Бесшумным утром 32

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bungou Stray Dogs

Пэйринг и персонажи:
Дазай Осаму/Акутагава Рюноске, Осаму Дазай, Рюноске Акутагава
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Флафф, Драма
Предупреждения:
OOC
Размер:
Мини, 6 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Акутагава выдохнул, сжал объятия крепче. Спал ли он, бредил или сошёл с ума — он не хотел, чтобы это заканчивалось.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Постканон, где легкие Акутагавы окончательно сказали хозяину, что он сдурел так их не жалеть, а Дазай по ряду причин оказался в бегах и вынужден действовать в одиночку.
Возможно АУ по отношению к грядущему когда-нибудь финалу оригинала.
11 ноября 2017, 14:15

Если Ты хочешь, то земля станет мертвой;
Если Ты хочешь — камни воспоют Тебе славу;
Если Ты хочешь — сними
эту накипь с моего сердца.
Аквариум, "Северный цвет"





Перед рассветом Акутагаве в очередной раз приснилось, что он тонет.

Этот сон преследовал его давно — кажется, ещё с сопливого детства, когда в холодные зимы от его кашля просыпались такие же, как он, оборванцы, спавшие на старом брошенном, ещё деревянном складе, на полусгнивших циновках и тряпье. Сон не отпускал его ни в отрочестве, ни в юности, ни сейчас, в неполные двадцать пять: приходил вместе с тяжёлыми ранами и обострениями застарелого бронхита, в редкие ночи, когда Акутагава напивался или от злости или тревоги долго не мог заснуть, что случалось куда чаще.

Он не помнил, какой была вода в том сне в детстве, но в последние годы она всегда была одинаковой — тяжёлая, давящая на грудь, почти непрозрачная чёрная толща, холодная и солёная, пахнущая гнилью, йодом и соляркой. Так пахла вода у причалов в порту и в канале, над которым когда-то стояли уже давно снесённые трущобы.

Всякий раз ему казалось, что там, у кромки, над поверхностью воды кто-то стоит, что он видит чьё-то лицо. Чей-то взгляд словно искал его под водой и не находил. Акутагава иногда пытался позвать того, кто смотрел, но не мог ни кричать, ни двигаться, ни даже нормально дышать — просто погружался всё глубже и глубже, безуспешно пытаясь хотя бы поднять руку и даже сквозь воду, залившую уши, слышал собственное хриплое дыхание.

Он безуспешно пытался выплыть, пока не погружался так глубоко, что вокруг не оставалось ничего, кроме удушающей ледяной темноты. И всякий раз ждал, когда же спина коснётся дна, когда он окажется там, где глубже уже быть не может. Там можно собрать остатки сил, попытаться выпрямиться, оттолкнуться ото дна и снова потянуться вверх в надежде на глоток воздуха.

Но дна всё не было, и обычно он продолжал медленно опускаться в неведомую глубину, пока не просыпался, задыхаясь и долго мучительно откашливаясь, словно лёгкие действительно были полны воды.

Эта ночь ничем не отличалась от сотен предыдущих: он так же проснулся от собственного кашля, так же, опираясь на локоть и безуспешно убирая с мокрого лба волосы, долго откашливался, зажав рот ладонью, чтоб не было слышно. Так же сел на футоне, тяжело дыша и вытирая рот бумажным платком.

На платке остался розовый след. Это было хуже. Возвращаться в больницу Акутагава не хотел.

«Просто прикусил губу во сне», — успокоил он себя и, скомкав платок, швырнул его в мусорную корзину в углу, к обрывкам неудачных рисунков и забрызганным тушью листам. Смотреть на нарисованные пейзажи ему нравилось, но попытка попробовать заняться этим самостоятельно с треском провалилась. То, что в голове смотрелось даже, пожалуй, неплохо, на листе оказывалось набором линий и клякс, над которыми посмеялась бы даже Элиза. Акутагава, впрочем, не привык сдаваться и продолжал попытки изобразить покрытые лесом горы, что высились едва ли не прямо за домом. Вчера даже что-то получилось, но в ворота некстати постучали, и задетая рукавом тушечница опрокинулась на рисунок. Пришлось выкинуть. Акутагава с лёгким сожалением глянул на маленькое пятно на рукаве юкаты и с опаской — на потолок.

Меньше всего ему хотелось разбудить своим кашлем человека, ночевавшего наверху.

Акутагава, стараясь ступать как можно тише, вышел на веранду и, набросив на плечи забытую с вечера, ещё холодную после ночи накидку, присел, глядя на розовое утреннее небо над горами.

