Искра

      Я любила жизнь как могла. Цеплялась за мимолетные радости, баловала себя конфетами по выходным (все вокруг меня были худее, стройнее, изящней, поэтому ни о каком сладком не шла речь уже полгода, я все пыталась дождаться сильно выпирающих ребер), не отказывалась от задушевных переписок с подругой в три часа ночи. С моим-то отсутствием стремлений и хотя бы гнилой и подлой мечты это действительно был восьмое чудо света, на которое жаль, правда, не слетелись никакие журналисты.       Я любила тетушку Розали, которая ворвалась слишком поздно в мою жизнь, хотя грех ее винить, особенно мне. Года четыре назад я морально умирала в детдоме, где каждый прожженный циник четырнадцати лет отроду считал своим долгом смешать меня с грязью (во всех смыслах этого выражения). Где-то на логическом уровне мышления я им благодарна. От доверчивой обаяшки Грейс действительно ничего не осталось, кроме хронического недоверия и тяжелого взгляда в сторону тех, кто осмеливался заговорить на улице с надобностью и без. Двоюродная тетя — седьмая вода на киселе, но я и этим довольна. Ее сердобольность — мое спасение.       Я любила Рейчел, мою сводную сестру, настолько драматично-трагическую при любом удобном случае, что по ней рыдал кровавыми слезами «Метрополитен-опера».* Она часто выливала на меня весь душевно-мозговой бульон, жалуясь на то, как мать ее не понимает. А я лишь убегала, хлопая дверью, когда она заводила одну и ту же пластинку. «У тебя хотя бы есть мать, девочка», — язвила я, используя привязавшееся черт возьми откуда обращение. Но все что я не творила перед ней, было пропитано любовью.       Я любила старшую школу, не понимавших меня одноклассников, с которых я ничего не требовала, зануд-учителей и прочие образовательные проблемы-непроблемы.       У меня не было высшей цели и прекрасных умений, чтобы стать крепким кирпичиком для стены общества. Мое существование скудно и обречено на забвение, даже потомки, если они будут, никогда не вспомнят некую Грейс Булл, бабку или прабабку. Я не переверну мир, не создам лекарства от рака, не отобью Землю от лап пришельца, не напишу роман-эпопею, что прогремит на весь мир.       Но я люблю свое обычное серое существование. Как могу. Стараюсь даже не обращать внимание, что детства у меня не было. Есть одна крайне нехорошая причина, отмеченная крестом в моей биографии…       Тетя Розали тесно общается с русской семьей, я даже не вдавалась в подробности этой связи. Единственное, чем иногда она одаривает меня — русские выражения. Например, у них есть загадочная фраза «Сгорели, и дыму не было», видимо, обозначавшая пропажу без следов.       Так вот, мои родители сгорели. И дыму не было. Мне было лет шесть. Или даже семь.       Я стараюсь не прокручивать в памяти огонь, дым (который наперекор русскому выражению все же был и валил громадными клубами), копоть на руках и прочие пожарные радости. Типовая трагедия, таких как я — тысячи за всю историю. Чем оригинальней смерть моих родителей?       Я находила в себе немыслимые силы не закончить жизнь в воде или на асфальте, когда вокруг не самая доброжелательная атмосфера.       И я не взываю к жалости. А ее мне ой как не хватало…

