Ворота с красным веером

На рабочем столе Карин лежит перекидной календарь, открытый на тридцатом марта. Вообще-то, полночь уже миновала, и надо бы перевернуть страницу, но для Саске, хмуро уставившегося на этот листок, все еще тридцатое. День не кончился, он просто почернел, замутился как глаз слепого. Над столом Карин горит белая лампа, но из всех углов ползут к Саске густые тени, перешептываются, перемигиваются, хихикают и всхлипывают на разные голоса. Крадут малейший звук из-за двери, ведущей в смотровую, а дальше — в перевязочную, а дальше — в операционную. Три двери, отделившие его от Сакуры. В эту бесконечную ночь тридцатого марта он как никогда близок к сумасшествию. Все разом нахлынуло и обрушилось: их затянувшаяся дорога, истощение и разом отекшие ноги беременной жены, с трудом отброшенный «хвост» безымянного соглядатая бог весть с какой стороны, и это место — логово Орочимару как последний и единственный приют. Накануне к нему во сне приходил Итачи. Брат говорил что-то тревожное и предостерегающее, но Саске не запомнил ни слова. А на рассвете он проснулся в горячей луже, потому что у Сакуры внезапно отошли воды. Сколько бы сил и умений ни накопила в себе куноичи-ирьенин, беременность отбирает все. Печать на лбу Сакуры на последних месяцах была такой тусклой, что скорее смахивала на полусошедший синяк. Она не жаловалась ни на что, просто взгляд ее сделался каким-то не таким, словно бы обращенным вовнутрь себя. Почти не разговаривая, питаясь от случая к случаю, избегая населенных мест, они приближались к границе Отогакуре, точнее, к одной из баз Скрытого Звука. Не самый лучший выбор, учитывая — кто ее хозяин, но все же — лучше чем рожать в овраге. Они бы успели, если бы не ноги Сакуры. Если бы не ее отошедшие воды. Если бы не его рука. Чертовски неудобно складывать печати одной рукой.

***

На календаре у Карин нарисована сакура в цвету. Словно кто-то измазал бумагу свежей кровью, а потом попытался замыть пятно… Что же за муть лезет в голову? Для Саске все никак не кончается тридцатое марта.

***

Суйгецу тихонько сидит напротив, затаив дыхание, и с жадным любопытством наблюдает, как его отставной командир и товарищ потихоньку едет крышей. Смотреть страшновато, но очень интересно. Вот, к примеру, — перекидной календарь на столе Карин. Как скоро он начнет тлеть, и — как именно? Почернеет с краев, начнет куриться дымком, или же вспыхнет в одной пламенной вспышке, закоптив стекло-пресс на бумажках, разложенных у Карин по всему столу? Иногда, от какого-то звука или эха, докатившегося по трубам подземных коммуникаций до этой комнаты, Саске вздрагивает и начинает шарить по углам диким взглядом загнанного зверя. Буравит взглядом дверь смотровой. А толку-то буравить? Там дальше — перевязочная, а еще дальше — операционная, и на всех — звукоизоляция как в могиле. Потому что тишина должна быть в лаборатории! И все же — интересно за ним наблюдать, за этим молодым и будущим папашей! Кому рассказать — не поверят же! Сидит аж сам целый Учиха Саске у них с Карин в гостях, волнуется, переживает, настольный календарь взглядом жжет (Опа! Все-таки задымился, задымился!), глаза больные, губа треснутая… И это, прости господи, — Правая рука Хокаге, тень от Тени! Хотя, конечно, какой Хокаге — такая и тень. Эх, вот то ли дело — Селение Тумана! Суйгецу там уже сто лет как не бывал. Аж ностальгия замучила. Не то чтобы совсем, чтобы подорваться с места и отправиться навещать родные развалины и фамильные мостки у залива Хозуки (да, именной залив, нет, корона с головы не падает), а просто накатит иной раз такая тоска, хоть ты плачь! Глупость, конечно. Лунные приливы, не иначе. Они на воду всегда так влияют, а уж из воды Суйгецу состоит поболе, чем любой шиноби из ныне живущих. Живой реликт, можно сказать, последний из могикан. Точнее — последний из клана Хозуки. Что-то много их кругом развелось, последышей-то. Весело предки жили, ничего не скажешь! Если вражда — так до гроба, если резня — так до седьмого колена, от стариков до младенцев. Весело жили, да. С размахом. Только сирот после себя многовато оставили. Нет, куда-то не туда утекают мысли Суйгецу. Наверное, Луна влияет. И календарь этот дурацкий все никак не сгорит, не стлеет. Жаль прерывать это зрелище, но… Мокрая рука Суйгецу накрывает горячую бумагу, и он окликает их с Карин беспокойного гостя: — Эй, Саске! Может, водички? А то ты все сидишь, сидишь, молчишь, а сам-то, наверное, даже некормленый… Я говорю, воды тебе налить?..

