть меня так, как тебе захочется.       Он молча обдумывает услышанное, оставив скрести пальцем стену. Просто смотрит вникуда, слыша только, как сочится кровь по его венам, как растут волосы у него в ушах и как мельчайшие крупицы кислорода поступают в его мозг. - Я могу назвать тебя? - Спрашивает он неуверенно. - Так, как хочешь, - я улыбаюсь. - С чем я ассоциируюсь у тебя?       Тут же понимаю, что вопрос задал неправильный. Я ассоциируюсь у него с ужасом, с одиночеством, с тревогой и темнотой подвала. Если он будет называть меня так, мне будет грустно. Какой-то колючий комок застревает в горле и мне приходит в голову, как можно отвлечь его от начавшейся бурной мозговой деятельности. - Пойдёшь со мной на улицу? - Н-на... - его мысли рассыпаются, как карточный домик, он вдруг теряет голос и поворачивает ко мне, как будто хочет посмотреть в лицо, чтобы по его выражению понять, говорю ли я правду. Голос его тихий и охрипший, как будто у него вдруг высохли все жидкости в полости рта. - Улицу?       На улице дождь. Кругом пахнет озоном и царит звук тяжёлых капель, ударяющих по листве, путающейся в траве и мешающейся с мелкими лужицами на дорожке, ведущей к дому. Весь дом наполнен этими звуками, слабым серым светом и запахом листвы, источающей аромат смеси тканей и хлорофилла. Я веду его по дому под локоть, а он старается ступать как можно тише, чтобы не заглушать шагами звук. У него чуть раскрыт рот, весь он обратился в слух и уже его кожа ощущает, как насыщается ультрафиолетом. Когда я медленно вывожу его он просит пройти дальше, на траву. Его рот раскрыт, как будто он старается дышать как можно глубже. Оба мы сразу же промокаем, его носки так же намокают, но это, кажется, только доставляет ему удовольствие. Он весь дрожит, но не от холода. У него состояние шока. Он изо всех сил вцепляется пальцами в мою руку, как будто боится, что я отпущу его и он упадёт с высокого утёса. - Это... - шепчет он и я почти не слышу. - Это улица...       Он чуть поджимает пальцы на ногах, как будто пытается прощупать траву сквозь вымокшую ткань носков. Плевать, что он может простудиться, сейчас мне так хочется его порадовать. Он вдруг не удерживается, сотрясается всем телом и его ноги становятся ватными. Он падает на колени и вцепляется пальцами в мокрую траву, словно пытаясь за неё ухватиться. Сжимает крепко, как чьё-то горло и его плечи начинают трястись. А потом он зажмуривается, беззвучно рыдая, после чего откидывает голову, взмахнув вымокшими волосами, и переходит на громкий вой. Это плач, но больше похожее на сплошное "ААА!", без сотрясающих горло всхлипываний. Слёзы градинами скатываются по щекам, мешаясь с дождём, капли горьковатой воды с неба затекают под его одежду, в рот, на маску, но он всё так же сжимает пальцами траву, уже почти любовно, оглаживая пальцами стебли, как самое драгоценное в мире, и громко рыдает, не стараясь сдерживаться, не пытаясь даже пошевелить губами, чтобы спросить у мира: "За что?" Это вопль раненного животного, ожидающего, как спасения, своей смерти. Я стою рядом, готовый помочь ему подняться, но стараюсь не обозначать здесь своё присутствие. Сейчас я даю ему пообщаться с природой и насытиться ощущениями, сам тем временем разглядывая его лицо. Я и не замечал, как он посерел без солнца. Его кожа стала какой-то высохшей, как бумага, и точно такой же серой, почти даже светящейся в пасмурном свете дождливого дня. Я опускаюсь рядом с ним на одно колено и обнимаю за плечи. Он весь мокрый, холодный и дрожит, но хватается за мою руку, почти неосознанно, и как будто льнёт ко мне. Как будто ищет моей защиты. Я поглаживаю его по волосам и, коротко поцеловав его голову, говорю ему тихо: - Всё будет хорошо... Не плачь, милый... - он сотрясается от каждого моего слова, всё плачет, но теперь тише, и жмётся ко мне, как будто хочет согреться. - У нас всё будет хорошо.       Он начинает сжиматься и вдруг пытается меня оттолкнуть. Не понимаю с чем связана такая перемена настроения, но вдруг мой взгляд привлекают его штаны, вымокшие и прилипающие к телу. У него эрекция. Я не говорю больше не слова, только накрываю его губы и проникаю языком во влажную темноту. Это мокрый, солёный и очень холодный поцелуй, но Женя застывает, не отстраняясь и не уворачиваясь, сложив руки у меня на груди и мерно дыша через нос, позволяя его целовать. В его мокрых пальцах, сложенных у меня на груди, ещё теплится какая-то уверенность, он ещё хочет оттолкнуть меня, отстраниться, но это только побочное действие. Как крутящиеся колёса автомобиля, только что сошедшего с дороги и опрокинувшегося на бок. Тело его сопротивляетя по чистой инерции, но голова уже наполнена пузырящейся содой, угасающей в липких объятьях уксуса. Я спускаю руку на его колено и начинаю поглаживать его. Он чувствует это, но не пытается увернуться от моей руки, а я пытаюсь собрать воедино раскатившиеся во все стороны мысли. Как же это? Почему я так завожусь? Он ведь парень. У него мужское тело, почти такое же, как у меня, и... и он всё равно ужасно меня возбуждает. Так сильно, что даже думать больно. Я