***

      Чудеса бы моих мыслей, да в старшую школу. Мне хватило минуты чтобы понять, что я явно провалилась в какую-то волшебную кроличью нору.       День прошел более чем замечательно, особенно когда у тетушки Розали удалось отпроситься на обычные девчачьи вечерние посиделки: вырваться из-под гиперопеки — чудо от самого Иисуса. Рейчел обещала сожрать меня живьем за такое сказочное везение, впрочем, не я была в этом доме наказана. Я отсидела у Кэти добрые три часа, а потом пошла домой. Я никуда не спешила, меня никто со слезами не умолял прибежать как можно быстрее. За мной не гнался ни маньяк, ни метеорит.       Но я все же пошла через парк.       Просто «потому что».       Всю жизнь мне казалось, что роковые ошибки свершаются в самых драматичных обстоятельствах и в самой гнетущей атмосфере. Ну не могу же я в чертовом парке сделать шаг в сторону, чтобы перевернуть мою жизнь с ног на голову.       А. Стоп. Могу.       В парке было довольно сумеречно, что для осени дело привычное, но когда я выходила по прямой дороге к главным воротам, миновав которые я могла уже выйти к знакомым местам, начало светать.       Вышла я непонятно куда. Зато тут был светло и по-летнему тепло, а я скорее определяла себя как растение: живет, пока условия в норме.       «Тише, Грейс, тише, — умоляла я себя, хотя внутри было далеко от тишины. Впервые хотя бы за этот год я боялась как ребенок, до дрожи в коленях. В глазах проходящие вдали фигуры плыли из стороны в сторону. — Все нормально, все нормально, сейчас ты пойдешь обратно».       Как там Кинг говорил в своем романчике, который мне подсунула Рейчел? Я еще цитату брала оттуда для эссе.       Ах да, он говорил: «Иногда мы не хотим ничего знать. Иногда мы боимся узнать. Доходим до какой-то черты, а потом поворачиваем назад»*. До точности помню эту фразу, бьющую прямо в точку.       Я не хочу и вообще боюсь знать, почему знакомая дорожка парка, идя по которой я рыдала после позорного проекта по истории, бежав по которой я догоняла Рейч на роликах, смотря на которую я раздумывала сократить путь или нет, вдруг завела меня в неведомые дали. И обязательно поверну назад, вернусь из миража или галлюцинации назад и пойду уже домой, не засоряя себе голову лишним.       На той стороне, откуда я зашла, меня ждало пахнувшее полевыми цветами лето. Настолько яркое, что я клятвенно убеждаю себя, что именно от солнечного буйства на глаза наворачиваются слезы. Но не от страха. Ненавижу бояться. Ненавижу быть жалкой и нуждаться в помощи.       А еще ненавижу унижения, взгляды, разговоры.       Я много чего ненавижу.       Наверное, больше, чем люблю.

***

      Когда-то у Розали были большие проблемы на работе. Я не помню, в чем заключалась суть, но тети часто не бывало по ночам. Тогда мой подростковый мозг не доходил до осознания, что можно хотя бы ради приличия спросить, как продвигаются дела. Зато я отлично понимала, как классно смотреть кабельное по ночам в пустом доме.       Иногда я натыкалась на абсурдные программы, которые, впрочем, привлекали мое внимание не меньше чем ночной сеанс мультфильмов. Так говорили обо всем, что только может придумать писатель-фантаст. Заговоры в правительстве, прилет НЛО, люди-амфибии из глубин океанов…       И путешествия во времени. Для обычных смертных нашего времени это даже не использование чудо-капсулы с кучей проводов вокруг, это лишь пешая прогулка. Пошел по лесу, зашел за дерево, а вышел уже на племя индейцев. Домой вернулся года через три, хотя бегал от какого-нибудь Больного Змея, принявшего невольного путешественника за что-то неведомое и страшное, минут пятнадцать.       По обстановке города, в который меня занесло, можно сказать две вещи. Либо я действительно повторила подвиг героя ночной передачи, либо неведомый проход вообще занес меня в параллельный мир. Я превзошла даже кабельное.       У меня еще были огромные проблемы с незнакомцами. Кому-то раз плюнуть спросить о дороге, к примеру, до торгового центра. А я же лучше потеряюсь, чем пристану с расспросами даже к внушающему безграничное доверие человеку. Не могу, на это исповедь окончена.       А когда встал вопрос к кому бежать, я растерялась как маленькая девочка.       По сути, мироздание сбалансировано. На каждое действие есть противодействие, третий закон Ньютона врать не будет. Материальные точки взаимодействуют друг с другом силами, которые я забыла, потому что физику тогда не учила из неведомого для меня принципа любителя химии и биологии.       На мое потерянное детство есть противодействие в виде аксиомы про маленькую девочку. Ее уже придумал не Ньютон. Схожесть ситуации с Армагеддоном прямо пропорциональна моему желанию заплакать, обвив колени руками.       Полчаса я сидела на скамеечке, стараясь не привлечь чье-то внимание своими содроганиями. Ждала чуда. Чудо, как обычно, опаздывало или решило вовсе не приходить. Назову это место червоточиной. Это что-то из области путешествий во времени. Точно не вспомню, плохо я в пять утра бродила по страницам Википедии. И ведь действительно, я провалилась то ли в кроличью, то ли в кротовую дыру. Или нору. Даже из-за лексической путаницы я предпочитаю называть этот парк червоточиной.       Можно мне фею-крестную, которая подскажет, что делать? Одну штуку, пожалуйста. Заверните с собой.