***

Выходить через три двери и бактериальную изоляцию Карин недосуг, и для нее тоже тридцатое марта еще не кончилось, но на простенького клона сил хватит. Просто проверить, чем там занимается чертов каппа, и не нужно ли еще чего Саске-куну. Хотя, по совести говоря, Саске-куну нужно в первую очередь постучать по голове чем-нибудь тяжелым. До сих пор Карин не случалось принимать роды, но Сакура-чан служит наглядным пособием «Как НЕ надо обращаться с беременной женщиной». Это ж подумать: таскать ее полгода по своим миссиям, без полноценного отдыха, без нормальной пищи и ухода! Ирьенины чувствуют чакры друг друга лучше, чем даже шиноби-сенсоры. Так вот, когда им было по шестнадцать, и Сакура-чан вытаскивала Карин с того света (куда любезно чуть не отправил ее дражайший Саске-кун), сил в ней, ученице Цунаде-самы, было на порядок больше. А теперь? Это же просто кошмар: почки на износ, гипертония во все края, отеки чудовищные, ребенок с тройным обвитием пуповины, но мы справимся!.. Мы же справимся, да? Мы ведь даже не кричим, только зубы надо сцепить покрепче и поднатужиться. И, по моей, команде, — еще поднатужиться! Еще-еще-еще-еще!!! Спокойно, выдыхаем. Дышим, а потом — еще разок… Мы справимся. Мы же с тобой куноичи, Сакура-чан. Мы все можем. Тридцатое марта все не кончается.

***

Клон просачивается сквозь дверь смотровой бесшумно, точнее — просто материализуется на границе света от дежурной лампы и ночных теней. В полумраке клон можно принять за человека, потому Саске вскидывается, на миг испугавшись, что он заснул и проспал самое важное. Вскидывается — и тут же различает по слабенькому эху чакры — лишь эфирного двойника Карин. — Как она там? — Мы справляемся. Вот закончим — и Сакура-чан будет спать, а тебя ждет полный курс лекций по отцовству, который ты прогуливал все полгода. В жизни не видела, чтобы так измывались над беременной женой!.. Саске уже не слушает. Мысли его не здесь, взгляд его не здесь. Не закончив сердитую речь, на полуслове заткнувшись и не донеся руку до очков, которые Карин вечно поправляет, когда нервничает, клон испаряется с легким хлопком. — Ишь ты, разошлась-то, разошлась! — ухмыляется Суйгецу из своего угла. — А как тебя не было — так все псалмы пела «Ах, Саске-кун то, да Саске-кун это!». А сама теперь хамит гостю. Могла бы быть и поласковее, а? Чем ругаться, собрала бы этим клоном что-то поесть. А то так и сидишь вот, голодный, холодный, в полной неизвестности. Кстати, у нас теперь даже оконца есть. Что, думаешь, если под землей работаем — так живем как черви? Во, фокус какой! Система зеркал, как в перископе, а сейчас как раз очень хороший час, солнышко встает. Суйгецу отворяет створку на стене, которая похожа была на обычный шкафчик, и в приемной вдруг появляется самое настоящее окно. В окне видно, что над серовато-рыжей, еще не проросшей молодой травой, весенней степью всплывает алый диск Солнца. — Как время-то пролетело! Уже тридцать первое марта. Пора календарь перекинуть, а? — подмигивает последний воин клана Хозуки и щерится острозубой улыбкой. Из-за трех дверей до Саске доносится какой-то звук. Звукоизоляция в лабораториях Орочимару надежная, но этот — незнакомый и тревожный, не похожий ни на один из тех, что сводили с ума всю долгую ночь, — он доносится сквозь три двери. — Пищит кто, что ли? — настораживается Суйгецу. — Или это у меня уже в ушах звенит?.. Эй, Саске, что это ты бледный такой?! Ты того, не этого, ты мне здесь в обморок не падай!.. А то рассказать кому — так и не поверят: Учиха Саске…