Улица на окраине городка, где стоял его старый дом, и без того была не особенно оживлённой, а на рассвете, до того, как все просыпались, здесь и вовсе царила тишина — только негромко шуршали листья на утреннем ветерке. Акутагава не особенно любил зелень — когда цвели деревья в скверах, от проклятой пыльцы со страшной силой саднило в горле — но против увядающей осенней листвы с её сухим и терпким запахом ничего не имел. После горько-солёного морского привкуса во рту, оставленного сном, от этого запаха, разлитого в прохладном утреннем воздухе, казалось, становится легче дышать.

Акутагава выпрямился и прикрыл глаза, прислонившись виском к шершавому деревянному столбу. В такие моменты он почти не вспоминал об Йокогаме, вообще ни о чём не вспоминал — оставались только он, шероховатое дерево и запах сухих листьев.

Неожиданно на талию легли тёплые руки. Он резко, едва не потеряв равновесие и наугад ударив локтем, вывернулся из внезапных объятий, отшатнулся, привычно отведя руку, уже открыл рот, чтобы активировать Расёмон...

Дазай, в выпущенной из брюк рубашке, босой и слегка взлохмаченный, насмешливо смотрел на него, словно выжидая, что же он сделает сейчас.

— И тебе доброе утро, Акутагава, — улыбнулся он. — Да ты, похоже, совсем ушёл в себя. Или просто забыл обо мне?

Акутагава пристыженно опустил руку и поправил почти сползшую с плеча от резкого неловкого движения юкату.

— Не забыл, — он покачал головой. — Просто задумался. Прошу прощения. Я разбудил вас?

— Нет, что ты, я и не спал, — голос Дазая был непроницаемо беспечным, как, впрочем, и все последние несколько лет. — Не стоило тебя пугать. Больше не буду трогать.

Он отошёл на пару шагов, подняв руки и всем видом выражая смирение. Акутагава только вздохнул, давя неожиданный укол обиды.

На что здесь обижаться? Он уже давно не нужен Дазаю. В нынешнем состоянии тем более не нужен. Довольно и того, что Дазай остановился здесь, в глуши, где его никто не будет искать, на несколько дней.

Довольно и того, что он будет здесь какое-то время. Того, что они перекинутся несколькими дежурными фразами. И этой привычной насмешки во взгляде довольно.

Большего он и не заслужил.

— Вы не напугали меня, я просто привык так реагировать, когда подходят сзади, — кажется, вышло достаточно спокойно. — Такое даже здесь, в глуши, не забывается.

— Кстати, о глуши, — Дазай всё же опустил руки и уселся на край веранды, спустив ноги на плоский камень, наполовину вкопанный в землю. — После того, что я слышал от Чуи, странно, что ты живёшь один. Как же твоя сестра? Или эта смешная блондиночка, твоя ассистентка? Хигучи, кажется.

— Я сам настоял, чтобы они здесь не торчали, — пожал плечами Акутагава. — О себе я и сам могу позаботиться. — Гин незачем было себя тут хоронить, тем более — вместе с Хигучи. А от одной Хигучи суеты и шума, как от всех Ящериц разом.

— Что, даже Чую ты отговорил возиться с тобой? — Дазай усмехнулся, глядя на полузаросшую дорожку из камней, ведущую куда-то за дом. — Он, между прочим, совсем не рад тому, что ты тут один. Волнуется, как заботливый папочка, я даже ревную. Ты ведь мой ученик, а не его.

Акутагава стиснул кулаки. Зачем Дазай напомнил об этом именно сейчас? Что ему нужно?

— Я думал, что он понял, — сердито ответил он. — Не хочу, чтобы кто-то возился со мной, не хочу чувствовать себя неспособным даже себя обслужить. Я устал от этого. Если они думают, что я настолько слаб... — он возмущённо ударил кулаком по столбу.

— Они могли бы бросить тебя там, где у тебя пошла горлом кровь, а не волочь в больницу и не нянчиться несколько месяцев, непонятно зачем пытаясь хоть что-то сделать с твоими лёгкими? — неожиданно закончил за ним Дазай. Он говорил холодно и едко, до боли знакомым тоном, каким когда-то отчитывал его за провалы. Затрещину или удар в живот после такой беседы Акутагава всерьёз не принимал — слова били больнее. — Может, и мне не стоило забирать тебя тогда из трущоб? Ты уже тогда был хилым мальчишкой и держался на одной только злости на весь мир. Разница только в том, что сейчас злость перестала помогать, и даже нельзя назначить себе врага, которого можно победить и почувствовать себя хоть немного сильнее, потому что враг внутри тебя. Зато можно вдоволь пожалеть себя, всеми конечностями отталкивая от себя тех, кому ты действительно нужен. Я прав?

