Лента Мёбиуса

      Кацуки делает глубокий вдох, надеясь, что это поможет, потому что он грозился нарушить тишину, повисшую на уроке, чередой взрывов. И отнюдь не от того, что в геройской академии приходилось учить математику тоже. А все из-за этого чертового Деку и его придурка двумордого. Потому что они постоянно переглядывались, улыбались друг другу, едва ли не передавали друг другу записочки с сердечками. Ещё чуть-чуть и прям за ручки возьмутся. Так казалось Бакуго, парта которого была за партой Мидории, поэтому сейчас он сидел и прожигал взглядом Тодороки, сидящего справа, на ряд вперёд. Кацуки всегда неосознанно наблюдал за ними, и именно поэтому он один понимал, что в Тодороки «гетеро» только его гетерохромия. Раздали листочки с проверенными тестами. На свою «А» блондин никак не отреагировал, он продолжил мысленно душить эту парочку. - У тебя есть ошибки? – поинтересовался Тодороки, отложив листок со своей «А» на край парты. - Да, я неправильно сделал пятое задание, просто это единственное, что я не понял как делать, так что я и не ожидал правильного ответа, - Изуку пожал плечами и улыбнулся уголочками губ. - Я могу объяснить тебе, как решать такие уравнения, там на самом деле все просто. - Да, было бы отлично, потому что мне не хочется занимать время учителя. Они вели себя как обыкновенные друзья: почему бы не поинтересоваться оценкой за тест, почему бы и не помочь другу с уравнениями, если у него не получается. Но Бакуго до трясучки бесила их эта невидимая связь, эти полуулыбочки, этот тёплый взгляд Шото, которого достоин только Мидория. - Тогда я зайду вечером, все равно оставил у тебя конспекты, - тихо сказал Изуку сидящему справа Шото, потому что все уже закончили обсуждение теста. Это было последней каплей. Бакуго сломал пополам карандаш, который до этого крутил в руках и, резко встав из-за стола, вышел из класса, громко хлопнув дверью, под вопросительные взгляды учеников и учителя. Вылетев из класса, Кацуки тяжелыми шагами прошествовал к туалету, сжав ладони в кулаки. Надо взять себя в руки, просто выпустить эмоции. Блондин подавил серию микровзрывов и тяжело выдохнул, что оказалось тщетной попыткой совладать с собственными мыслями. Тогда от отчаяния Кацуки делает несколько ударов кулаками по стене – юноша привык справляться с эмоциями, разнося все вокруг – кулаками или взрывами. Блондин сползает по стене и оседает на холодный кафель, игнорируя боль в разбитых костяшках. Бакуго сжимает ладонями виски, и убеждает себя в том, что взорвать собственную голову не выход из ситуации. Нет, Кацуки не расскажет вам, что случилось – он считает, что настоящий герой должен сам справляться со своими проблемами, уметь подавлять свои эмоции и чувства – они же слабость, а я, единственный знающий, что творится на душе взрывного блондина, жив только благодаря причуде бессмертия. Так вот, помните, что Бакуго все время ведёт себя как мудак по отношению к чудесному мальчику Изуку Мидории? А теперь его жертвой стал и Тодороки Шото. Кацуки до трясучки ревновал Мидорию к Тодороки. И Тодороки к Мидории. И тайно завидовал одному и второму. Он просто не мог спокойно жить, зная, что эти двое ещё дышат и счастливы вместе. Не мог спокойно наблюдать их тёплые взгляды, не мог слушать диалоги, не мог видеть их нежные улыбки, терпеть ненавидел их идиллию. Привязанность к Изуку, интерес к Шото, ненависть к себе самому за эти чувства – все это совершенно смешалось и прежде всего вызывает в нем неловкость и злобу, за то, что это вообще имеет место быть. И эта злоба конкретно мешает Бакуго жить и от этого он злится еще больше – просто лента Мёбиуса. А все потому что Бакуго Кацуки одинок. Нет, ну согласитесь, вы бы тоже побоялись подойти к нему, не обладая регенерацией или как минимум причудой затвердения. Заработав репутацию того, к кому без особой надобности приближаться не стоит, создав себе образ, которому теперь надо соответствовать, юноша усложнил себе жизнь – он не может просто взять и