Счетчик

День 87 Майк никогда не был по ту сторону, но он уверен, что дела в другом мире обстоят примерно также. Он натягивает на пальцы рукава большого свитера, врученного сестрой на Рождество, зябко поводит угловатыми плечами и смотрит в тусклую темноту за школьным окном. Сейчас рано темнеет и поздно светает; дневной свет можно успеть зафиксировать разве что по выходным. Но по выходным Майк сидит в подвале, в надежном доме из одеял и стульев внутри собственного дома, скрываясь от немилосердной реальности в жалких попытках притвориться, что ничего не произошло. Он читает эти попытки в огромных оленьих глазах Уилла, в шепелявом и фальшивом смехе Дастина, в вздрагивании Лукасовых плеч от громкого удара дверью об косяк, в сжатых в узкую полоску губах миссис Байерс. В том, как ежевечерне и практически неосознанно его сестра проверяет, надежно ли закрыты окна в гостиной. В Стиве, который сжимает руль в пальцах, ожидая ее утром в заведенной тачке около их дома. В Джонатане, который раз за разом так поспешно спускается по ступенькам подвала, чтобы забрать засидевшегося младшего брата, будто боится его там не застать. В настроженных взглядах шерифа Хоппера, который как бы невзначай выкраивает время, чтобы навестить их всех раз в неделю, и всегда притворяется, что просто проезжал мимо. Их попытки, в отличие от него, объединяет одно. Все они пытаются забыть о случившемся — кроме Майка. Майк отчаянно боится забыть о случившемся. Вернее, о случившейся. О случившейся с ним кареглазой лысой девочке со следами крови на манжетах слишком большой рубашки. Майк смотрит в окно, скользит взглядом по силуэтам деревьев за школьным двором. Он давно не отдает себе отчета в том, что отслеживает любое движение. Он всегда готов к прыжку, рывку, всегда на грани перейти в бег, догнать, развернуть за плечи к себе. Только некого. Майк снова зябко поводит плечами. На нем майка, рубашка, свитер, пиджак; ему теперь постоянно холодно, и он непонимающе смотрит на друзей, жалующихся на слишком обильное отопление в школьном здании. С той жуткой ночи согреться — задача не из легких; пожалуй, в этом смысле они с Уиллом на одной волне. Ледяной сквозняк пробирает до костей даже под двумя одеялами, даже рядом с включенным обогревателем, даже в объятиях все понимающей Нэнси. Иногда, поздно ночью, он усаживается с рацией на коленях в тостых пижамных штанах в домике Эл и читает вслух, негромким срывающимся голосом; тогда, словно легкое дуновение июня, спасительное тепло касается его волос. Так должно ощущаться ее дыхание на его лице. Майк старается не думать об этом; даже не произносит про себя. Неизвестно, сколько времени уйдет на ее ожидание, и он не хочет убивать бесплодными догадками единственное, что держит его на плаву — надежду. Майк чувствует себя неадекватно взрослым. Его друзья приходят в норму; милосердная память постепенно стирает ужас, который им пришлось пережить. Даже младший Байерс улыбается все чаще. Они по-прежнему играют в «Подземелья и драконы», достают мистера Кларка вопросами, наперегонки съезжают по огромной ледяной горе на окраине города. А Уилеру единственное, чего по-настоящему хочется, - сидеть под крышей из старого пледа и настороженно ловить любой отзвук в старой рации. Убив Демогоргона и пропав, Эл породила нового — прямо в узкой впалой грудной клетке Майка. День 452 Много испытавший, много повидавший, похоронивший дочь, убивший до черта тварей с уродливым цветком зубастой пасти вместо головы, побывавший в ином измерении, а также в огромных склизких щупальцах невообразимого чудовища, выбравшийся из многолетнего запоя, опасный, грубый и нелюдимый шериф Хоппер прячется от подростка Майка Уилера, словно нашкодивший кот от строгого хозяина. Находит обходные пути, не попадается на глаза, паркует свой пикап за две улицы до полицейского управления. Закуривая при слабом утреннем свете фонаря, он усмехается своим попыткам улизнуть от четырнадцатилетнего пацана, не нарваться на пару глаз, горящих огнем праведного возмущения и негодования. Одной такой пары ему вполне достаточно. Категория самых сложных для понимания Хоппера людей — влюбленные подростки. С Эл договориться худо-бедно удается — после легендарного побега, из которого она возвратилась в самый нужный момент, в гадах и ровно такой же нелепой, как и брутальной, одежде, с размазанным черным под глазами, девчонка старается «не быть глупой». С Эл в какой-то степени проще, чем