Чулки и кружева +20

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bungou Stray Dogs

Автор оригинала:
3dgy
Оригинал:
http://archiveofourown.org/works/10913712

Пэйринг и персонажи:
Подразумевается Дазай Осаму/Акутагава Рюноске, Рюноске Акутагава
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, PWP
Предупреждения:
OOC, Кинк, UST
Размер:
Мини, 3 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Викторианское АУ. Тайное пристрастие и тайные фантазии Акутагавы.
Согласно авторскому комментарию, Акутагава и Гин — из благородной семьи, живут вместе. Все персонажи состоят в некоем литературном клубе.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
11 ноября 2017, 14:09
Акутагава полон отвращения.

Но этого всё же недостаточно, чтобы он мог отвести глаза от изящного зеркала, украшенного замысловатой резьбой. Прекрасное зеркало, изготовленное на заказ — но то, что отражает его серебристая гладкая поверхность, выглядит как оскорбление, несмотря на общую гармоничность картины. Кружева великолепно сочетаются с завитушками розового дерева на раме, о да. В полутьме они кажутся одинаково тёмными и идеально подходят друг другу. Но стоять сейчас перед этим зеркалом, при свечах, должна юная леди, может быть, даже служанка, которая осмелится так непристойно высоко задрать юбку — но никак не джентльмен.

У Гин множество нарядов: она наверняка не заметит, что один из них пропал, особенно учитывая, что едва ли надевала его хотя бы раз. Её не привлекает ни изящная ручная работа, ни мелкие сложные детали; она одевается просто, респектабельно, элегантно. В Гин есть чистота, которой Акутагава завидует, но ещё больше он завидует плотным чёрным чулкам до бёдер и платью из тёмного кружева с лёгким изумрудно-зелёным отливом, настолько тонкой работы, что издалека его можно принять за паутину. Его подарил Гин кто-то из подруг, но подарок не пришёлся ей по вкусу. Что ж, теперь, когда сестра в отъезде, Акутагава может не только в своё удовольствие налюбоваться не оценённым по достоинству нарядом, но ощутить, как ткань прилегает к коже, и осознать, что платье сидит на нём куда лучше, чем должно.

Он полон отвращения — такого, от которого чаще бьётся сердце, пересыхает в горле, но совершенно не тянет пристыженно сбросить наряд и как можно скорее вернуть его в гардеробную Гин, как будто она вот-вот вернётся, а не уехала на целую неделю. Он мог бы углубиться в свои переживания и исполниться омерзения от собственной реакции, но с него хватит и простого стыда — ведь сейчасблагодаря зеркалу он одновременно видит себя в таком положении и может представить, что на него смотрит кто-то ещё.

Иногда Акутагаву изумляют текстуры тканей и то, каковы они на ощупь. Сейчас эта нелепая привычка как нельзя некстати будит в нём непреодолимое желание провести рукой по собственному обтянутому чулком бедру, вдоль шва, по кружеву, разделяющему чёрную блестящую ткань и бледную кожу. Слишком идеально, и на вид, и на ощупь: именно это и рождает в нём ненависть. Другой рукой он всё ещё придерживает юбку, не давая ей закрыть ноги. Лиф платья, узкий, обтягивающий, облегает тело так, словно это платье с самого начала шили на него. Его полагается носить с корсетом, но Акутагава, взрослый мужчина, с лёгкостью может надеть его и так, и ему даже будет удобно. Возможно, сестра права в своих постоянных напоминаниях, что ему следует больше есть.

Впрочем, нельзя сказать, что ему удобно в буквальном смысле этого слова. Если на то пошло, Акутагава теперь чуть лучше понимает ежедневную борьбу, которую женщины ведут во имя собственного совершенства, но про себя всё же отмечает, что дополнить образ туфлями на каблуке — не лучшая идея. Рискуя потерять равновесие, он приподнимает ногу и смотрит, как на ней сокращаются мышцы. Наверняка он смешон с этими гимнастическими упражнениями в таком виде. Знакомые из литературного клуба точно подняли бы его на смех — от этой мысли он вспыхивает и отворачивается, отводит наконец взгляд от собственного отражения. Его передёргивает: как же низко он пал! Он слышал о самых разнообразных извращениях, но самому оказаться извращенцем и получать сексуальное удовлетворение от примерки дорогих нарядов сестры — такого он себе и представить не мог. Но именно это происходит с ним здесь и сейчас.

Тяжесть в паху напоминает о другой удачно забытой детали и повергает его в ещё большую панику. И без того приходится напрягать все силы, чтобы не рухнуть на пол, — на каблуках равновесие оказывается весьма шатким, — но ещё тяжелее становится, когда он вспоминает, что было пять минут назад. Пять минут назад, когда он, не задумываясь, вытянул из стопки одежды, которую тайком позаимствовал у Гин, её панталоны. Да, именно, чтобы дополнить образ. Чем дольше Акутагава об этом думает, тем более тесными они кажутся — и не то чтобы собственная тощая фигура и бледные руки и ноги в обрамлении чёрных кружев не усугубляли положение. Он может только представить, что бы сказали остальные: Мори, Чуя, Тачихара, Дазай — если бы узнали об этой маленькой подробности.