улыбнуться Мидории, так же как это делает Шото; не может легонько дотронуться до щеки Тодороки и рассмеяться, потому что в уголке его губ оказалась рисинка, как это делает Изуку. Он не может этого всего сделать, не может стать частью этой связи и ему противно от самого себя, потому что, какого черта он вообще думает о таком, – он же собирается стать героем номер один! Это желание настолько затмило все – нежность, любовь теперь обращены в ненависть – что Бакуго просто перестал считать себя тем человеком, который способен испытывать что-то кроме злобы и безразличия. Но как бы мы скептично не относились к любви и ее природе, все же есть что-то неподвластное здравому смыслу и физике с математикой – люди называют это «Сердцу не прикажешь». И теперь Бакуго разрывается: он будто поливает кислотой цветочное поле изо дня в день, но раз за разом видит как растения пробиваются вновь и не знает – дать им жизнь или снова пытаться уничтожить зеленые ростки – вытоптать, вырвать с корнем. Кацуки снова выдыхает, так что лёгкие сжимаются, и поднимается с пола. Скоро звонок, скоро все высыпят в коридоры. Он просто устал, просто не выспался, потому что готовился к тесту. Телефон в кармане форменных брюк завибрировал и оповестил о сообщении от Киришимы с содержанием: «Хэй, ты там в порядке?? :0» «Просто не выспался» - набирает Бакуго. Математика была последним уроком сегодня, и, не желая снова идти в класс, где юношу определенно ждали бы расспросы о его поведении, блондин направился в общежитие. «Тогда соберу твои вещи и принесу вечером ;)» - обычно Кацуки раздражали смайлики в сообщениях Эйджиро, но сейчас блондин даже – о, боже – улыбнулся уголками губ. Видать, и правда, перетрудился и не выспался.

***

Уравнения, заданные на дом, давались Кацуки слишком легко и он бросил их, потому что это было слишком скучно. Первые три Бакуго решил, а на четвёртом, таком же однотипном как и предыдущие, – он бросил ручку, закрыл тетрадь – делись оно все на ноль, доделает потом. Чтобы не вычислять логарифм безделья по основанию скуки, блондин взял телефон, закинул ноги на стол и открыл интернет браузер, где сразу же поползла полосочка загрузки, и на белой страничке появились последние сводки геройских новостей. Раздался приглушённый стук, будто с внешней стороны кто-то, идя по коридору, крепко приложился о стену. Блондин хмыкнул: соседние комнаты, принадлежавшие Мидории и Каминари, точно пустовали, видимо, кто-то неудачно прогулялся по коридору - и продолжил листать ленту новостей. Не успел Кацуки перейти по ссылке внизу страницы, чтобы узнать побольше об инциденте на окраине Осаки, как дверь в его комнату открылась и тут же закрылась. И лицо сейчас у владельца комнаты было такое, будто ему популярно объяснили, что Земля стоит на трёх китах, жующих ананасы, а вокруг них движется солнце, и при чем предъявили неоспоримые научные доказательства – в его комнату только что вломились Тодороки Шото и Изуку Мидория. И не просто вломились, а совершенно точно бы уничтожили все, что стояло бы у них на пути, потому что были слишком заняты, чтобы смотреть по сторонам – Шото целовал Изуку и пытался стянуть с него форменный пиджак, пока зеленоволосый юноша, обвив руками его шею, прижимался ближе и тихонько постанывал. Бакуго, наверное, минут пять молча за ними наблюдал. Он хотел взорвать обоим головы, ведь он ждал возможности сделать это весь месяц, выколоть себе глаза, но тело предательски не слушалось, а язык не поворачивался даже их обозвать. Он смог только сжать руку в кулак и впиться короткими ногтями в ладонь, мысленно разнося все вокруг, заодно аннигилируя, потому что серьезно? – он просто сидит и смотрит. Он ожидал, что вот-вот подорвётся со стула, создаст мощнейший взрыв, чтобы камня на камне не оставить, чтобы ничего даже не напоминало в дальнейшем об этом событии, но нет – у него только сбилось дыхание и потяжелело в паху. Голос здравого смысла в голове Кацуки заглушали крики одиночества и гормонов, и прочих