36

      Не думаю, что он поверил мне, когда я сказал, что всё будет хорошо. Это читалось в пространстве вокруг него, словно там повисла аура. Он покорился на несколько минут, но теперь он остался один на один со своими мыслями. Снова в этом подвале. Снова здесь, после того чудесного живительного дождя. Наверняка он сейчас много думает.       Я стою под струями тёплой воды и, зажмурившись, скольжу пальцами по губам. Несколько минут назад он был здесь. Эти пальцы были внутри него, а он сам был внутри этого рта. Эти губы только что ловили его удовольствие, я даже ещё чувствую его на вкус. Моя правая рука в привычном ритме скользит вверх и вниз, пока я судорожно втягиваю носом запах его ануса со своих пальцев. Может быть я схожу с ума, а может я просто никогда не знал, что есть один определённый человек, который поставит с ног на голову мою ориентацию. Я пытаюсь тормошить свои мысли, пытаюсь снова собрать эти искрящиеся мушки вокруг груди Марины, но мне только становится противно. Пытаюсь представить мужское тело. Ключицы, крепкая грудь, пресс... Мушки снова в отвращении разлетаются. Это ещё хуже, чем женское. Тонкая шея, пышная грудь, талия... Может быть родинка у пупка. Несколько тёмных волосков, виднеющихся над резинкой трусов. И снова вкус его члена у меня во рту, снова его внутренний запах. Снова неумолимый рой светящейся мошкары начинает кружить вокруг Жени. Если есть в мире такая ориентация, то я такой. Я люблю Женю.       Жирные белые капли стекают по моей руке, я наблюдаю за ними, смешивающимися с водой рассеянным взглядом, собираю мысли в кучу, но ни о чём, кроме него думать не получается. Наверное, сейчас он лежит, свернувшись под своим новым тёплым одеялом на своей новой мягкой подушке. Какой он сейчас? Пытаюсь представить его, но перед глазами нет отчётливой картинки. Я ничего не вижу, только обращаюсь в чувство, как собака, учуявшая даже не носом, а каким-то неизвестным органом. Как будто кончиками волос или мелкими порами я улавливаю какое-то состояние. Сопротивление. Какую-то борьбу, но не физическую. Как будто он сам себя заставляет. Страшное ощущение обдаёт ледяным залпом и я содрогаюсь, даже стоя под всё ещё шумящей тёплой водой. И я отчётливо представляю, как слёзы струятся по его лицу и впитываюся в подушку, представляю, как он громко дышит, как будто собираясь с мыслями. Как будто повторяя себе: "Давай же! Давай!" На этот раз ужасное предчувствие заставляет меня голышом выскочить из ванны. Едва не оскальзываясь на холодном полу, я несусь через весь дом и оставляю за собой мокрые следы. Мне кажется я никогда так быстро не бегал. Я почти летел, но не думал об этом. От ужаса я вообще ни о чём не думал. Не сбежал, а почти кубарем слетел с лестницы и сунул Жене руку в рот. Первая мысль: "Господи, успел!" Успел оттолкнуть его язык и затолкать его обратно, успел на себя принять укол его крепко сжавшихся зубов. Я даже не вскрикиваю, хоть мне и больно, я только стою, содрогаясь от дыханья и осознания этой чудесной мысли: "Успел!" Женя сжимает меня зубами и, кажется, перестаёт дышать. Он снова пытается смотреть, хоть маска и мешает ему. Слёзы застывают у него на глазах, он чувствует солоноватый привкус моей крови, а я падаю на колени рядом с ним и, прижав к себе его руку, начинаю беззвучно трястись. - Т-ты... - выдыхает он неуверенно, выпуская мою руку. - Зачем ты...? - Пытается закричать, но я сгребаю его в охапку и крепко прижимаю к себе. Пусть я сейчас намочу и его и его кровать, мне было так страшно те несколько мгновений, пока я нёсся к нему, и я так счастлив, что успел. Успел не дать ему откусить свой язык. На секунду я представил себе, что буду делать без него и всё вдруг превратилось в пугающе сухой и холодный чёрный цвет. Весь мир вдруг перестал существовать, когда я представил, что в мире больше нет человека по имени Женя. - Почему ты не дал мне умереть, - скулит Женя мне на ухо, а я всё ещё не могу расцепить руки - Дождь...       Последнее ласкает ухо. Я на мгновение снова вспоминаю, как он сотрясался у меня в руках, лёжа на мокрой траве. И поднимаю на себя его лицо. Прижимаюсь губами к его губам и шепчу: - Я ни за что не отпущу тебя. - Я хочу умереть, - шепчет он так же, как я, прижимаясь к моим губам. - Убей меня, Дождь. - Это тебя не спасёт. Я найду тебя где бы ты ни был.       