Акутагава стискивает зубы. Он планировал, что это будет просто эксперимент, чистое удовлетворение любопытства, и совершенно не собирался мастурбировать — но с каждым моментом всё больше об этом задумывается. Одна из его маленьких унизительных фантазий стоит особняком, и её невозможно сейчас выбросить из головы: та, где взгляд холодных янтарных глаз Дазая из-под полуопущенных век прожигает его насквозь, а на лице читается лёгкое удивление, когда он, обернувшись, сталкивается взглядом с Акутагавой в столь жалком и извращённом виде. Приходится сосредоточиться, чтобы сделать этот образ совсем живым, восстанавливая в памяти мельчайшие детали и тщательно выписывая в воображении каждую черту лица Дазая. Он одновременно восхищён и полон презрения, и то и другое — в идеальном соотношении. Акутагаве приходится смириться с тем, что у него крепко стоит, и ему остаётся только довести ситуацию до логического конца.

Он опускает ногу, и каблук со стуком встречается с полом. Становится тяжело сдерживаться: ещё немного он протянет, но такая отчаянная, неловкая, отвратительная жажда развязки — не то, чем можно долго наслаждаться. Он пытается представить что-нибудь поприятнее. Исчезает толпа, пялящаяся на него во все глаза, остаются лишь он и Дазай прямо позади него — на самом деле, это его рука сейчас задирает юбку ещё выше, невыносимо неторопливым движением, так что становятся видны зелёные переливы ткани. Акутагава издаёт сдавленный стон, его колени подгибаются, когда краем глаза он видит бельё, самым жалким образом обтягивающее стоящий член. Ему приходится облокотиться о зеркало. От тепла его дыхания стекло у лица мутнеет.

Его руки дрожат, пока он подворачивает юбку, подтыкает её, чтобы не мешала. Его не особо заботит такое грубое обращение с тканью — в ином случае с ней бы произошло что-нибудь похуже. Он на секунду закрывает глаза, чтобы картина в воображении стала ещё яснее, и вот Дазай в его фантазиях уже высвобождает его член из кружевных панталон, с притворно ласковой улыбкой перегнувшись через плечо. Акутагава снова опускает глаза, заворожённый движениями собственной руки: в конце концов, не нужно много усилий, чтобы представить, что это рука Дазая, даже если учитывать, что его собственные пальцы бледнее и тоньше.

В его фантазиях Дазай изощрён, пожалуй, ещё больше, чем в жизни. Его не смущают прикосновения к другому мужчине, в его беспощадных объятиях больше похоти, чем тепла; глупо думать, что Акутагава хоть чем-то его привлекает, особенно в таком положении, лишённый единственного, что наставник мог в нём оценить — гордости. Но почему-то он всё же здесь, и это возбуждает ещё больше.

Акутагава ещё больше растворяется в своих грёзах. Он пытается двигаться так, чтобы случайно не испачкать украденную одежду, но в его фантазиях Дазай уже действует сам: наклоняется к нему, покусывая шею сзади, и ни на секунду не прекращает ласкать его член.
— Ты прелесть, — говорит он. — Тебе к лицу этот наряд.
Акутагава, распалённый собственным положением, освобождает одну руку, потому что ладонь Дазая уже скользит в вырез платья, и он готов расплакаться — так ему хочется этого прикосновения: чтобы кто угодно провел рукой вдоль ключиц и дразнящим движением сжал сосок. Одна мысль об этом вызывает безобразный всхлип; он больше не может сдерживаться и падает перед зеркалом на колени.

Акутагава слегка расстёгивает платье на спине, не отводя взгляд от отражения собственных ног, обтянутых чулками, и снова ласкает себя, быстрыми и резкими движениями. Теперь на его груди настоящая рука, оглаживающая рёбра, каждый дюйм кожи, и пусть она его собственная — это могла бы быть и рука Дазая, вот что важно. Его словно ударяет током, когда он в подражание собственным фантазиям сжимает сосок, забыв и о достоинстве, и о целомудрии.
— Дазай-сан, — срывается с его губ, и следом приходит стыд, словно он сказал что-то запретное, но он снова и снова повторяет, — Дазай-сан, Дазай-сан...
Он словно наяву видит улыбку Дазая, его беспощадный, завораживающий взгляд, от которого так и хочется кончить, раствориться в абсолютном разврате. Акутагава не отрывает глаз от порождённого его воображением Дазая в зеркале. Человека, которого он хочет с постыдной силой, наставника, который до конца его дней будет брать над ним верх, единственного, кто может довести его до такого состояния. И от этого он кончает.

Одежда не испачкана, но почти вся сперма оказывается на зеркале. Акутагаву это мало волнует: вытереть его можно и потом. В первую очередь ему надо раздеться. После того, что произошло, у него на сердце остаётся лишь горькое отвращение — теперь он и сам затрудняется сказать, было ли что-то ещё.