юношеских прелестей, и он просто сидел с открытым ртом – Шото уже успел бросить пиджак Изуку на пол – и ничего не понимал: какого черта они вообще себе позволяют и какого черта выглядят так горячо? За эти несчастные минуты Кацуки настолько потерялся в своих эмоциях, что забыл все ругательства: он был зол за то, что эта парочка нарушила его гордое одиночество, ему было безумно неловко за то, что он видит это, и он был в шоке от самого себя – ему наконец-то представилась возможность их убить, а он смотрит с открытым ртом . Больше всего ему было стыдно перед самим собой за то, что тихий стон Изуку в ответ на то, как Тодороки сжал его ягодицы, отдался у Бакуго в низу живота приятной тяжестью. Но все же, блондин смог взять себя в руки, побороть ненависть к себе за то, что он, черт его дери, неотрывно смотрел на них несколько минут и не убил, и многозначительно кашлянуть. «Чертов Деку» и «двумордый» мгновенно оторвались друг о друга. - Чертовы комнаты, все одинаковые, - Шото пожал плечами, стягивая галстук, который Изуку тщетно пытался развязать. Мидория медленно подкрался к Кацуки, совершенно не стесняясь расстёгнутой наполовину белой рубашки: - Прости, что побеспокоили, Каччан, - он даже говорил так, что сладко тянуло в паху. И совершенно точно скрывал от всех, что обладает магией, потому что, когда Мидория положил ладонь на щеку Бакуго, заставил его приподнять голову и заглянуть в изумрудные глаза, Кацуки позабыл всю свою злость, перестал быть колючим комочком ненависти, а мир застыл как в рекламе йогуртов. Изуку наклоняется ему навстречу и накрывает сухие губы Кацуки своими. И под действием все той же магии, Бакуго отвечает на робкий поцелуй совершенно инстинктивно, и с этого момента они стали притягиваться друг к другу словно под действием адгезии. Кажется, во всем общежитии был слышен треск того хитинового покрова, которым Кацуки себя старательно окружал. Мидория отрывается от Бакуго, отходит от стула, на котором блондин сидел и, о боже, манит к себе. Кацуки видит в этом вызов и, усмехнувшись, следует за зеленоволосым юношей: теперь блондин медленно приближается, шаг за шагом оттесняя своим уверенным наступлением неожиданно смелого сегодня Изуку к кровати. Мидория оседает на кровать и смотрит сквозь Бакуго, за его плечо – в отливающий бирюзовым синий и цвета жидкой ртути глаза. Тодороки стягивает с Кацуки безразмерную футболку, отправляя вслед за своей рубашкой, обнажая крупное и мускулистое тело, что обычно незаметно под мешковатой одеждой, и обнимает поперёк живота, прижимаясь сзади. Мидория укладывает руки на кромку брюк блондина, висящих на бёдрах, тянет ближе к себе и легко целует напряжённый живот, а затем улыбается: Бакуго уже теряется в ощущениях. Взрывной юноша не знал до этого, каково это, когда кто-то обнаженным торсом прижимается сзади, когда чьи-то горячие губы целуют шею, когда чьи-то зубы прикусывают тонкую кожу, когда чей-то язык очерчивает кубики пресса. Он томно выдыхает, накрывает руки Шото своими, неосознанно тянет ближе и склоняет голову вбок, открывая больше места для поцелуев, – да, ему, черт подери, слишком понравилось. Мидория расстегивает пуговичку, и брюки сваливаются с Кацуки. Тодороки снова смотрит в изумрудные глаза и толкает блондина к кровати, на которую уже забрался Изуку, скинув рядом ботинки. Шото нависает над зеленоволосым юношей, целует его как-то совершенно по-своему – засасывая губы, чуть прихватывая их зубами и проникая языком глубоко в рот – он просто уже запомнил, как нужно, как нравится Мидории. Бакуго проводит языком по пересохшим губам – они выглядят, черт подери, красиво, и на них хочется смотреть и тяжело дышать, а ещё больше хочется присоединиться. Кацуки отвлекает Тодороки, положив горячую ладонь на его плечо. Ему кажется, что обладатель причуды льда и пламени даже ухмыльнулся прежде, чем выпрямиться, стоя на коленях, и притянуть Бакуго к себе. Шото целовался совсем не как Мидория – не с нежностью, а властно и глубоко, нежность