Искра

      Иногда я на минуту теряла ощущение своего существования. Это было сложно объяснить, но мне вдруг казалось, что я ничего не могу и мое нахождение в реальности лишено полнейшего смысла. Я присутствую лишь в качестве эфирного тела, привязанного к глазам какого-то случайного человека. Стоит лишь пожелать, и можно смотреть с совершенно другой стороны.       И сидя на лавке в пару метрах от дома Люси, созерцая при этом ослепительно красивое утро, я потеряла эту самую нить, связывающую меня с мироощущением. Все казалось дурацкой историей из чужой жизни, чье развитие я ждала, закутавшись в длиннющую футболку и небрежно накинутую на плечи кофту.       А почему я, собственно, встречаю рассвет на лавке?       Надо начать с моего чувства вины, когда Люси взяла меня домой. Съемная квартира и обязательства — вещи, на которых живет все ремесло тех, кто предоставляет жилье лишь на время, пока ты можешь платить деньги. Никаких детей, домашних животных, любовников и шумных вечеринок — золотые правила, для которых пора даже Библию отдельную писать. Во всей суматохе я совершенно позабыла, что доставляю Хартфилии определенные неприятности, да и она сама не беспокоилась, пока в шесть утра не нагрянула хозяйка.       Пожилые люди — что с них взять? Вот и хозяйка по старческой забывчивости оставила свои ключи, о которых она вспомнила почему-то именно в этот день и в это время. Люси действительно всеми силами старалась спровадить женщину побыстрее, но, видимо, что-то пошло не так. Провода в голове замкнули, иначе сказать не могу, потому что хозяйке было мало пары своих ключей. Она прошла в квартиру дальше.       И на диванчике, который со второго раза мне стал вполне привычным, на нее закрытыми глазами не смотрела я. Почему «не смотрела»? Потому что глаза были закрыты, это очевидно. А неочевидным обстоятельством бытовой утренней истории было то, что старушка взъелась на мое присутствие. А что она ожидала, сдавая квартиру магу? Люси как могла отмазывалась тем, что я якобы ее напарницы и мы прямиком с задания, а я живу в несусветной дали. Не помогло.       Я быстро нацепила джинсы, схватила майку, накинула кофту и вышла на улицу с развязанными шнурками.       И уже на лавочке меня охватила незримая волна.       Прежде чем кто-то показался на улице, ко мне подсел Нацу.       Именно из-за него я чувствую себя сонной. Вечером-то мы и прогулялись, да только разговор был очень долгим, ибо Драгнил не лучший рассказчик. Он знал многое и рассказывал в своих особых красках, которые можно свести к междометиям и попыткам жестами объяснить, кто кого как отмудохал и где с какой силой жахнуло. Я жадно слушала про этот мир. Когда мы расстались, уже было довольно поздно. Полночи я расфасовывала по ячейкам памяти всю эту сумбурную кашу. Диковат мир, ничего не скажешь. Но, наверное, сам Нацу тоже крутил у виска, когда бы я рассказывала ему про американскую мечту, коммунальные счета или работу ноутбука.       — Люси тоже тебя выгнала из дома? — улыбка во все тридцать два зуба сверкала на периферии моего затуманенного взгляда.       — А? — отозвалась я, не до конца даже понимая, что такое «дом» и почему меня должны из него выгнать. — Нет, не выгнала… Точнее, это сделала хозяйка квартиры, свалившаяся с самого утра как снег на голову. Так что я всего лишь переживаю тут бурю.       — Ты с утра поэт, — Хэппи плюхнулся без стеснений ко мне на колени, и мои руки бы точно потискали его, только они не поднимались.       — И что теперь планируешь делать? — задал закономерный вопрос Нацу, я лишь пожала плечами.       — Сначала посплю на скамейке, потом пойду скитаться…       Почему именно в моменты бессилия я оказывалась сговорчивее всего — загадка двадцать первого столетия. А тут век вообще восьмой, если я правильно все посчитала.       — Может, поживешь у меня?       Мне показалось, или действительно был гром среди ясного неба?       С Люси было проще по одной причине: она одного со мной пола. Сугубо женские штучки не так пугали, потому что можно со спокойной совестью снять тот же лифчик, и это одно из малых послаблений, когда живешь с девушкой.       Лифчик, кстати, я забыла в квартире. Пришлось залезть на скамью с ногами, посадив при этом Хэппи рядом, и прижать колени к груди. Признаться, так хотелось спать чуточку меньше, на сколько это могла позволить ночь, проведенная на половину в мутных раздумьях.       — Нет, ты что? — произвольно вырвалось у меня.       Фраза неизбежно столкнулась с необычайной чертой характера Нацу, о которой я подозревала и до этого. Это нечто сквозило в нем вчера, когда мы говорили о заданиях и о том, с какой легкостью он мог разносить города, преследуя преступника или неведомого монстра.       Нацу — ребенок.       Совершеннолетний половозрелый ребенок с огнем в руках и возможностью превратить целый город в Содом.*       Его детскость была даже в какой-то мере милой и безопасной, потому что от детей привычно не ждать отвратительных поступков, но тем не менее эта черта была куда опасней, чем огненный кулак. До Драгнила даже не доходило, что девушке крайне неудобно жить с посторонним парнем, о чем еще можно говорить? Если лодка его догадливости разбилась о быт, боюсь предположить, что же беспечность может выкинуть дальше.       Я была права, это неоспоримо.       Но как донести простую истину тому, у кого понятие очевидных вещей отсутствует…       — Когда ты спросил, выгнала ли меня Люси из дома, ты сказал «тоже», верно? — я нашла тот выступ, за который можно зацепиться. Почти эйфория. — Тогда почему же она выгоняла тебя?       — Я ел ее еду, врывался в дом, читал черновики, забирался на кровать…       Я загибала пальцы чисто машинально, чтобы потом сказать: «Вот видишь, такое-то количество вещей ты делал, разве это приятно для девушки?». Когда правая рука была сжата в кулак, счет я прекратила, потому что пять вторжений в личное пространство более чем достаточно, чтобы быть выгнанным из квартиры куда подальше.       — И по-твоему девушке будет приятно, когда вот так ведут себя с ней? — и Драгнил лишь легонько пожал плечами, немало озадачившись этим вопросом. — Вот и я о том же. Мы просто не уживемся.       — Но куда ты пойдешь?       Вот отличный вопрос.       — Общежитие? — выбора мне не оставили, поэтому приходилось вылавливать альтернативы. — Но на него надо зарабатывать…       — Прекрасная идея! — взорвалось у меня над ухом, оставляя лишь один вопрос: это реальное одобрение или такая завуалированная насмешка? — Я обязательно свожу тебя на задание.       — Я не маг, если ты помнишь.       — А я не против даже работать за тебя, — вопиющая самоотверженность, оставляющая за собой лишь кучу нерешенных задач.       — Сейчас честно. Предельно честно, — вдох-выход. Грейс, все нормально, надо же ставить все точки на «i». — Откуда такой альтруизм? Ты громишь квартиру Люси, стремишься отбить почки Грею и жалуешься на Эрзу, хотя они все для тебя хорошие давние друзья. Я свалилась с Луны практически. Откуда желание возиться со мной?       — Во-первых, мне не трудно. Я бы хлопотал даже за ледышку, хотя тут надо подумать. Во-вторых, ты это заслуживаешь.       Легче не стало. Точки над «i» действительно были расставлены, только далеко «над» и в немереном количестве.       — Чем я заслуживаю? Что я сделала особенного?       Болезненные скачки от одного к другому, знаем, видели, практикуем. С одной стороны, я всего лишь что-то серое, как пепел или пыль, — меня рано или поздно сдует, на мое место придут другие. Такие же серые с именем Грейс или с фамилией Булл, возможно, мои дети, внук или иные отпрыски. Но разве я не заслуживаю чего-то хорошего? Заботы, тепла, дружбы? Разве мне нельзя знать того, кто хотя бы сейчас в лепешку разобьется ради моей прихоти?       Когнитивный диссонанс преследовал меня с рождения.       — Ничего, — и это самый исчерпывающий ответ, я не прошу большего, внятного, развернутого. Действительно, мое появление не принесло ничего, кроме бесчисленных проблем и хаотичной возни. — Но ты заслуживаешь… Я чувствую, я знаю!       — Какая прекрасная форменная жалость…       Почему никогда нельзя сказать все по существу? Если он до каких-то внутренних рыданий жалеет несчастную попаданку, то в чем смысл скрывать этот факт, обманывая невнятными чувствами и странными позывами души? А стоит записать себе на будущее, что в любой непонятной ситуации легче петухом завопить: «А я вот так чувствую!».       — Ни капли не жалею тебя, — фыркнул Нацу, отводя взгляд в сторону. — С чего ты это взяла? Ну есть беды похуже, чем у тебя, поэтому и не жалею. Ты хороший человек, на этом все. Я тебе помогаю, потому что ты друг.       — Уже друг? Быстро…       Какие мы друзья, кстати? Единственный верный ответ — никакие. Он не знает во сколько я встаю, какую пиццу обычно заказываю и какая песня стоит у меня на повторе, когда хочется лезть на стены. В свою очередь мне неизвестно во сколько он ложится, любит ли он черный цвет и какие книги читает, если вообще это делает. Нас связывает некрепкой нитью дурацкое обстоятельство, и, пока Нацу может рассказывать про мир вокруг, пока я еще не дома, наш тандем жив, цел, здоров. Под маской друзей, ага. Но…       Чертовы «но». Но, но, но. Как воронья стая в городе.       Это же приятно почти до дрожи. Потому что я друг, слышите? Друг. Кто-то не посмотрел на мои увлечения, на мою семью, оценки и связи. Нацу начхать глубоко и всеобъемлюще на то, люблю ли я пить на вечеринках, прятаться в шкафах торговых центров и ездить на угнанных у родственников машинах. Он назвал меня другом просто потому что мы общаемся и даже радуемся друг другу, тихо и незримо, по-своему, не выливая это наружу в распрекрасных словах.       Вот так.       — Ты не хочешь дружить? — мне чуточку смешно от этого тона, немного испуганного, и очень-очень удивленного, как будто я сказала, что солнце встает на западе или небо зеленое.       — Хочу. Очень хочу.       Выдали бы мне розовое платье с рюшами, заплели бы волосы в косички да пустили играться в песочнице. Мне далеко не пять лет, чтобы подходить к понравившемуся мальчику и признаваться в потаенном желании дружить.       — Тогда мы будем друзьями. Или нет, мы уже друзья.       Выпьем соку за дружбу, которую мы только что объявили. По обоюдному согласию, так сказать.

