Ворота с красным веером

Родительский дом, где Саске не был много лет, напоминал сейчас молодящегося старика. Наскоро убранный и отмытый он, тем не менее, скрипел ревматичными половицами, осыпался побелкой и был скорбен крышею. Одним из минусов пути шиноби является частая неприспособленность к житью в четырех стенах деревенской околицы. Чинить протекающую кровлю доступными Саске боевыми техниками было бы сущим идиотизмом. Да и Сакура спала как убитая, поэтому пришлось ограничиться малым — медным тазом с отличным резонирующим эффектом, отчего дождевая капель звучала уже на весь дом. Сон больше не шел, и Саске просто лежал, заложив руки за голову, глядел в чуть сереющий в предрассветье потолок, лениво перекатывая в голове мелкие камешки праздных мыслей, наблюдая свои ощущения здесь и сейчас. Где-то под окном цвели маки, их горьковатый запах витал в комнате. Опиумные маки… Запах опиума был ему хорошо знаком: и чистого, и растворенного в крови, и выходящего с потом. Орочимару далеко не всегда находил нужным тратить чакру на своих подопытных. Для исследований физических характеристик на пределе человеческой жизнеспособности пленникам нередко вводили наркотики. Люди делались нечувствительны к боли, сговорчивы и очень скоро впадали в зависимость от инъекций, если только не гибли раньше в ходе различных экспериментов. Тех, что оставались поцелее, в итоге отдавали Кабуто в коллекцию. Совсем уж «некомплектных» пускали на корм призванным змеям. Тех, которые не обнаружили никаких интересных мутаций или дзюцу, отправляли к Саске на тренировки, то есть на убой. Люди, испорченные наркотиком, с судорожно-ломанными движениями, в которых было уже не узнать их прежних школ ниндзюцу, люди с колючими зрачками-точками. Ушли, все ушли, остался в его памяти лишь общий душок отравленного тела. Некоторые из них еще улыбались перед смертью, но это были некрасивые и бессмысленные улыбки пьяных, с недоумением глядящих на собственную кровь, стекающую наземь. Отчего эта муть всплыла из глубины памяти именно сейчас? Редкое и запретное для него на многие годы чувство покоя, тепло близкого человека под боком, крыша эта текущая… Что общего было между ними и полузабытым мраком подземных убежищ его наставника? Не расслабленная ли улыбка, бродящая на губах Саске? Здесь, в синеватом сумраке спальни, с ощущением теплого клубка в груди, со смутным чувством обратимости, разрешимости всего, что творится в его жизни и душе… Так было когда-то, лет семь тому, что ли?.. Она уже прижималась к нему, дрожа и плача, согревая своим теплом, удерживая своими руками на краю ледяной пропасти, не пуская куда-то… Куда же? Да все туда, к Орочимару, к силе Змеиного Саннина, к сотням его киндзюзу и обколотым опиумом «экспериментальным образцам» с пустыми лицами. И потом еще было. Когда она, уже побоявшись коснуться, прижимая к груди сцепленные в молитвенный замок руки, просила остаться или взять ее с собой… Он тогда не ее вырубил, и бережно уложил на скамейку, не дав грохнуться оземь. Он сам себя тогда припечатал двадцать пятым правилом из Устава шиноби: «Во имя миссии отринуть все личные эмоции и сохранять хладнокровие». Было и в третий раз… Заломив ее руку с отравленным кунаем, выплевывая злые слова холодной, образцово-холодной насмешки, он не Сакуру тогда отталкивал. Он отказывался от своей собственной дозы белого дурмана, снимающего боль и развязывающего путы разума. От ее обещания, что все будет хорошо, как раньше, и больше болеть не будет. И, странное дело!.. Хоть Сакура и была бессильна изменить что-то в его судьбе, но вот глубоко в душе… Очень глубоко, закрытый на все замки и врата, остался маленький след от укола, центр привыкания, что ли?.. Точка невозвращения однажды оказалась точкой поворота, и все та же девушка с зелеными глазами протягивала на ладони себя всю, пахнущую млечным соком опиумного мака. Не сакуры, совсем не сакуры… Главное — не привыкать. Не терять памяти в опиумном дыму синеватых спальных сумерек. И еще — обязательно дождаться, когда рассветное солнце подсветит вереницу звонких капель, падающих с сырого потолка старого дома.