Он зажмуривается и снова начинает плакать, теперь беззвучно, пока я покрываю поцелуями его лицо. Он всё ещё ненавидит меня. Что бы я ни делал, он меня всё ещё ненавидит... Зато он рядом со мной. Эта мысль оказалась такой тёплой, что я заснул рядом с ним. Потом в ужасе проснулся среди ночи. Как будто вспомнил во сне, что я в его подвале, что люк всё ещё откинут, что он мог сбежать или прикончить меня во сне, но я проснулся и почувствовал его, спящего у себя в руках. Наверное, он просто не знал, что не пристёгнут и что я оставил открытым люк. Или знал, что разбудит меня, если шевельнётся. Или он настолько привык, что отсюда нет выхода, что был уверен, что я установил сигнализацию в доме, который снаружи охраняется собаками и огнедышащим драконом. А потом я сходил и закрыл люк. Затем пристегнул его кандалы на ногах к трубе и тогда снова смог спокойно уснуть, думая о том, что даже если он ненавидит меня, он всё равно здесь. И даже если он умрёт, я последую за ним. Даже там найду его. Если он станет ангелом, а я пропаду в преисподней, даже тогда я сумею стать самым могущественным демоном, чтобы низвергнуть рай в пучину лавы и хаоса, растворю каждую порхающую тварь и каждое дерево в Эдемском саду, чтобы отыскать одного единственного Женю и утащить его ещё глубже, чем в ад. В место ещё более далёкое и страшное. Туда, куда сам Дьявол побоится попасть. И там мы останемся вместе навечно и даже вечность не сможет нас разлучить.       Сегодня весь день идёт дождь. Утром Женя не хотел просыпаться и я не стал его будить. По хорошему, мне нужно было бы идти на пары, но там только электротехника, которую сегодня явно проводить не будут, физукльтура, которую сам физрук прогуливает, готовясь с ребятами к летним соревнованиям, и две пары математики, в которой я и так, между прочим, очень даже неплох. К тому же настроение в дождливые дни такое, что совершенно ничего делать не хочется. Этим я и планирую заняться сегодня. Я отправляюсь чистить зубы, включаю музыку на весь дом и она моментально перекрывает звук дождя. Конечно же, та самая. Раскатывается по всему дому, как распускающий цветок, заполняет собой его весь и каждый уголок заполняя ласковыми лепестками, пахнущими удушающе сладко. И этот цветок отрывает меня от реальности и уносит в какую-то параллельную вселенную. В мир, где Женя любит меня так же сильно, как я его.       Я слышал её уже тысячу раз, не придавал ей никакого значения, она просто втекала в одно ухо и вытекала из другого, плавно и ненавязчиво, как съесть мороженое или втянуть запах лилий - не придаёшь значения этой приятной мелочи, вот только тогда, в день нашей встречи эта мелодия перетрясла меня до самых костей, как будто в мозгах вдруг заработал некий механизм, до сих пор стоящий в заводской упаковке, новенький и пылящийся в коробке до поры до времени, пока в мои уши вновь не начнут плавно затекать эти ноты и всё перевёрнутое с ног на голову раскладывать по порядку. Вот же оно! Вот оно, чёрт его подери! Я знаю что делать. Эта мелодия словно говорила со мной, а мне только оставалось мысленно быстро записывать в блокнот, чтобы не забыть, тщательно продумывать времени не было, я только должен был услышать расстановку нот.       Это вальс. Даже разбираться в классике не нужно, чтобы сразу понять, что это вальс, ноты плавные, иногда ускоряются, иногда замедляются, но придерживаются определённого ритма, педантично и неколебимо, нет ни одной лишней, нет ям, всё отточено до нюансов, не придраться. Начинается она ненавязчиво, приглашая. Чувствуешь себя замаскированным шпионом, попавшим на бал маскарад. И красивая дама в платье и с высоченной причёской, едва не задевающей люстры, даёт тебе маску. Маску ты быстро натягиваешь, чтобы спрятать своё лицо, но другая тебя уже заметила. Только виду она не подаёт. Паучиха, что увидела муху, такую же спрятанную под маской, как и она сама. И она приглашает тебя на танец широким жестом руки и такой же широкой и добродушной улыбкой. И ей так хочется верить, что ты протягиваешь ей руку и решаешь: "Раз уж я вынужден провести здесь какое-то время, то почему не постараться получить удовольствие от вальса с незнакомкой?" И незнакомка увлекает тебя за собой. Делает шаг, снова шаг, на секунду тебе кажется, что вести хочет она, но она вдруг уступает, поддаётся твоей воле и несколько шагов ведёшь ты. Неуверенно, робко, но под её ласковым взглядом невольно расслабляешься и неосознанно передаёшь править ей. Как вдруг она увлекает и закруживает в танце. Приятно и весело, но тебе кажется, что что-то не так, что ты вовсе не хочешь этого и как только в твоих глазах чуть скользит паника она вдруг снова отпускает вожжи и вновь ведёшь ты. Она двигается так, как нужно, так как ты уже привык двигаться, ведь тебе почти знаком этот танец, ведь ты танцевал его столько раз, кружась и кружась с другими людьми. Сейчас всё тоже самое, бояться нечего, но танец вдруг становится быстрее, твои ноги так и скользят по полу, ты едва успеваешь думать о том, чтобы не оступиться и совсем не замечаешь, что она снова ведёт, увлекает тебя на самую середину зала. И следя за шагами своих ног ты