он берег только для Изуку; не засасывал губы, а прикусывал, не постанывал тихонько, а, наоборот, заставлял томно выдыхать, не зарывался пальцами в светлые жесткие волосы, а сжимал бёдра, притягивая ближе к себе. Изуку скидывает рубашку и брюки на пол и прижимается к Кацуки сзади, становясь так же на колени, вжимается бёдрами в упругие ягодицы – плод ежедневных тренировок, целует мягкими губами между лопаток, осыпает плечи мелкими поцелуями и также укладывает руки на его бёдра, переплетая свои пальцы с пальцами Шото. С губ Бакуго слетает несдержанный короткий стон от этого контраста нежности и тепла и дерзости и холодных пальцев. Такое соотношение так нужных ему ощущений это то, в чем он нуждался буквально с самого начала обучения в академии героев, то, чего он ждал от этих двоих. Он впервые осознаёт, насколько прекрасно подставлять своё тело под ласки чужих рук, ищущих губ, что это совершенно не противно и не унизительно, и что ещё более прекрасно – дарить ласку, а не ненависть. Бакуго теперь понял, почему эти двое при любом удобном случае старались друг друга коснуться – он теперь тоже навечно голоден до прикосновений. Изуку толкает Кацуки на кровать, и тот удобно устраивается лёжа на спине, несколько минут ещё наблюдая сначала за поцелуем Шото и Изуку, потом за тем, как зеленоволосый юноша помог юному Тодороки выпутаться из узких брюк. Кажется, Мидория даже подмигивает своему бойфренду и, судя по его блестящим теперь темно-зелёным глазам, он задумал что-то определённо на десять покрасневших Бакуго Кацуки из десяти. Пока Мидория вылизывает шею Кацуки: влажно проводит языком по отметинам зубов Тодороки, по багровеющим следам – Шото вкладывает ему в руку кусочек льда. Кацуки снова теряется в контрасте: мягкие, тёплые губы Изуку на шее и горячие ладони на бёдрах и кусочек льда, обводящий сжавшиеся соски, оставляющий мокрую дорожку. Шото же сжимал левой рукой бедро блондина и охлаждал Бакуго – потому что казалось, что вот-вот он устроит пожар, даже лёд таял почти мгновенно, настолько разогрелось его тело под дразнящими ласками. Тодороки проводит языком по напряженно подрагивающему животу и дует на влажную дорожку, так чтобы Кацуки в струнку вытянулся от морозного дыхания. Бакуго бросает то в жар, то в холод; он цепляется за края реальности – сжимает волосы Изуку у корней, прикусывает его губы, впивается короткими ногтями в руку Шото, - все, чтобы не стонать в голос, потому что это будет означать, что Кацуки Бакуго признает, что с момента, как эти двое ворвались в его комнату, его возбуждение возрастает по экспоненте. Блондин не может больше выносить сладких пыток, ему кажется, что он рискует запачкать белье спермой, если это продолжится дальше – если Тодороки спустится поцелуями чуть ниже, если Изуку оставит очередной засос на его груди. Тогда Бакуго тянет Мидорию резко на себя, чтобы тот устроился на его бёдрах и прикусывает кожу на ключице – Изуку сначала охает от неожиданности, а потом, пусть его покрытые веснушками щеки и пылают, принимается двигаться навстречу Кацуки, так, чтобы на его нижнем белье появилось пятно от естественной смазки, и делает какой-то знак Тодороки. Блондин спускается мелкими поцелуями-укусами к соскам Изуку и обхватывает левый губами, сжимая ягодицы зеленоволосого юноши, прижимая ближе, потираясь об него. Даже сейчас он хмурится, его брови изломаны, и он сильнее стискивает зубы на тонкой коже, усыпанной веснушками: ему не хватает трения, нужно больше и непременно сейчас – иначе вот-вот и стук собственного сердца, отдающийся в висках, будет заглушать стоны Изуку и слова Шото, нашёптываемые им Кацуки на ухо; вот-вот и, кажется, болезненно возбужденный член порвёт тонкую ткань белья. Тодороки отвлекает Кацуки на себя – кладет горячую ладонь на пылающую щеку, поворачивает его лицо к себе и приникает к истерзанным губам, поглаживая усыпанную багровым следами тяжело вздымающуюся грудь холодной рукой, и от Бакуго чуть ли пар не идёт. Мидория сползает