***

      Люси зачем-то извинялась передо мной за это недоразумение, я же еле отговорила ее от затеи считать себя повинной. Это я была нарушением очевидных договоренностей, и как-то глупо приносить извинения мне. Скорее уж меня должен ждать вагон негодования. Или не ждать, ведь оставить меня в квартире выбор Хартфилии. Пришлось согласиться на предложение Нацу, хотя и обреченность не облегчила тревогу насчет следующего вечера и ночи. «Спасибо» Люси стоило сказать лишь из-за того, что она почувствовала мое замешательство. Видимо, в моих глазах отчетливо стоял составной вопрос: «Так, стоп, что я буду делать, где я буду, что вообще происходит?»       В гильдии мы просидели в полнейшей скуке, только Нацу разбавил монотонность дня. И не в лучшую сторону. Как говорится, лучше бы молчал…       Метка гильдии — это знак принадлежности. Как униформа какая-нибудь. И цель ее одинакова как у всех отличительных знаков: не только показать, откуда ты или к чему принадлежишь, но и выразить определенную гордость за свое положение.       Все с метками Фейри Тейла автоматом у Нацу были друзьями. Степень дружбы была разной, кого-то Драгнил даже переваривать не мог, но факт-то один.       И мне сразу стало противно от утреннего разговора. Ах, как неприятно! Держите меня! Я опять попалась на тот же крючок! А если без игры королевы драмы, то действительно вышло весьма неприятно: для тебя каждый второй закадычный друг, о каких особенных чувствах и стремлениях сердца вообще можно говорить? Масло в огонь (искрометная шутка в такой ситуации; да и само определение «искрометная» — насмешка над фобией, зарытая в первичной насмешке) подбавляло только решение Нацу метку и мне поставить.       Зато он узнал, что мой любимый цвет — синий. И что он мне совсем не идет, но ведь любовь зла, сердце не прикажешь.       И как бы меня не убеждали, что та же официантка Кинана была частью Фейри Тейла, не обладая при этом никакими магическими силами, мое решение было однозначно.       Нет.       «Нет» хотя бы ради того, что скажет тетя Розали, приметив у своей блудной «дочурки» татуировку.       Вечером мы с Драгнилом отправлялись в его дом, таща по улицам за собой облако напряжения. Мой ответ остался непонятым. И я впервые за все время, за уже четыре дня, чувствовала обиду, отчего становилось даже приятно. В общем-то для меня и так привычно скрывать большинство отрицательных эмоций, чтобы никто не остался обиженным фактом, что мне доставили, однако же, немало не самых приятных ощущений. Но, видимо, не сегодня. Что-то сломалось, развалилось с треском, ледяная скорлупа пошла по швам и треснула.       Я зла на этого чертова Драгнила, которому неймется. Настолько зла, что даже в собственных мыслях не могу назвать его по имени, только строго-фамильярно по фамилии.       — Не начинай, — попросила я, когда только рот моего спутника открылся.       Он так и замер на месте.       — Вообще-то хотел спросить, что можно приготовить на ужин, но если ты про это…       Упс.       — Тогда извини, — возможно, я слишком вымотана, чтобы даже объясняться, почему именно «не начинай» слетело с моих губ самым первым.       Да тут все очевидно: полдня капающих на мозги аргументов «за», и я уже не могу воспринимать что-то другое.       А куда бы я поставила метку, будь у меня вообще шанс стать магом, причем полноценным, а ни какой-нибудь примочкой-дополнением, которое чисто по-человечески жалко? И да, прости за такие бездушные определения, Кинана, хотя ты не слышишь, и это благо для твоих ушей.       Никуда. Ответ до посинения ясен: я не могу быть частью гильдии, ибо я не маг. Дважды два, закон сохранения энергии, шарообразная форма Земли, я вне магических объединений — простые вещи, которые надо уяснить раз и на всегда, чтобы без лишних повторов.       — Но я начну в таком случае, — Нацу доволен тем, что я начала по кругу перемывать тему, которую еще в гильдии мы постарались закрыть. Закрыть — это насильно поставить точку, когда обсуждение еще было теплым и живым. — Почему ты просто не можешь вступить в нашу гильдию?       — Ты смеешься?       — Нет, не смеюсь.       — Это риторический вопрос, на него не надо отвечать! — ладно, скатили все в фарс, можно дальше не продолжать эту вечернюю комедию по кабельному. — Вот Люси. Мечтала попасть в гильдию и преодолела многое, чтобы в итоге осуществить свою мечту.       — А вот это не риторический, но большой вопрос. Я ведь привел ее в гильдию, когда мы были еле знакомы, просто лишь из-за того, что она хотела быть в семье… Я сразу понял, что Люси хорошая и прекрасно сойдется со всеми. Как и ты.       Нацу просто не знает понятия слов «застенчивость», «интроверт» и так далее по списку? Или нет, он смеется?       — А я не Люси, я не хочу, — смеяться захотелось вдруг мне, потому что это очевидные вещи. Все равно что имя свое напоминать. — Слишком у тебя много планов на меня, как я посмотрю. Уже два за день. Сначала затащить к себе домой, теперь еще и в гильдии устроить.       — Три.       Парадокс: какого черта планы, где центральный герой я, проносятся мимо? Почему в них нет никакого моего участия, хотя, казалось бы…       — Мне страшно уже, — и я даже не вру ни капли, хотя и не предсказываю, что увижу похищенных девиц в подвале или трупы, подвешенные под потолком.       Нацу отмахнулся и разразился тирадой о всяких мелочах, который я, несмотря на всю свою вежливость и внимательность к другим, пропускала мимо ушей, потому что меня с ног до головы крепко обвили догадки об этом третьем плане. Обычно если люди не хотят получить с меня моральной выгоды, то это будет желание, идущее от сердце. Искренне, честное, даже очень приятное для меня. В теории.       — Слушай, у меня есть мысль о том, что ты там хочешь сотворить. Уже в третий раз, ага, — Нацу оборвался на половине своего рассказа, где Грей по-крупному облажался за сегодня, что якобы с ним случается почти каждый день, ибо участь ледяного неудачника — это вам не шутки. И взгляд еще весь насмешливый, как будто Драгнил уже приготовился смеяться. И уже не в риторике будет дело. — Меня много раз пытались переделать. Сестра, тетя, одноклассники… Им всегда что-то не нравилось. Обувь, прическа, одежда, характер, фирменные слова, досуг, мне даже все перечислить трудно. Но что собрался исправить ты? Хочешь сделать меня социально-активной?       — Четыре.       До меня дошло не сразу, и, возможно, фактор опоздания не спас Нацу от мгновенной смерти в огне. Потому что я бы взорвалась. Грейс Булл бы сдетонировала, вот анекдот-то!..       — Уже четыре! — схватилась я за голову, но только взгляд мимо проходящей женщины как-то отрезвил меня. К щекам прикатил неожиданный жар. Так, спокойно, дыши! — Может, ты мне план жизни составишь, если нетрудно? Я благодарна тебе за этот светлый порыв, но только мне совсем не хочется быть собакой Павлова. Не надо на мне никаких экспериментов, я не обучаемое животное, на этом все.       — Ты не животное, Грейс.       — Ты серьезно?       — Это риторический вопрос?       — Это вопрос обо всем. Серьезно ты хочешь что-то делать? Хочешь меня переделывать, учить чему-то? Лечить от чего-то?       И повисла такая пауза, о которой можно только мечтать. Непревзойденная точная пауза, вклинившаяся занозой в разговоре, который должен быть продолжен. Именно сейчас приспичило проглотить язык что Нацу, что мне.       — А этот… Павлов. Он что с собаками делал?       — Тебя только это интересует?       Так, Грейс, просто спрячь свои внутренний атомные боеголовки, которые накопились за годы строгого обета сдерживать себя, дабы никто не пострадал. Спрячь глубоко-глубоко, куда-нибудь под корку разума, и удовлетвори интерес мальчишки, который в жизни, наверное, учебник по биологии не держал.       — Он изучал на собаках условный рефлекс. Лампочка загоралась, появлялась еда, у собаки выделялась слюна, простейшая закономерность. А потом убирали еду. Цепочка повторялась даже без этого. Ну еще куча теории про условные рефлексы, которую стоило тебе рассказать для понятности опыта.       — Ничего не понял, звучит страшно, — и я за всю прогулку до дома улыбнулась по-настоящему. Биология действительно непонятна и ужасна. — Эй, Хэппи, а если бы тебя кормили так?       — А где он? — вырвалось у меня, когда ни сбоку, ни сзади, ни где-то в вышине я не услышала ответа.       Пусть это будет риторический вопрос.       Но если по сути…       Браво, мы потеряли Хэппи!