Акутагава молча сжал зубы. Ветер улёгся, повисла неловкая тишина, и на мгновение в запахе сухих листьев послышалась сырая тяжёлая горечь.

— Вы всегда правы, — процедил он наконец, опустив голову и усилием воли подавив желание ударить бывшего патрона.

Дазай откинулся назад, глядя в светлое, ещё розоватое небо. Акутагаве показалось, что на мгновение его лицо стало крайне довольным.

— Не злись, Акутагава, — он снова говорил беспечно, словно не прошёлся только что по больному месту. — Не думай, что я не вижу, как ты стараешься прийти в норму.

— Зачем только вы мне всё это говорите? — Акутагава почувствовал, как сжатые кулаки дрожат, словно им не терпится повстречаться с лицом Дазая. — Что вам от меня нужно?

— О чём ты, Акутагава? — Дазай выпрямился и с видом оскорблённой невинности уставился на него.

— Вот что, Дазай-сан, — Акутагава встал на ноги. — Может, я и жалею себя, и может быть, я и зол на весь мир, может, кто угодно сейчас сильнее меня, но я вас знаю: если вы пришли ко мне ни с того ни с сего, значит, вам что-то от меня нужно. Не надо вести со мной беседы о моём здоровье. Не надо пытаться заставить меня разозлиться и побежать делать то, что вам нужно, вам же назло. Я болван, вы много раз это говорили, потому что всегда буду делать то, что вы от меня хотите, но я устал от ваших игр. Позвольте попросить только об одном. Не издевайтесь надо мной. Просто скажите, что вам нужно. Хотите остаться здесь? Оставайтесь. Хотите, чтобы я кого-то убил — скажите, кого, моя обычная одежда здесь, мне хватит сил на двоих-троих человек. Надо что-то сделать вместе с тигром — отказываться не буду, хотя тигра и видеть не хочу.

Дазай, к его удивлению, только невесело улыбнулся и подошёл вплотную к нему, положил ладони на плечи, прижался лбом ко лбу.

— Ты не знаешь, чего хочешь, — негромко сказал он. — Если я прикажу тебе жить дальше, как желаешь сам, забыть обо мне, жениться или завести девушку... или мужчину, почему нет, и не терзаться в ожидании, когда я за тобой приду — ты и это выполнишь?

Акутагава тяжело вздохнул.

— Если так будет нужно — я не откажусь от своих слов, — он и не представлял, что от человеческого запаха может так кружиться голова.

— Совсем не изменился, — Дазай накрыл ладонью его макушку, взъерошил волосы. — Такой же упёртый, бестолковый, высокомерный болван. Я-то думал, ты повзрослел за четыре года.

— Вы тоже не изменились, — Акутагава вцепился в голубую ткань рубашки, сжал пальцы так, что они заныли от напряжения. — Так же юлите, недоговариваете, так же смотрите на всех, и на меня в том числе, как... как на фигуры на доске, которые можно расставить и двигать по собственному усмотрению и ради собственных желаний, всё так же думаете, что знаете всех лучше, чем они сами...

— А разве нет? — он не видел лица Дазая, но по голосу было понятно — тот откровенно веселится. Наверняка он, Акутагава, не первый, кто ему это говорит.

—Да уж не знаю! — прошипел он. — Но если вы знаете меня лучше меня самого, так скажите, почему я до сих пор не могу перестать любить такого двуличного, бессердечного эгоиста? Почему я не могу, как Чуя-сан, просто разозлиться на вас? Потому что я упёртый высокомерный болван?

Он тряхнул Дазая так, что ткань рубашки жалобно треснула, но, кажется, уцелела.

— Может, и поэтому, — согласился Дазай. — Не представляю, кому ещё может быть нужен двуличный и бессердечный эгоист. Уже при первой встрече я тебе солгал, Акутагава. Ты просил у меня причину жить, а я и для себя-то её не видел. До сих пор не вижу, если уж ты хочешь правды. Но зачем-то и я к тебе привязался, хотя знал бы ты, как я боюсь привязываться к кому бы то ни было — все, кто был мне дорог, плохо кончали, а ты был нужен мне живым и целым, насколько это возможно.

