Hold on Love

Пара лежала под большим дубом, бросавшим тень вокруг них. Гриффин неторопливо читала книгу, до последней страницы которой они никак не могли дойти. Летний ветер лениво рассыпал волосы то по лицу, то по плечам брюнетки, и Кларк, приподнимаясь с бёдер Лексы, ловкими движениями убирала её локоны за полумесяц ушка, параллельно оставляя на немного обкусанных губах безмятежный поцелуй. Такие поцелуи казались Лексе особо значимыми. Они были похожи на самое искреннее напоминание о любви, ей казалось, что для Кларк они были приятной привычкой, и, наверное, поэтому так сильно нежили её своими обещаниями и надеждами на будущее. Лекса поймала пытливый взгляд своей девушки, просящий большего внимания к последующим её словам; Кларк продолжила читать с особой интонацией, сдерживая все нужные паузы.   — «Заир — это то, о чем сначала думаешь лишь мельком, а потом уже не можешь думать ни о чем другом. У моего Заира есть имя, и имя это — Эстер», — прочитав, Кларк обратила взгляд голубых глаз на задумчивое лицо Картер. — Это что получается? Ты мой Заир? Я думаю о тебе с того момента, как повернулась в автобусе и не перестаю.  Кларк Гриффин не врала. Её мысли были заняты Лексой каждую свободную секунду; в своих рисунках она, даже не хотя, всегда всё сводила к зелёным глазам, к чертам лица Лексы, к её улыбке; все её планы не представлялись ей без Лексы; и всё это не было каким-то подростковым максимализмом или желанием иметь такого человека, которому можно было бы посвящать все мысли и всего себя, это была любовь.И позже Кларк напишет об этом в своём маленьком блокнотике отчаянными слезами горя и чёрными чернилами китайской ручки, которая не могла подобрать нужных слов и нехотя уступала место солёным каплям из голубых глаз.  Лекса лениво, но улыбаясь, обратила голову к своей девушке. Посмотрела на неё долго и нежно, а затем провела по её запутавшимся волосам рукой, оставляя на них кусочек своей любви — трепета. — Может быть. Но ты… ты не Заир, — её голос стал ещё мягче после этих слов, а улыбка ещё более гордой и восхищённой. В этот момент она показалась Гриффин особенно взрослой и мудрой. Такой бережной и родной, будто за их спинами множество лет и зим, проведённых совместно, будто Лексе ничего в жизни не надо, кроме как лежать с ней и слушать спокойное чтение, будто Лекса была тем, что называли жизнью. — Ты — моя Кларк, — продолжала между тем девушка. — Я люблю только мою Кларк и думаю только о ней. Находясь в облаке зачарованности от сказанных Лексой слов, Гриффин смогла лишь, поднявшись, мягко накрыть губы, лелеющие её.  — Я почитаю тебе? — спросила Лекса, забирая книгу из рук блондинки. Та легла ближе к животу брюнетки, блаженно сомкнула веки, и это было согласием на всё, что попросила бы Лекса. Потому что Лекса и есть её согласие. Она — равновесие в её навсегда искалеченной дыханием погибшего отца душе. Она — блаженный сон, который отныне не смели портить сипло дышащие кошмары. Она — самая насыщенная палитра красок, появляющихся на пустынном холсте жизни Кларк. Она — её Лекса.