не замечаешь раскатанных по полу тонких и белых нитей, в которых путаются твои башмаки. Музыка вновь отступает, именно тогда, когда слабый приступ паники едва подступает к горлу, ты слышишь ускоряющийся мотив и уже сам кружишь и ведёшь, а она только улыбается, глядя в глаза и поддаваясь твоей воле. Тебе кажется, что ты вроде как научился делать всё правильно, улыбаешься уже сам, мягко сжимая её руку и чувствуя талию незнакомки под своей ладонью. Итак медленно струится ваш танец, несколько шагов ведёт она, но тут же уступает, едва тебе кажется, что она пытается перехватить инициативу. Тебе ведь нечего бояться, на тебе маска, ты танцуешь вальс с незнакомкой, ты танцевал его уже тысячу раз и сейчас вы чувствуете движения друг друга, ты даже готов, когда она снова начинает наступать, не нервничаешь и почти не оступаешься, тебе кажется, что всё происходит по твоей воле, что ты ведёшь, туда, куда хочешь, но это паучиха. Паучиха сделала вид, что отдала тебе право вести, паучиха завлекла тебя, паучиха сделала вид, что ты свободен, пока ты кружился и кружился с ней по залу, всё путаясь и путаясь, увязая в липких нитях. И вот она отпускает твои руки, всё с той же улыбкой отходит и на секунду ты думаешь, что сейчас она вернётся, а она вдруг хватает из воздуха нити и тянет. Сначала одну, потом другую и ты обнаруживаешь уже не только на башмаках, но и на ногах, на руках, на туловище, всё твоё тело оплели ползучие нити и ты дёргаешься, трепыхаешься, но нити вокруг каждой твоей конечности затягиваются всё сильнее от твоих слабых попыток и от ловких пальцев улыбающейся незнакомки, точно знающей за какую ниточку нужно тянуть теперь. Наконец ты увяз совсем. Деваться больше некуда, тебе не пошевелить ни рукой ни ногой, ты полностью в её власти. Вот такая это музыка. Заставившая меня вдруг почувствовать небывалую уверенность в своих силах, словно я уже знаю что должно произойти и как это будет. Как именно я буду покорять себе волю пленённого человека.       Дослушиваю до конца, после чего выключаю и спускаюсь к Жене. Он ещё не до конца проснулся, но стоило ему заслышать мои шаги, как дёрнулся и поднялся на кровати. Как будто курица, проснувшаяся от шагов приближающегося хозяина и учуявшая, что сегодня свернут именно её шею. - Доброе утро. - Мягко здороваюсь я и невольно начинаю улыбаться. Как же приятно видеть его. Так приятно, что он рядом со мной. Это просто крышу сносит, то, как непривычно это всё. Но Женя не отвечает. Волосы его на подушке сбились и распушились, он всё ещё окончательно не проснулся, но я сразу понимаю, что сегодня он не настроен общаться. И, видимо, ему такое положение дел совершенно настроение не поднимает. Ни спать со мной, ни спать под одеялом, ни вечернее настроение после запаха улицы и минета. - Ладно, - вздыхаю и почёсываю затылок. На мне одни только домашние брюки и тапочки, но прохлады я в подвале не чувстую. - Я понял, говорить ты не хочешь.       Он продолжает молчать и смотреть в пустоту. Не знал бы, подумал бы, что он манекен или зомби. Он хотел откусить себе язык перед сном, а я не дал. Конечно, настроение у него ужасное и всё, что происходит, снова с неистовой силой сейчас оживает в его воспоминаниях. Я гляжу на следы зубов на своей коже. Чертовски приятно их видеть, хотя я и не понимаю почему. - Мы сегодня снова погуляем. - Говорю я, поглаживая эти следы подушечкой пальца, и подхожу нему. Он рефлекторно дёргается от меня в сторону, но упирается плечом в стену и замирает. - Вечером я отведу тебя на улицу, если хочешь, а днём ты можешь посидеть со мной на верху.       Он как будто перестаёт дышать и поднимает голову на звук моего голоса. Говорить он не станет, но эта идея ему нравится. И он едва удерживает рвущееся наружу "Хорошо!" Он выпрямляет ноги, до этого согнутые в коленях и преграждющие мне путь к нему. На его ноге бряцает цепь. Я чуть заметно улыбаюсь и помогаю ему подняться. Он вдруг чувствует моё голое тело и вздрагивает, но вырваться не пытается, так же, как всегда, доверчиво опираясь о мою руку и ковыляя туда, куда я его веду. Его дыханье сейчас довольно ровное, пульс нормальный и, кажется, цвет лица стал лучше. Вполне вероятно, что находиться со мной так близко его смущает после того, что вчера было. И, вспомнив это, я снова уыбаюсь.       