вниз, попутно оставляя мелкие поцелуи на напряженном животе, и Кацуки тихо стонет Шото в рот, потому что его истекающий смазкой член больше не стесняет ткань боксеров. Тодороки отрывается от Кацуки, чтобы тот снова обратил внимание на Изуку: зеленоволосый юноша устроился между раскинутых ног блондина и, преданно посмотрев в красно-оранжевые, с золотистыми крапинками глаза, взял воспалённую головку в рот. Бакуго сжимает пальцы холодной руки Шото и выдыхает сквозь сжатые зубы, лишь бы не стонать в голос. Мидория теперь точно настроен выбить из Кацуки протяжный стон удовольствия: он выпускает головку изо рта, не оборвав тонкую ниточку слюны, снова смотрит в глаза, и принимается прослеживать губами каждую выпирающую пульсирующую венку. - Он хорош, да? – горячо шепчет Тодороки на ухо блондина, не забыв прикусить мочку. Бакуго кусает губы и кладет ладонь на затылок Мидории, пока не надавливая, - он ещё держит себя в руках. Шото слизывает капельку пота, бегущую по виску блондина, и ухмыляется, потому что этот колючий взрывной юноша сладкий на вкус из-за нитроглицерина. Мидория вбирает член в рот наполовину, плотно сжимая губы, и слегка давит языком, хочет взять глубже, чтобы услышать, как Бакуго стонет, но отстраняется и кашляет, когда головка члена упирается в заднюю стенку горла – Тодороки все-таки уступал Кацуки в размерах. Бакуго раскрывает зажмуренные до этого глаза и стирает большим пальцем слезинку, выступившую в уголке глаза Изуку, и за оранжевыми ореолами вокруг расширившихся зрачков, напоминающих взрывы, кажется, скрывается какое-то нежное чувство. Тодороки двигается ближе к Изуку, что-то шепчет ему успокаивающее и кладет ладонь на затылок: - Просто расслабь горло, - шепчет он, и Мидория, облизнув губы, снова погружает член Бакуго во влажную теплоту своего рта. Блондин смотрит на этих двоих, у них, кажется, опять какая-то идиллия, и ему даже хотелось возмутиться, что у него нет сейчас возможности впиваться зубами в плечи Шото, усыпать его ключицы мелкими поцелуями. Тодороки не убирает ладонь с шеи Изуку, чтобы тот держал ее выпрямленной, пока зеленоволосый юноша не опускается медленно до основания, утыкаясь кончиком носа в мягкие светлые волосы на лобке. Кацуки тогда рвано выдыхает и еле сдерживает стон. Шото погладил Мидорию, коротко поцеловал в плечо и, отыскав в скомканном покрывале тюбик смазки, устроился между ног Изуку. Кацуки комкает простыню в руке, второй путается в темно-зелёных кудряшках и теперь уже стонет – губы искусаны в кровь, нет сил сдерживать пусть и тихие, но настоящие протяжные стоны, когда Изуку начинает двигать головой, принимая его полностью, и совершать глотательные движения, сжимая головку. Тодороки аккуратно растягивал Мидорию, чтобы не отвлекать его ненужными ощущениями – Изуку был слишком занят Кацуки, за которым Шото неотрывно наблюдал. Потому что этот блондин, черт его подери, был слишком парадоксален – эдакий злюка, слишком колючий и дерзкий, но сладкий на вкус и преображающийся в миллион раз от румянца на щеках, малиновых от долгих поцелуев припухших губ, приоткрытых, чтобы с них слетали короткие стоны. Огненный демон, Бакуго Кацуки, будто был создан для ласк, для багровеющих следов засосов на коже, для стонов, граничащих с рычанием: этот парадокс вам не демон Максвелла – никакая термодинамика не поможет вам доказать, что Бакуго считает любовь и любое её проявление слабостью, а на самом деле создан для того, чтобы любить. Бакуго путается пальцами в мягких зелёных кудряшках, не надавливает на затылок, потому что Изуку и так принимает его полностью, плотно сжимая губы и посылая по горлу вибрации от стонов, потому что Шото, растягивая зеленоволосого юношу уже тремя пальцами, надавливал на простату. Блондин кусает губы и комкает рукой простынь, и смотрит в горящие глаза Тодороки, и действительно жалеет, что не может сейчас кусать его губы и сжимать его холодную руку, потому что внутри самого Кацуки разгорелся пожар, и он совершенно