Он притянул Акутагаву к себе, скользнул ладонью по затылку, рассеянно погладил выступающие позвонки у основания шеи.

— Я надеялся, что в итоге ты возненавидишь меня, разозлишься, забудешь, наконец, потеряв из виду, — продолжал он. — Но ты, похоже, оказался слишком упрям. Ты так гнался за моей похвалой, что даже не заметил, чего добился сам и как меня перерос. Я уже не был нужен тебе, когда бросил Мафию.

— Без вас я бы вообще ничего не добился, — отрезал Акутагава. — Не говорите, что вместо вас мог быть кто-то другой. В тот день я не встретил больше никого.

— Ладно, уговорил, — капризно протянул Дазай.

Акутагава готов был поспорить, что сейчас он улыбается — той редкой грустной улыбкой, которую он сам видел всего один раз, лет десять назад, когда высокий молодой франт в бинтах набросил ему на плечи, прямо поверх лохмотьев, новенькое чёрное пальто и крепко взял за руку, чтобы увести из промозглых мартовских сумерек.

Холодный ветер скользнул по ногам, пошевелил подол юкаты, закачал тонкие ветки клёна, пронзительно алые в прозрачном утреннем воздухе. Акутагава выдохнул, сжал объятия крепче. Спал ли он, бредил или сошёл с ума — он не хотел, чтобы это заканчивалось.

— Надолго я у тебя не задержусь, — Дазай не отпускал его, но, кажется, исчерпал лимит откровенности и говорил коротко и деловито. — Больше, чем на неделю, не могу. Здесь меня могут найти, а я не хочу раньше времени впутывать тебя. Когда снова появлюсь — не знаю, не раньше марта. Но к моему возвращению ты должен быть не слабее, чем раньше.

— Я могу и сейчас, — Акутагава привычно выпрямился, отстранившись от Дазая. — Расёмон слушается меня, как и всегда, а кашель вас смущать не должен.

— И чем ты мне сейчас, после болезни, поможешь? — усмехнулся Дазай. — Я не хочу гадать каждый день, свалишься ты сегодня, завтра или на следующей неделе. Мне и так будет о чём подумать. К тому же, сейчас я не уверен, что тебя не сдует слишком сильным ветром.

— И вы туда же?! — возмутился Акутагава. — Я думал, хоть вы не начнёте рассказывать мне, как я отощал.

— Ну если ты и так в курсе, — развёл руками Дазай, — зачем же спрашивать? Иди ко мне, я не хочу сейчас думать о холодной одинокой зиме, которую я проведу чёрт знает где. Чего не сделаешь ради любимых учеников!

Он притянул Акутагаву спиной к себе, щекой потёрся о без того взлохмаченный затылок, погладил по груди. Акутагава прикрыл глаза, вслушиваясь в тихий шорох леса. Он не привык к такой тишине, даже прожив в ней два месяца, и она казалась ему сном, в который вот-вот должен был вторгнуться уличный шум, прогнав терпкий запах листьев и тепло рук, обнимающих его, самую память о них, оставив только смутную раздражающую тоску.

Где-то в стороне послышался шум двигателя. Кто-то с невнятным воплем, в котором угадывалось «Опаздываю!», пробежал по улице. Ветер сорвал с веток несколько алых листьев, и они плавно осели на край веранды. Утро вступало в свои права.

— Ну вот, — обиженно протянул вполне реальный Дазай, — испортили такой момент. Придётся делать его лучше самим, а, Акутагава?

Акутагава не успел даже переспросить, когда губы Дазая соприкоснулись с его губами, а рука скользнула за пазуху, по груди к животу и обратно, к соску, ущипнула его пальцами. Акутагава был готов поклясться, что, когда он протестующе застонал сквозь поцелуй, рот Дазая растянулся в довольной улыбке.

Впрочем, скорее всего, ему показалось.

— Что, прямо здесь? — спросил он, когда поцелуй, наконец, прервался.

— Почему нет? —ответил Дазай. — Боишься посторонних глаз или просто замёрз?

— Не хочу, чтобы те, кто вас ищет, нашли раньше времени, — сердито сказал Акутагава. — Пойдёмте внутрь, если хотите продолжить.

— Какой ты строгий, — нараспев прошептал Дазай ему на ухо. — Ну, что ж, будь по-твоему. Радуйся, что я успел соскучиться... Рюноске.

Он бросил насмешливый взгляд на удивлённо застывшего Акутагаву и шагнул внутрь комнаты, потянув его за собой.

А потом задвинул за ними сёдзи.