На верху я сажаю его за стул и привязываю. Маска всё так же на его глазах, а на ноге цепь, пристёгнутая к батарее. Но в целом он почти свободен. Сидит перед столиком у окна и пусть он ничего не видит, зато отлично всё слышит. Я включил мультфильмы и поставил перед ним чашку с его любимым горьким кофе, пока готовлю завтрак. За это недолгое время я вроде как пообвыкся и мне всё лучше удаётся готовить. Весь день Женя молчал. Почти не шевелился и не реагировал, когда я пытался заговорить. От еды и душа не отказывался, но при этом не произносил ни слова. Это действительно начинало действовать на нервы. Нет, не раздражать, это мучило меня. В какой-то момент я поцеловал его макушку и хотел было обнять за плечи, но мне позвонила Марина и пришлось оставить его и идти к телефону. На самом деле я был рад возможности отвлечься от угнетающих мыслей о том, что он не хочет со мной говорить.       Глупостей Женя, конечно, не делал, хоть и мог закричать о помощи. Он ведь понимал, что я прибегу очень быстро, что на нём всё ещё цепь и что из-за дождя его вряд-ли услышат. И почему-то мне не хотелось, чтобы он слышал, как я говорю с Мариной. Она всё ещё моя девушка. Пока что, она моя девушка. Формально. Хотя, на самом деле, это же и так понятно, что я никогда её не любил. Просто мы воспитывались вместе, она умная и довольно приятная девчонка, тут не только семьи настояли, но и сам бог велел - если я и найду достойную партию, то лучше Маринки ей не быть. На самом деле всё это время я смутно понимал, что это вообще значит "вторая половинка" и всё такое. В моём мире всё было разложено по полочкам - вот есть мужчины, вот есть женщины. Они выбирают, кто кому подходит и кому с кем будет удобно, после чего женятся и живут вместе, пока смерть не разлучит. А все эти ревности, измены, скандалы и прочее, что я видел по телевизору было для меня чем-то непонятным. Какой то киношный сумбур и фантасмагория, как смурфики или злые колдуньи. Конечно, чуть позже, я таки узнал о таком чувстве, которое люди называют "любовью" и пару раз мне даже казалось, что я влюблён. Один раз я был уверен, что Марина и есть моя любовь. Мне было 15, я точно знал, что с этой девчонкой проведу всю свою жизнь, что всё в жизни мы делаем друг для друга и нас похоронят в общей могиле. Потом я узнал, что любить можно и не того, кого тебе "велел сам бог", встретил очень милую девушку, с ума сошёл. Скрывался от Марины, ходил с ней гулять, дарил всякие глупости, что нравятся девушкам, и не видел в ней вообще никаких недостатков, пока не услышал от моего друга Гены, что его девушка его лучший друг и они могут о чём угодно друг с другом разговаривать. Я тогда подумал - а могу ли я поговорить с этой девочкой? И тут я понял, что она и разговаривать-то едва может о чём-то кроме песен и танцев. Нет, это была не из тех девиц, у которых голова, как косметичка, она занималась спортом и была довольно активный и позитивный человек без лишних тараканов в голове, но кроме отсутсвия тараканов там отсутствовало и многое другое. Например, что-либо кроме спорта. Всё, что её интересовало это спорт и танцы и тут до меня дошло, что я, как малолетка, повёлся на внешность. Да и я для неё был слишком неправильным. С такими людьми сразу замечаешь свои недостатки, стараешься втянуть живот, стараешься напрячь какие-нибудь мускулы, стараешься по-быстрому оттереть пятно на рукаве и не говорить о том, что в своём возрасте всё ещё любишь мультфильмы вроде "Времени приключений". Совсем неубодно с такими людьми, сразу ясно, что открыться ты такому человеку не сможешь, даже если очень захочется. До последнего будешь скрывать свои недостатки. Я тогда вернулся к Маринке и долго извинялся, но она так и не поняла, за что именно. Всё было чудесно... чудесно... Вот только это никогда не было по настоящему. Вот так никогда не было.       Вечером мы поужинали и Женя гулять отказался. Просидел так долго у окна и попросил не укладывать его в постель, а оставить на ночь у окна. Я сунул ему кляп в рот, чтобы он не откусил себе язык, укрыл его одеялом и лёг на диване неподалёку. Мне было видно его и, глядя на него, вглядывающегося в темноту и слышащего барабанящие капли прямо рядом с ухом, я засыпал. - Разбуди меня, если захочешь в кровать. - Сказал я перед тем, как уснуть.       Может, завтра он разговорится. Это меня успокоило и засыпал я без каких-либо подозрительных мыслей. И не знал, что в нескольких метрах от меня Женя начинает беззвучно плакать. Плакать и молиться всем богам о том, чтобы они дали ему сил. Дали сил на его последнюю попытку. Он действительно вспоминал. Вспоминал всё, что произошло за это время.       Три недели, если быть точным. Каждый день, когда он боялся не проснуться, когда мечтал, что всё это страшный сон, когда этот страшный человек, что сейчас спит где-то рядом, пугал его своим существованием. Конечно, в богов он не верит, но в тот момент даже эта абсурдная мысль казалась ему вероятной. Когда все варианты пройдены остаётся только верить в богов. Верить сквозь слёзы, скапливающиеся под маской и стекающие из под её краёв, как и этот дождь за окном, не перестающий, и на слух воспринимаемый теперь, как самая прекрасная на свете музыка. Остаётся только верить, полностью выпустив весь воздух из лёгких.       