точно метался бы по кровати, если бы не руки Мидории, сжимающие его бёдра. Кацуки рвано выдыхает, когда Изуку выпускает его член изо рта, разрывает ниточку слюны, и проводит пальцем по нижней губе очаровательного юноши с веснушками. Мидория на последок оставляет бледную отметку от зубов на выступающей бедренной косточке блондина и выпрямляется, чтобы оказаться в объятиях Тодороки, чтобы улыбнуться Кацуки и тихо прошептать «Ближе». Уши Шото вспыхнули, когда он понял, что задумал Мидория. Бакуго двигается ближе к Шото, вплотную даже, их ноги переплетены, и Изуку удобно опираться о бедро Кацуки рукой и выгибаться, опираясь спиной о согнутую ногу Шото, когда он направляет в себя два члена и медленно насаживается, выдыхая сквозь сжатые зубы. Бакуго становится слишком жарко, слишком тесно, и ему уже хочется толкнуться глубже, растягивая атласные стенки, игнорируя слезинки, выступившие в уголках глаз Мидории, и то, как он шипел сквозь зубы, и сжимал бедро блондина до побеления костяшек. Изуку медленно опускается до конца, принимает их с Шото почти до основания, тихо выдыхает и даже улыбается уголками губ. - Кто первый кончит – проиграл, - с ухмылкой говорит Кацуки, глядя на Тодороки, грудь которого тяжело вздымалась и опадала. И Шото принимает вызов – он приподнимается и ловит губами маленькую слезинку, скатившуюся по щеке, усыпанной веснушками, укладывает руку на талию Мидории и целует зеленоволосого юношу, так, чтобы Бакуго подумал «они, блять, охрененно выглядят сейчас», чтобы новая волна возбуждения разбилась о буквально сыплющуюся уже на кусочки от такого рода эрозии реальность, - мокро, глубоко и обязательно прикусывая губы. Мидория кивает Кацуки с улыбкой, оторвавшись от губ Тодороки. Блондин, всегда такой нетерпеливый, начинает двигаться, и уже на начальных мелких толчках он начинает хватать воздух губами, потому что слишком горячо и слишком тесно. Бакуго и сейчас хмурится, потому что он чувствует каждую венку на члене Шото и борется с желанием издавать какие-либо звуки, когда Тодороки, совершая очередное размашистое движение, входит на всю длину. Он запрокидывает голову, кусает губы и томно выдыхает, сжимая бедро Изуку, так, чтобы наверняка остались следы. Тодороки то ловит губами стоны Изуку, то задыхается сам, царапая ногтями бедро Кацуки и кусает кожу на плече с россыпью веснушек, и выглядит совершенно горячо не нарочно, совсем позабыв о соревновании с Бакуго. Изуку с самого начала не думал сдерживаться и уже почти сорвался на крик, и выглядел так, что Кацуки и Шото впору было соревноваться за прикосновения к телу этого прекрасного юноши, полностью им отдающегося, буквально сгорающего изнутри сейчас. Мидория выгибался, подавался навстречу каждому движению, опираясь о бёдра огненных демонов по обе стороны от себя, скребя ноготками по коже, и заходился криками. Мысль о соревновании вылетала из головы Кацуки по буквам вместе с каждым встречным движением Шото. Бакуго сейчас не нарочно выпрямил плечи, выгнулся, так чтобы Тодороки любовался мышцами, перекатывающимися под кожей, усыпанной следами его собственных ласк; не нарочно запрокинул голову назад, так чтобы Тодороки сосчитал багровеющие следы на шее, проследил путь сладких нитроглицериновых капелек пота. От Шото пар идёт, и по бедру Бакуго пробегают мурашки от холода, когда он облизывает пересохшие губы, запускает одну руку в малахитового цвета кудри и целует Изуку, так нуждающегося сейчас в прикосновениях и поцелуях. Юноша с гетерохромией бьется в попытках выровнять температуру тела, не устроить пожар: Кацуки целует Мидорию влажно, почти вне полости рта, засасывая его язык и кусая губы. И в голове Бакуго будто взрывается граната, он даже тихо охнул в унисон с Изуку, у которого перед глазами уже плывут белые круги, потому что Тодороки с тихим несдержанным рычанием резко сменяет свои медленные, широкие движения на более глубокие и частые, вбиваясь в плавящегося от удовольствия, отчаянно цепляющегося за Кацуки, Мидорию. Мир