перемещаю руку на его член и чуть сжимаю его через мокрую ткань брюк. Он чуть выдыхает мне в рот и откидывает голову. Остальное вдруг становится каким-то нереальным. Я перестаю пытаться связать собственные мысли и просто даю им разбежаться, расползтись по жаркому телу Жени подобно тараканам. Укладываю его на траву и покрываю поцелуями мокрую шею. Прохладно, по спине лупит дождь, но я не обращаю внимания на происходящее, расстёгиваю и спускаю его брюки, обхватываю член пальцами. Он хрипло дышит в мои губы, позволяя мне заходить всё дальше и дальше, принимая мои ласки и даже чуть раздвигая ноги. Наконец, как-то особенно сладко выдохнув, он как-будто срывает предохранители у меня в голове. Как будто я вдруг тупею и теряю остатки здравого смысла или изображение у меня в голове внезапно превращается в рябь, как у сломавшегося телевизора. Спускаюсь вниз. Я не забочусь о том, чтобы снять с него брюки, просто закидываю его ноги к себе на плечи и начинаю сосать. Никогда этого не делал и не умею, но представляю себе, как это должно быть и как доставлю ему удовольствие. Стоны Жени смешиваются с непрерывным и успокаивающим шелестом дождя, не слабеющего, и всё орошающего высохшую землю, заползая меж мелкими крупицами почвы, питая растения и вымачивая нас, вжимающихся друг в друга пальцами до побеления костяшек. Он зарылся руками у меня в волосах и судорожно старается удержать мою голову, чтобы я принял его ещё глубже, а я сжимаю его тонкие бёдра, впитывая его тепло, как будто заставляя сплавляться нашу кожу. Мягкие волосы упираются мне в нос, иногда даже щекочут ноздри изнутри. Женя толкается мне в рот и весь дрожит, позволяя мне ещё выше задирать его ноги, заставляя принимать всё более грязную позу. Он не думает, что я тот ужасный человек, сейчас он вообще ни о чём не думает, так же позволив своим мыслям разбежаться, как обезумевшим от страха лошадям. У него слишком долго ничего не было. Мысль об удовлетворении он отгонял, в отчаянии вспоминая, где он находится, а после ещё сам не осознал, как захотел. И едва он понял, что хочет, он всё старался понять, что это я, что я тот страшный человек, что ему вовсе не хочется получать удовольствие из моих рук. Совсем не хочется, так сильно не хочется и от этого нежелания его тело неумолимо раскрывается для меня. Мозг меня отторгает, а тело изо всех сил старается отключить сознание, в ужасе бьющееся в стенках черепной коробки и жмущее на все мыслимые кнопки, в отчаянии желая не позволить его телу поддаться. Он вспоминает, как проснулся в подвале, как я сказал, что похитил его, как я сказал ему, что его никто не услышит, даже если он будет кричать. Вспоминает всё самое плохое, посылая это сигналами в тело, от каждого моего движения сотрясающееся и исторгающее из себя яд, покрывающий кожу отравляющей защитной плёнкой, которую смывает и растворяет этот горький и прохладный дождь. Смывает без остатка, так что мыслей в его голове не остаётся и кровавую борьбу с самим собой он прекращает. Женя не просто получает удовольствие, он мне отдаётся. На подсознательном уровне, хотя бы сейчас, но я чувствую сигналы, проходящиеся по его телу и капающие бледными каплями на мой язык, скользящие по горлу внутрь. Сигналы о том, что сейчас он и правда моя жертва. Сейчас я и правда его хозяин. Кролик подставил уязвимое место огромной пасти. Слюна с его члена смешанная со смазкой стекает вниз, обволакивает его проход. Не могу удержаться и, облизав пальцы, проникаю в него. На его анусе несколько светлых волосков. Он вовсе не девочка, выбритая для меня, но возбуждает меня не меньше. Пожалуй мысль о том, что это он, возбуждает гораздо сильнее. Он с лёгкостью принимает меня, как будто это вовсе не его первый раз и его стоны становятся ещё слаще и словно затекают мне в уши, как взбитые сливки, вместе с вездесущим дождём. Он судорожно кончает мне в рот, так и не расцепив пальцы, не давая отстраниться, а я принимаю солёные и тёплые капли и мне совершенно не противно. Это чертовски странно. Впитываю ощущения жадно, как маньяк. Звуки, запахи, вкус, его пальцы на моей голове, его лобковые волосы у кончика моего носа, дождь лупцующий по спине и затекающий всюду, кажется даже под саму кожу куда-то тонкой струйкой бегущие холодные капли.       В тот вечер я принёс ему подушку и большое тёплое одеяло. Он укрылся с головой и весь съёжился, кажется, снова чувствуя подступающие слёзы, но, когда я развернулся и двинулся по ступеням вверх, он меня окликнул и, немного подумав, сказал: - Я хочу называть тебя Дождь.       Я ничего не ответил, просто улыбнулся и отправился в душ. У меня никогда так крепко не стоял и мне казалось, у меня сейчас пойдёт кровь, от нещадно давящего на яйца шва брюк. И добавляло этому состоянию неотвратимости осознание того, что назвал он меня ни чем-то ужасным, ни чем-то, что в своей сути приносит боль, он назвал меня чем-то, что ассоциируется у него с отпущением, дарованным этими звуками, запахами, чувствами. Как будто последние капли желчи из его бурлящего вулкана были смыты и угасли под горькими каплями весеннего дождя.