Он всё думал и не мог понять. Это пугало его. Я пугал. Маньяки, которые похищают людей и держат в плену, обычно ведут себя иначе. Обычно они морально давят на жертву, угнетают, заставляя поверить в собственную ничтожность, промывают им мозги тем, что эти люди хуже животных, что их участь предрешена и происходящее с ними теперь самое лучшее, на что они могут рассчитывать. А потом через какое-то время, когда жертва повредится умом, они предлагают сделать выбор. Предлагают "последнюю соломинку". Он это читал об агрессивных религиозных фанатиках и о сектах. О том, как людей зомбируют, чтобы вырастить из мыслящих личностей профессиональных самоубийц, роботов. И, может быть, через какое-то время и Дождь попытается заставить его уверовать во что-то. И, вероятнее всего, он, Женя, очень близок к тому, чтобы послушать его, потому что никто из тех, кто зомбирует людей, ещё не пробовал делать это так. Маньяки ещё никогда не были такими нежными. Такими омерзительно участливыми. Маньяки не разбивали по неловкости тарелки, готовя жертве обед, не спрашивали не сильно-ли дует из приоткрытой форточки, не интересовались какой жертва хочет послушать канал, не укрывали одеялом, не спали рядом и никогда ещё не происходило так, что даже не видя этого ужасного человека, пленник мог чувствовать его горячий взгляд на собственном теле. Выпытывающий, пронизывающий, прогрызающий в нём кровоточащие полосы, как древесный жук, проникающий вглубь его подсознания и в том хаосе и кавардаке раскладывающий всё по полочкам. Он как будто зарывался в его картотеке и находил там даже самые секретные папки, перечитывал их и отводил им своё место. Он как будто совершенно всё о нём знает, этот Дождь. Как будто проник сквозь поры в его коже и орудует там, как вздумается, это чудовище.       Отсутсвие воздуха уже колотит Женю пульсом по ушам, но он продолжает сдерживать желание сделать вдох. Ему кажеся, что его лёгкие пытаются вдохнуть сами себя, что он превращается в вакуум, который затягивает всё на своём пути, в том числе его органы, и в темноте перед его глазами начинают вспыхивать мириады жёлтых и красных фонтанов, размешанных с бесконечным серебристым серым, как оттенок неба во время грозы. Голову как будто сдавливает невидимыми тисками и огромный ужасный ком горечи вдруг словно взрывается прямо перед его лицом с оглушительными, но тихими словами: "Я найду тебя где бы ты ни был. Мы будем связаны, даже если сама Вселенная захочет нас разделить". Эти слова не пугают его. Он никогда не любил серьёзных отношений и обязательства его всегда душили, но вот эти слова действуют, как меховые наручники. Лишение свободы для любовных утех. Бейся в истерике, кричи, ненавидь себя и желай себе смерти, но он найдёт тебя и спасёт. Будет так отвратительно нежен, так ласков и заботлив, будет собирать губами электрический ток по твоему телу и сводить с ума своим голосом ради того, чтобы ты даже ненавидеть его был не в состоянии.       Утром Женя снова заговорил. Хриплым и тихим голосом, как будто простудился. Его руки согревались о горячие стенки чашки, а плечи слегка подрагивали, хоть я и укутал его в одеяло. Я замер с чайником у раковины и переспросил. - Что, прости? - Почему ты это делашь? - Делаю что? - Почему я здесь?       Я делаю глубокий вздох и продолжаю полоскать чайник под водой. Понятия не имею, что я должен сейчас говорить. Он мне даже не даёт успеть подумать и тут же задаёт следующий вопрос, от чего у меня едва не подкашиватся колени: - Мы были знакомы с тобой?       Ничего не отвечаю. Стараюсь сделать своё молчание красноречивым, чтобы он понял, что говорить я не хочу. Его голос жалобный, тихий, как у настоящей жертвы и меня это бесит. Нет, конечно, я обожаю его голос, но именно здесь и сейчас, именно эти вопросы, почему сегодня? Почему, спустя столько времени, он снова задаёт эти дурацкие вопросы? Как в первый день. И интонация такая же, как у полицейского психолога, который пытается через мегафон поговорить с преступником, взявшим в заложники маленьких детей. - Дождь, пожалуйста. - Шепчет он. Нечестно с его стороны разыгрывать эту карту. Кажется, он достаточно умён, чтобы понять, что это прозвище действует на меня, как кусок колбасы на собаку. И начинает этим манипулировать. Я яростно натираю чайник под струёй воды, тем не менее, не желая пропустить ни звука из его уст. - Разве... - говорит он ещё тише и я даже приглушаю воду, как бы невзначай, чтобы расслышать его - разве тебе не жалко меня?       