Бакуго сузился уже до этой кровати. До такого податливого Мидории – до его губ и бёдер, за которые Кацуки цеплялся, потому что ему казалось, что если он не будет сжимать выступающие косточки, не будет кусать его губы, то совершенно задохнётся в стонах, рвущихся с губ. До страстного Шото – до его горячих ладоней, гладящих и скребущих короткими ногтями там, где только могут дотянуться, до его быстрых движений и такого нужного трения. Температура в комнате, несмотря на старания Шото, установилась как на экваторе. А может он специально это делает, чтобы Изуку ловил губами скатывающиеся с висков блондина сладкие капли нитроглицерина. Губы искусаны и уже рубинового цвета, взрывы перед зажмуренными глазами больше похожи теперь на фейерверки; волны возбуждения одна за одной накрывали с головой – одна только разбилась о берег реальности, а вторая уже набрала силу и готова выплеснуться. В комнате слились в унисон стоны троих юношей, цепляющихся только друг за друга, чтобы остаться в инерциальной системе отсчета. Смешались в единый поток звука пошлые шлепки кожи о кожу, тихое хлюпанье, потому что Шото влил в Мидорию добрую половину тюбика смазки, и скрип кровати. У Изуку уж нет сил держаться, будто волны возбуждения сбивали его с ног, а руки совсем тряслись, и Шото подхватил его под коленки, а Кацуки поддерживал сзади. Движения стали мелкими, частыми, с рваным темпом, а перед глазами все плывет и голова кружится от жара. Бакуго прикусывает кожу на плече с россыпью очаровательных веснушек, вбиваясь в зеленоволосого юношу сильнее, а Мидория все прижимает блондина к себе, сжимает жесткие взмокшие волосы у корней, и Кацуки от этого чувствует себя настолько нужным, что шепчет что-то приторно-сладкое ему на ухо. Изуку тихо скулит, топит громкий стон в поцелуе и кончает, пачкая белесыми каплями дрожащий живот. У Мидории пальцы на ногах поджимаются, и, кажется, даже слезы выступили на глазах; он судорожно сжимается и хватает ртом воздух. И Бакуго проигрывает – он не выдерживает тесноты сжавшегося Изуку, быстрых движений Шото и тёплых фраз, слетавших с искусанных губ. Он дотягивается до губ Тодороки и кончает вслед за Мидорией, прикусив до крови мягкие губы. Бакуго слышит все будто из-под толщи волны, точно цунами, что разрушила его прежнего и эту комнату, ещё плескалась в треснувших стенах, и перед глазами ещё плывет, а руки не слушаются, но он все равно целует Мидорию, распластавшегося теперь рядом с ним на смятой простыне, испачканной спермой. Блондин, движимый затуманенным после оргазма разумом, все так же с полуприкрытыми глазами, тянется к Тодороки, целует кубики пресса и берет в рот головку его члена. Бакуго безумно нравятся тихие стоны Шото, его рука, зарывшаяся в волосы, и даже, будь она неладна, тяжесть возбужденного члена на языке и соленый привкус естественной смазки. Кацуки пытается взять глубже: Тодороки чуть давит ему на затылок, потому что в паху уже ужасно колет, и Кацуки слишком горячий и податливый с подрагивающими ресницами, с губами, растянутыми вокруг его члена. Изуку гладит Кацуки, целует его плечи, а потом прикусывает выступающие косточки бёдер Тодороки. Изуку отвлекает блондина и вылизывает его рот, и потом заглатывает член Шото до основания. Кацуки вылизывает Тодороки широкими мазками языка, успевает целовать Мидорию и утыкается носом в короткую щетину темно-красного и белого цвета. Тодороки тянет Бакуго на себя, сжимает его волосы у корней и целует, чувствуя вкус собственной смазки. Шото стонет протяжно блондину в рот – издает последний стон удовольствия в этой комнате – и перестаёт давить Мидории на затылок, кусать губы Кацуки. Он кончает в рот Изуку, чтобы потом целовать, собирать губами собственную сперму с уголков рта, чтобы Бакуго также целовал Мидорию, не замечая соленого привкуса. Трое юношей устало отпускаются на кровать, переплетя пальцы, закинув друг на друга ноги и улыбаясь, тратя остатки энергии на ленивые поцелуи, пока каждый не закрывает глаза.