с любым другим подростком ее возраста — не считая того, что она вполне может швырнуть в названного папочку стулом, не шевеля ни единым пальцем. Эл не требует дискотек и школьных будней, модной одежды и игровых автоматов, сладкой газировки и маршмеллоу (вафли — необходимое условие для существования, это Хоппер просто принял как факт), сложных причесок и отпустить на вечеринку с ночевкой. Все, на чем она настаивает, можно уложить в одно слово и четыре буквы - «Майк». Но все понимает. Надо ждать. Пока уляжется. Пока вступит в силу свидетельство о рождении. Не всех плохих людей пожрали демопсы. Не все тайные правительственные группировки решили отступить и отказаться от биологического оружия, заключенного в тонкое неловкое тело девочки-подростка. Последняя не слишком жаждет вновь в лабораторию, в кафельные стены, путаницу проводов из вен и с висков, в эксперименты над симпатичными кроликами, поэтому сошлась с Хоппером на компромиссе. Полсчастья Эл — иметь возможность в любой момент закрывать глаза черной лентой и навещать Майка. Полсчастья шерифа — смотреть, как оттаивает ее нелюдимое спокойное лицо, когда он возвращается в их новое пристанище с пакетом свежей выпечки. Однажды она назвала его «папа». Хопперу показалось, что внутренности с треском надломились и поплыли, словно первый ледоход. Майк его «папой» не называет и на компромиссы соглашаться отчаянно не желает. Он требует немедленно выдать ему Эл. Он обвиняет шерифа в бессердечности, паранойе, трусости и в семи смертных грехах заодно. Он ругается и вопит на все управление, не слушая никаких доводов, не поддаваясь на напористое «заткнись, малец», не ведясь на уговоры. Ему нужна Эл. Да, прямо сейчас. Желательно прямо здесь. И он не шутки тут пришел шутить, шериф. Он упорствует третий месяц. На четвертый шериф задумывается о покупке менее приметной машины. Или о переводе в другой город (а лучше — другой штат). Когда стает снег, малец будет гоняться за ним на своем велосипеде, как пить дать. Хопперу смешно и грустно одновременно; он рявкает на Уилера с каждым днем все грубее, но тому, кажется, совсем плевать. Триста пятьдесят три дня не прошли даром, и предложение «еще чуть-чуть потерпеть» отзывается в Майке волной сокрушительной ярости. Майку не хватает. Майк больше не хочет ждать ни одной лишней секунды. Ему не дали насмотреться на Эл даже за один день из прошедших трехсот пятидесяти трех. День 240 Майк кашляет в чашку с лекарством, отставляет ее в сторону и обессиленно падает на подушку. Сухой кашель выворачивает его наружу, глаза слезятся, гнусно и назойливо болит живот и ломает кости, будто его организм перемалывают в гигантской мясорубке. Четыре дня назад он бродил по Лихолесью в полном одиночестве, надламывая сучки, напряженно всматриваясь в темную неприветливую зелень, шугаясь пронырливых белок и подолгу сидя на поваленных деревьях. Разумеется, ближе к вечеру по всем законам подлости полил жуткий ливень, каких в этих краях отродясь не бывало; когда Майк добрался до дома, собрав все возможные лужи и болота на своем тернистом пути, из сухого у него оставалась только полоска джинсов под пряжкой ремня. Даже спешно выданный мамой теплый махровый халат и горячая ванна не спасли от отвратительной и вязкой летней простуды. Нэнс принесла ему рацию, нарушив строгий материнский запрет на «эти твои штучки», после продолжительных Майковых просьб и горячечной мольбы. В ту ночь ему снилась потустороняя, призрачная Эл, которая жалобно плакала и все спрашивала, почему он забыл о ней; в конце концов ее унесли в ловушке для приведений излишне бодрые ассенизаторы. День 237 останется проговоренным днем 238; сорок минут кряду Майк убеждал черный кусок пластмассы, что никогда не забудет и не предаст, умолял дать хоть какой-нибудь знак, хотя бы призрачный намек, а к вечеру разболелся окончательно. Голова раскалывалась на ровные мандариновые дольки, температура держалась на отметке около 39. Мама потихоньку теряла свой непоколебимый косметический лоск и кормила его ударными дозами жаропонижающих. После долгого и вялого препирательства с мужем она вынесла вердикт — не спадет до утра, вызываем 911; Майк только тяжело и грустно пофыркивал, глядя на их суету. Хотя минута за минутой становилось все хуже, он был доволен отсутствием необходимости проводить свободное время с партией. Друзья взяли за правило попытки вытащить его из привычных, как старая плесень на чердаке, гнетущих