Чайник выскальзывает из моих рук и разбивается об пол. Во мне моменально взрывается бешенство и я почти готов снова влепить ему пощёчину, но спешно покидаю кухню и поднимаюсь на второй этаж дома по скрипучей деревянной лестнице, чтобы не участвовать больше в этом разговоре и, в особенности, не причинить ему вреда от злости. Чтобы не вспылить и не накричать на него. Ну что за идиотские вопросы с утра пораньше? Он что, девочка маленькая, чтобы вот так омерзительно давить на жалость?       Утерев мокрые руки о джинсы, я принимаюсь бродить по комнате второго этажа и стараюсь унять злость. Всё прямо как в первый день, как будто и не было этого месяца, что мы провели вместе. Неужели ему не надоело спрашивать всё вот это? Неужели он сам не догадался, что ни к чему хорошему эти вопросы не приведут? Я всё брожу и брожу по комнате, наворачивая шаги, как вдруг слышу слабый зов и замираю. Отсюда плохо слышно, так что я шагаю к лестнице и, чуть наклонившись, прислушиваюсь. Это конечно, голос Жени. Тихий, не такой, как если бы он звал на помощь. Такой, как будто он вообще ни к кому конкретному не обращается и голос этот перемешивается со слабыми кашляющими звуками, словно он подавился чаем. Я спускаюсь с лестницы, осторожно ступая по полу босыми ногами и стараясь не скрипнуть половицей, чтобы он не заметил, что я спустился. Что это он бормочет? - Ты... - он всхлипывает, как будто пытается проглотить слюну. - Зачем ты так? - Говорит он тихо. Ну вот, опять началось. Я ужасный человек, я же не должен так плохо поступать с людьми, моя мама же расстроится, я чудище бла, бла, бла... Я уже готов закатить глаза и снова уйти на второй этаж, но, развернувшись, я слышу почти невесомое. - Вернись.       И спешно оборачиваюсь, уставившись на него. Он согнулся над столом и сотрясается. Я глубоко вдыхаю и шагаю к нему, не отрывая от него пристального взгляда, чтобы при возможности прочесть по губам и убедиться, что мне не послышалось. Он повторяет, словно, чтобы я точно мог услышать, но на этот раз ещё тише: - Вернись.       Что-то снова обрывается внути меня. Вот этому я точно не могу сопротивляться. Даже не почувствовав, как вся моя злость куда-то улетучилась, я быстро зашагал к нему и, оказавшись рядом, сгрёб в охапку. - Вечно ты надо мной издеваешься. - Шепчу я ему на ухо. Идиотизм конечно, мучитель здесь я, но как же дурно иногда становится, когда мне кажется, что все старания идут прахом. Как будто это он меня пленил, а не наоборот. Похитил и не отпускает. А потом он вдруг становится таким милым, как будто и правда не так сильно ненавидит меня. Чувствую, как его трясёт у меня в руках и с наслаждением втягиваю его запах. Тёплый и убаюкийвающий запах жертвы, заставляющий пожелать сейчас же утянуть его за собой в кровать. Женя плачет, всхлипывая у меня над ухом и я понимаю, что это такое. Он ломается и его это пугает, но он ничего не может поделать. Ему страшно от того, как легко я манипулирую клетками его мозга. Всё его сознание незаметно, но стремительно перестраивается и он уже не может понять настоящий ли это он, или нечто другое, проросшее вдруг из его парализованного тела и заставляющее его губы и голосовые связки шевелиться, имитируя Женю. Это яйца паука, о котором я говорил. Паук нападает на самую жирную гусеницу и откладывает в неё яйца, которые растут до тех пор, пока не сжирают собственные кожистые скорлупки. И тогда они начинают поглощать парализованную гусеницу, пока она не умрёт. И пока они её жрут, кажется, что брюхо гусеницы, словно делая вдохи, поднимается и опадает. Вся она покрывается шевелящимися буграми, снующими по её полупрозрачному телу во все стороны, как маленькие машины, снующие по оживлённому шоссе. Машины, прогрызающие себе дорожки в теле гусеницы. Пока её брюшко, надувшись, как маленький мяч, не лопается и не исторгает из себя склизкую кишащую тучу крохотных паучков с очень тонкими и длинными лапками. Жене мучительно страшно сейчас. И помочь ему могу только я. Я единственный, кто у него есть. Он снова вздрагивает и шепчет: - Ты... Дождь... - он как будто собирается с мыслями и делает глубокий вдох - мхх...       Кажется, я понимаю чего он хочет. Не знаю, что это за чувство, но откуда-то я знаю, о чём он просит. Это словно читается в его запахе и шёпоте. Я опускаюсь перед его стулом на колени и беру его руку в свою. Внимательно гляжу на половину его лица, не спрятаную под маской. Рот чуть приоткрыт и он судорожно втягивает воздух. Я поднимаю его ладонь и самые кончики пальцев прижимаю к своему лбу. Он раскрывает рот шире и шумно выдыхает. Это даже похоже на сдавленный стон, когда он полностью опускает руку на моё лицо. И откидывает голову назад. У меня нет даже сил, чтобы радоваться, все мысли выкачали из головы. Правда хочешь? Тебе правда хочется знать, как я выгляжу? Его мягкая ладонь опускается и чуть одёргивается, как от огня, когда он чувствует под кожей мои губы, но, собравшись, он снова опускает ладонь. И ведёт пальцами вниз, очерчивая веки, нос, скулы, щёки, даже щетину на подбородке и ещё раз вверх, на губы, трогая, ощупывая, изучая, как талантливый скульптор, будто желая запомнить, как выглядит моё лицо на ощупь.       