***

Бакуго слишком жарко, слишком хочется пить, и ещё ему как-то мокро. Он хмурится во сне, вертится ещё минуты две в кровати, силясь открыть глаза и покинуть царство Морфея, перед тем как проснуться в своей комнате общежития. Темно-синие занавески колыхались от ветра, проникающего через распахнутое окно; на стене тикали часы, а сам Кацуки лежал в своей постели на всклокоченной простыне. Он снова был совершенно один, и не было ни единого намёка на то, что в этой комнате происходило что-то кроме того, что Бакуго стонал и метался по кровати во сне. - Блять, - блондин закрыл лицо ладонями, пересиливая желание взорвать голову к чертям. У него горели уши и пылали щеки, потому что он, Бакуго Кацуки, проснулся в мокрых от спермы боксерах, потому что ему снилось... О господи, он даже про себя не может произнести это, потому что данный факт, как отрицательная производная, обрекала его шансы на спокойное существование на убывание на всей области определения его бредящего сознания. Знаете это чувство, когда что-то очень долго и упорно доказывал человеку, бил себя пяткой в грудь, уверяя его в справедливости своих доказательств, но в итоге оказался неправ? Согласитесь, сложно же признать ошибку, изменить мнение и извиниться. Также себя чувствовал Кацуки – ему глупо было отрицать это дерьмо и бежать от реальности, но так просто взять и пересмотреть свои взгляды на любовь и все это? Блондин встаёт с кровати, морщится от мерзкого ощущения высохшей спермы, натягивает штаны, берет чистое белье и полотенце и медленно идёт в душевую. В коридоре не было ни души, видимо, ещё шли занятия и, слава всем высшим силам и квантовой механике, не придётся видеть кого-либо в душевой. Юноша посмотрел в зеркало – убедился, что ему действительно все снилось – на его теле не было никаких следов кроме синяка на бедре с прошлой тренировки и вечных ссадин на руках. Подставив лицо под холодные отрезвляющие струи воды, Бакуго попытался думать. Вот только мысли напоминали ряд Тейлора, раскладывающийся на бесконечное множество степенных функций. Кацуки было стыдно. Стыдно будто не перед самим собой, а перед тем треснувшим футляром, перед тем образом, который он себе придумал и за которым гнался, упуская возможность быть таким же счастливым, как Тодороки, когда на него с нежностью смотрит Мидория. Кацуки было противно. Противно от того, что все произошедшее во сне было совсем не мерзко, а наоборот даже, было приятно отплатить лаской за ласку, и ему теперь будет нечем оправдывать своё отношение к «чертовому Деку» и «половинчатому придурку». Нечем будет оградиться от противоречивых чувств, которые вызывает улыбка «дерьмоволосого» и его эмоджи в сообщениях. Раньше он говорил сам себе: «Любовь – это слабость, ты же хочешь быть героем номер один? Тогда это не для тебя, у тебя не должно быть слабостей!» А что делать теперь, когда в голове крутится мысль о том, что это чувство, которое Бакуго, казалось бы, разучился испытывать, наоборот, помогает справляться с трудностями и заставляет улыбаться каждый день, а не ненавидеть весь мир, едва разлепив глаза утром? Все вот думают: «хорошо, наверное, Бакуго – у него оценки отличные, мощная боевая причуда», а на самом деле Бакуго не то что собственная жизнь не удовлетворяла, даже корни уравнений не удовлетворяли по области допустимых значений функции. Сколько бы Кацуки не отрицал этот факт, но ему хотелось, чтобы на него кто-то смотрел такими же сияющими глазами, полными нежности, как Изуку на Шото, чтобы кто-то обнимал и целовал, чтобы было кого заключить в свои объятия, собственнически закинуть ногу и задремать. - Ох, блять, - это Кацуки осознал, что ему придётся тяжело. Осознал, что уже скинул свой хитиновый покров, состоящий из ненависти и грубости, как белков, как только открыл глаза после того сна. Но я его убедил, что, если он изменится, перестанет гнаться за придуманным идеалом, то его старания будут вознаграждены. Для этого маленький шажок к изменению, к заветному желанию перестать быть одиноким, нужно сделать уже сейчас. Поэтому выйдя из душевой, с относительно приведенными в порядок мыслями, Бакуго направился в комнату Мидории. Класс уже вернулся с тренировки, значит самое время заявиться к Изуку и попросить прощения за мудачество. Ведь в крайнем случае, если зеленоволосый рассмеется или не примет откровений, то всегда можно сказать «Чертов Деку! Повелся!» и уйти в тень, да? Кацуки на всякий случай постучался – мало ли, может, у него сны вещие, - а потом вошёл в комнату. Мидория сидел на краю кровати и расшнуровывал кроссовки, Тодороки ковырялся в механизмах своего терморегулирующего жилета за столом. Ничего подозрительного. - Каччан? – Бакуго уже не по себе от его слегка напуганного взгляда. Он отворачивается, чтобы не смотреть в изумрудные глаза: - Деку... Прости меня короче, - все что смог выдать блондин, перед тем как рвануть на себя дверь и вылететь из комнаты. Но и этого хватило, чтобы вызвать улыбку чудесного мальчика с веснушками.