мыслей; Дастин много и неловко шутил и все пытался сосватать Майку какую-нибудь одноклассницу, Лукас предпринимал все для того, чтобы поговорить с Уилером «серьезно и по-мужски», даже симпатяга Уилл смотрел на него с такой пронзительной грустью, что немедля хотелось нацепить кудрявый радужный парик, красный клоунский нос и изображать абсолютное удовлетворение жизнью. Около полуночи мать Майка дожидается, пока сын уснет, сипло и часто дыша; аккуратно устраивает у него на лбу влажное полотенце, прикрыв воспаленные глаза мальчика, и гнездится в кресле, подогнув под себя ноги. Измученная переживаниями, она быстро задремывает, не ведая, что во сне ее мальчика активно пожирает слизь со стен школьного здания. Майк кричит и не слышит собственного крика, который ударной волной отражается ему в лицо, сбивает с ног. Кошмар хуже, чем обычно; его засасывает в липкую холодную бездну, но все внутри пышет огнем, не согревающим, а уничтожающим пламенем лижет гортань. Ему больно вздохнуть и не хватает кислорода. Майк бежит прочь от таящихся по углам чудовищ, но падает и не ощущает собственных ног; мир вокруг кружится, как будто механик на детской карусели свихнулся и крутит ее изо всех сил — ни слезть, ни остановить. Пока на лоб не опускается прохладная, ласковая ладонь. Кошмар нехотя рассеивается спасительной темнотой, совсем не страшными и не злыми сумерками долгого весеннего вечера. Майк чувствует не кожей, но подсознанием, как пальцы сдвигают с его лба мокрые от пота, спутавшиеся пряди, как касаются неловкие, аккуратные губы горячей кожи. По его пальцам скользят чужие, добираются до сгибов локтей, очерчивают шею в вырезе пижамной куртки. Майку хочется проснуться, поймать их в свою ладонь; Демогоргон в его груди урчит, как большая кошка, и уютно устраивается на ночь. Так и не оформив мелькающую в затухающем сознании мысль до конца, Уилер проваливается в глубокий целительный сон. День 578 - Представляете, на какие глупости я способен, чтобы вновь она пришла? - спрашивает Майк и скрещивает ноги, снисходительно глядя на шерифа, переваривающего полученную информацию. Хоппер судорожно соображает, в какой момент времени перестал пользоваться авторитетом у местной детворы, и откуда у интеллигентного, вежливого подростка из хорошей семьи такие замашки бывалого шантажиста. Майк сидит на капоте его пикапа, прислонившись спиной к нагретому солнцем лобовому стеклу, в темных джинсах и футболке с подкатанными рукавами. Он выглядит значительно взрослее своих лет; пятерых детей и трех подростков этого небольшого города всегда можно узнать по инфернальной мудрости глубоко во взгляде. Несмотря на веселые отплясывания на школьных праздниках и подвальные сборища, глупые розыгрыши и сверхсекретные дела, характерные для мальчишек и девчонок их задиристого возраста, каждого из этих можно застать погруженным в собственные глубины. Байерс была права, когда говорила, что такое не проходит, думает шериф. Он молча открывает дверь машины, и Майк на секунду зависает, не веря, что у него получилось. И только после окрика Хоппера: «Что, передумал?», ныряет в машину стремительной ящерицей и всю дорогу то недоверчиво косится на сурово молчащего шерифа, то пытается запомнить путь по уродливым елям да асфальтовым ямам. Резко притормозив у двухэтажного кирпичного домика, Хоппер отстукивает быструю морзянку и выжидательно смотрит на перепуганного озирающегося Уилера-младшего. - У вас есть примерно час, чтобы наружу нос не совали, и... прилично там. - Спасибо, сэр, - Хоппер раздраженно отмахивается от заикающегося Майка, мямлящего благодарность, но это лишнее телодвижение — тот уже мчится к крыльцу, напрочь забыв обо всех шерифах полиции на свете. С каждым днем становится легче, напоминает себе Хоппер, устраиваясь в солнечном пятне и прикуривая сладкую сигарету. Когда-нибудь станет совсем легко. Майк видит Элевен с самого порога. Она сидит, подогнув ногу и выставив другую, недалеко от открытой настежь и задернутой плотной шторой створки окна; на линялой джинсе мальчишечьего бедра лежит толстенная книга. Кудри щекочут шею; Эл напряженно морщит нос, бегая взглядом по строчкам; босая ступня ее стоит на толковом словаре, а тонкие аккуратные пальцы отстукивают ритм по высокому стакану. Голос Майка срывается в хрип, когда он окликает ее, и в секунду, когда Эл поднимает огромные повлажневшие глаза, счетчик дней без нее обнуляется - чтобы не стартовать больше никогда.