Могильный страх вдруг отступил, как хищники, разбежавшиеся от огня, жгущего его сейчас изнутри и растопляющего холод. В его мыслях сейчас происходит нечто невероятное, целый водоворот из ярких красок, вспыхивающих в голове и очерчивающих то, что так яростно теперь запоминает его сознание. Самые мелкие детали, моё тепло, гладкость моей кожи, каждую неровность он жадно изучает пальцами, укладывая образы у себя в голове, накладывая одни на другие, выстраивая целые горы мыслей, которые обрушиваются с каждым движением пальца. Ему хочется подобрать мысленный образ, представить себе меня, он впитывает ощущения, словно голодное дитя, жадно втягивающее молоко. Все сравнения и мысленные портреты обрастают красками, как распухающей плесенью, покрываются физическими восприятиями, становятся объёмнее и всё равно за сотые доли секунды разбиваются. Он старается сосредоточиться, мягко скользя пальцами по моей щеке, ласково очерчивает губы, тянется пальцем к кончику носа и его изгиб захватывает в своё сознание и всё думает, думает, но сил больше нет, все его мысли рассыпаются в прах перед единственным трепетным осознанием: "Это Дождь". Это осознание оглушает, сдавливает его, почти как истерика, сжимает и выдавливает из него душу. "Это Дождь". Самый настоящий, во плоти. Всё это время это был человек у которого тоже есть лицо. Это лицо. Женя глубоко и жарко дышит, чуть откинув голову и почти невольно покусывая губу. Невероятное зрелище. Его брюки чуть натягиваются и из под них видно бугорок. И щёки его, кажется, покраснели, что придаёт цвету его кожи ещё более естественный оттенок. Я чуть улыбаюсь и, перехватив его руку, покрываю поцелуями пальцы. Вторая моя рука скользит по его колену вверх. Немного сжавшись, он как будто пытается отстраниться от меня, но руки от поцелуев не убирает, напротив, подставляя мне ладонь и запястье. Я сжимаю его член через брюки, от чего он становится ещё твёрже, Женя шумно выдыхает. Нет, ну это уже слишком.       Я быстро отстёгиваю его от стула и легко подхватываю на руки. Обычно мне приходится долго возиться с этими ремнями, но сейчас я даже не заметил, как разомкнул все крепления, обхватил его худое тело руками и поднял. Как-то удивительно, что мне удалось так легко поднять и тут же уложить на диван человека старше меня, который, в целом, не слишком меня стройнее. У нас почти одинаковая комплекция. Я снова начинаю целовать его шею и скольжу пальцами по бёдрам. Пусть через брюки, но я чувствую, как ко мне прижимается его член и никак не могу понять, почему же меня так сильно заводит человек одного пола со мной. Почему парень? Почему этот парень? Но ответ на этот вопрос приходит с каждым моим движением, с каждым вздохом рядом с моим ухом, с каждой маленькой частицей его кожи, которую я слизываю, влажно вбирая в рот кончик его уха. Потому что это он. Потому что со мной этот парень. И больше никаких вопросов нет. Я всё знаю и даже думать не нужно о том, что я собираюсь делать, моё тело движется само, ведомое этим инстинктом, этим желанием присвоить Женю всецело. Он откидывается на подушку и чуть подрагивает, когда я расстёгиваю пуговицу на его брюках, тяжело вдыхая его запах через рубашку. Лишние предметы одежды падают на пол, мы прижимаемся друг к другу, как двое последних оставшихся на планете людей, жаждущих друг друга, как воздуха. Он всё стесняется и зажимает руками рот, но едва я раздвигаю его ноги и опускаюсь сверху, это стеснение отступает. И на его замену приходит желание, которое плавит ему мозги. Он поднимает руки и притягивает к себе моё лицо. Прижимается лбом и долго дышит, как будто глядит мне в глаза, как будто хочет сказать что-то важное, но не может собрать воедино мысли. Я прижимаюсь к его члену своим, это заставляет его выдохнуть как-то особенно жарко, как будто сейчас из его рта повалит пламя. Стоны с его губ ещё не срываются, но стоит мне обхватить наши прижатые друг к друг члены и сделать движение рукой, как он, задохнувшись, снова обрушивает голову на диван и сжимает мои плечи руками. Ещё немного и он перестанет сдерживаться. Мои движения плавные, но пальцы я сжимаю крепко, желая почувствовать его как следует, вжать в себя и ощутить собственной кожей каждую венку. Ему нравится моё внимание. Он раздвигает ноги чуть шире, почти позволяя мыслям об удовольствии забраться ему в мозг, почти потерявшись в тепле моего тела. Я тепло дышу на гладкую кожу его груди, скольжу по ней кончиком носа, не переставая плавно двигать рукой со всё нарастающей скоростью, пока желание наконец не срывает мне крышу от осознания того, какой горячий и твёрдый у Жени сейчас член. Он выгибается и с его губ слетает стон, такой глухой, удовлетворённый. Женя как кот, которому я чешу за ухом. Реагирует на каждое моё движение и с центра его головки медленно и беззвучно спускается густая прозрачная капля, скользит вниз и касается моего члена, вжатого в его. Женя подставляется моей руке, даже чуть приподнимает бёдра в такт движениям, и всё сдерживает стоны, пока мои движения не становятся совсем уж быстрыми и я сам не начинаю чуть громче выдыхать. Он откидывает голову и выпускает воздух в протяжном стоне. Его руки, до этого нервно сжимающие плечи, теперь обхватыват мою спину. Женя снова жадно глотает воздух широко раскрытым ртом. Моя рука скользит теперь быстро, сдавливая поднимающуюся температуру наших тел, собирающуюся здесь и выдавливающуюся из нас белыми каплями, смешивающимися друг с другом, как яды каких-то растений, которые жадно сплетаются ползучими корнями и высасывают друг из друга жизнь. Я собираю ощущения в своей голове, смакую, желаю прочувствовать каждую секунду и пережить её по несколько раз, чтобы запомнить всё до мелочей. Тусклый свет из окна, лёгкий сквозняк, Женины редкие, но очень выразительные стоны, тепло его члена, прижимающегося к моему, и истекающего, как надкушенный фрукт, Женин усилившийся запах, проступающий через рубашку, распахнутую, открывающую мне его бледную плоскую грудь, к которой я припадаю губами. Он весь раскрытый для меня, лежит, забываясь в удовольствии, совсем позабыв о том, кто такой я и почему он здесь. Он спускает руки по моей спине ниже, в неосознанном желании ближе прижать меня к себе, как будто вдавить в себя. Этого ему не достаточно, не хватает, но едва он чувствует, как я наконец задыхаюсь и из меня на его кожу вырывается горячая сперма, он выгибается мне навстречу и так же содрогается, выпуская каждую каплю в мою ладонь. В этом водовороте ощущений, в моём дыхании рядом с его ухом и нашем смешавшемся семени, стекающем к его проходу, он почти обо всём на свете забывает и в облаке солёных испарений ему начинает казаться, что он уже почти любит меня. Во всяком случае, такие мысли я лелею у себя в голове, пока лежу на нём сверху, стараясь восстановить дыханье и всё ещё сжимая наши члены, горячие и мокрые.       Женя лежит подо мной, словно мёртвый, и молчит. Наверняка, ему сейчас не хочется говорить. Тем более говорить со мной. Вероятнее, ему вообще хотелось бы побыть сейчас одному, так что я поднимаюсь, пристёгиваю его ногу к батарее и отправляюсь в душ. Пока я его пристёгивал, он не выказывал никакой реакции, словно он уже окончательно привык к этому. Хотя, конечно же это не так. Ему всё ещё слишком рано чувствовать ко мне хоть что-то хорошее, однако, на малую толику его доброты я всё же пока ещё могу рассчитывать. Пока ещё. И пока я стою в душе под струями горячей воды в облаке ароматной пены и смотрю невидящим взглядом в пол, я думаю только о том, как сильно хочу привязать его к себе. Так сильно, что под моим взглядом едва не трескается кафель. Он должен принадлежать мне. Его разум должен мне отдаться. Я должен привязать его так сильно, как никто и никогда не был привязан ни к кому в этом мире. Я почти слышу снова это хриплое: "Дождь" мне на ухо. Сколько боли в этом слове. Столько страданий. Не в самом слове, а в интонации, рвущейся наружу сквозь жаркое дыханье. Кажется, я для него что-то такое, о чём он, вероятнее всего, мгновенно забудет, если меня не станет рядом. Он заблокирует эти три недели в своей памяти. И всё, что ему от меня останется, это... ничего? И о связи, которая есть между нами, буду знать только я? Он ведь даже не попытается вспомнить, потому что ему это не нужно. Потому что если меня не станет, всё у него будет, как раньше. Он будет жить обычной жизнью и не вспомнит ни мгновения из тех, что мы провели вместе. От этой тупой обиды мне едва ли не хочется рыдать, но я достаточно умный, чтобы быстро попытаться придумать решешие. Я поднимаю глаза и вглядываюсь в полку с гелями для душа сквозь темноту. Только сейчас понимаю, что забыл включить свет, когда зашёл сюда. Слепыми глазами я гляжу на разноцветные жидкости в баночках и думаю о том, что должен делать. Я уже принял решение, оно очевидно, но для того, чтобы это провернуть, мне нужно подготовиться... Но сделать это я должен сегодня. Сейчас. Я удержу тебя. Чего бы мне это не стоило, но я удержу твою память и ни за что не дам тебе меня забыть. Я подарю тебе обручальное кольцо, чтобы ты до конца времён знал, что во Вселенной есть существо, которое никогда тебя не оставит.