***

Спустя неделю. После занятий Кларк и Лекса направлялись в свою комнату, чтобы потом снова отправиться на их любимое озеро. Лекса увлечённо рассказывала блондинке о том, как впервые упала с дерева, доставая своего воздушного змея, и при этом шла перед ней и воодушевлённо жестикулировала утончёнными руками. За всей этой картиной пару минут наблюдала Ева, подмечая проворными, подозревающими взглядами все детали. Она, очевидно, вовсе не дурочка. Сейчас каждый подросток хорошо посвящён в тему однополых отношений, хочет он того или нет. И Ева - одна из тех, которые были посвящены, но с удовольствием стёрли бы из своего осознания такое явление или таких людей с лица Земли. Ей так казалось. Вообще Ева Олдман была не по годам озлобленной на весь мир; казалось бы, посмотрев на неё, лицезреешь довольно красивую девушку с огненно-рыжим оттенком волнистых волос и аккуратными чертами лица, не совсем броскими, но и не тусклыми. Запоминающаяся внешность всегда играла ей на руку. Однако чем больше ты смотришь на Еву, тем больше мурашек собирается между лопаток. Всё было слишком идеально. Страшно идеально. Её яркие волосы всегда были до несправедливости аккуратно собраны в высокий хвост, либо лежали на плечах волнами, так, будто бы потряси она головой или подуй сильный ветер, то они также, без права свободно развеваться, остались бы неподвижны. Или этот оттенок только-только разгорающегося пожара, словно предвещающий, кричащий о беде. Кроме того, Еве никогда не хотелось смотреть в глаза. Каким бы ты не был уверенным, смелым парнем или девушкой, она всегда как-то страшно искусно находила твоё слабое место. Ей стоило только провести по тебе холодным зелёным взглядом, и все твои слова будто засасывало в это ледяное болото. Она даже не старалась, и ей даже не доставлял почти никакого удовольствия испуганный, тут же робеющий взгляд собеседника, просто это уже въелось в её поведение. От родителей досталось, наверное. Алые губы Евы вкупе со всегда вздёрнутым подбородком и тем самым презрительным улавливающим абсолютно всё взглядом делали её невыносимо стервозной и устрашающей. Её боялись все — как говорится, от мала до велика. Учителя прощали ей редкие плохие оценки в силу и репутации, и того, как держалась Ева: отстранённо, возвышенно и равнодушно. Друзья были всегда на побегушках — независимо от того, желала Ева этого или нет. Просто иначе они не могли. Ей лишь иногда было задорно, а наскучивало почти сразу. Посмотрев на Еву Олдман, ты бы не смог сразу определиться со своими чувствами, потому что все они были разбавлены страхом: и уважение, и презрение, и желание узнать ближе, и предчувствие плохого, и восхищение этой гордой осанкой, всегда высокими оценками за тест, всеми наградами за отличия и в олимпиадах, и в соревнованиях, и в чирлидинге. И ты бы всё-таки решил не связываться с ней. Но Еве было бы плевать. Её взгляд проскользил бы по тебе и снова сосредоточился бы на одной точке, и никто не понял бы, о чём она начала думать в этот момент. Однако Лексе Картер не было страшно изначально, и Олдман это удивило, раззадорило, так сказать. Ева не была глупой, и те, кто тряслись лишь от её взгляда никогда не вызывали у неё уважения, наверное, именно поэтому Лекса Картер тут же попала в небольшой список достойных соперников. Кровь ревниво кипела в её жилах, когда весёлая и целеустремлённая Картер занимала ту же строчку, что и она — первую. Всегда. Как только они перешли в среднюю школу, соперничество оказалось неизбежным и очень интересным со стороны. Однако всё остаётся между двух огней до поры до времени. Приходит время, и вспыхивает пожар, мало кого жалеющий. Ева решила, что время пришло. Точнее, её задетое в край достоинство и лютая ненависть к закрытой ото всех, но всегда улыбающейся Гриффин, решило, что уже некогда ждать это самое время. Ева даже не знала до конца, за что она так сильно ненавидела Кларк. Если Лекса вызывала в ней уважение, желание соперничать и превзойти, показать себя, то Кларк она просто не терпела. Все эти её яркие улыбки рядом с Лексой, красноречивые взгляды двух подруг, репутация, которой она почему-то обладала в этом лагере, спокойствие и сдержанность в общем коллективе, но в тоже время детская непослушность, вызывали у неё чувство ненависти, хотя она и понимала, что в принципе не должна ненавидеть, ведь Кларк даже не претендовала на её место, не соперничала, в отличие от Лексы — в той издалека чувствовался дух победителя, но Кларк ко всему, казалось бы, была равнодушна, кроме Лексы. И Лексу по приезде в лагерь ничего не интересовало, кроме Кларк. Даже назойливая Ева Олдман. Внезапно Еве стало тошно. Ощущение собственных давящих мыслей в голове вызвало нездоровое сердцебиение. Руки на коре дерева начали потно покалывать. Она в последний раз как-то несмело посмотрела в сторону девушек, и резко отвернулась, поняв, что не ошибается. К сожалению, она была права во всём. Сопоставив между собой тёплые отношения девочек, многоговорящий взгляд зелёных глаз, направленный на неё в день драки, предупреждение Лексы в столовой, руку на бедре Кларк, их объятия под дубом, она всё поняла. В этот раз осознание действительности даже не принесло ей удовольствия. Лекса была влюблена в Кларк, а та в неё. Нехотя думая об этом всю ночь, на следующий день Олдман нагнала девушек после очередных занятий в коридоре и окликнула Лексу. — Можно тебя на пару слов? Наедине. Лекса, услышав странно спокойный голос Евы, остановилась перед Кларк, глядя за её плечо. Она догадывалась, что рыжая может что-то выкинуть. Её взгляд ожидал, подозревал наваждение плохого, он испытывал Еву. Но ни Олдман, ни её глаза не дрогнули под смертельным натиском мыслей, которые будто бегущей строчкой бежали в холодных изумрудных глазах Лексы. Наоборот, какой-то неприятный покой в этих глазах почти располагал к Еве. — Не иди, Лекс, — попросила между тем Кларк, испугавшаяся складывающейся ситуации. Но любимый взгляд в следующую же секунду успокоил её. Кларк поняла её без слов. Она, кивнув, ушла в комнату и села на край кровати.  Сделав три непреклонных шага, Лекса остановилась.  — Олдман. — Она приподняла подбородок, выражая и готовность, и холодное уважение. — Говори. — Вы с Кларк сдружились. Странно, да? — как-то неловко приподнимая уголки губ и чувствуя желание скорее покончить с этим, проговорила она. — Особенно зная тебя… — У нас с Кларк одинаковое понятие дружбы, Ева. И это не шантаж, деньги и репутация, как у некоторых, — спокойно и без агрессии ответила брюнетка. Ева часто закивала. Всё равно она не могла принять реальность, её грудь жгло от несправедливости и отвращения к самой себе, но она ничего не могла с этим поделать. Она улыбнулась почти истерично, широко, и в глазах у неё защипало. Лексе показалось, что у той сведёт скулы от фальши, которую она не смогла в тот момент отличить от отчаяния. Мгновеньем позже губы Евы, её голос и разум выплюнули, выстрелили в Лексу разрушительным ядом слов.  — Да-да, я знаю, ваша дружба — это поцелуи и объятия, а может, и секс? А отец, — она специально выдержала паузу после этого слова, — знает, Лекса? Еве Олдман было слишком, до мерзкого больно. Она понимала, насколько всё снова повернулось против неё. Ночью она плакала в подушку, кривя рот и кусая ладонь в тщетных попытках избавиться от жалости к самой себе. В её голове никак не укладывалось, когда это чувство появилось, откуда взяло начало и почему это приносит такие страдания. Она не хотела, но вспомнила, как однажды Лекса в общей раздевалке после волейбольного матча застала её плачущей (до этого Картер не видела её плачущей ни разу и, наверное, поэтому не прошла мимо) редко из-за проигрыша и вместо того, чтобы отвернуться и уйти, она села рядом и сказала: «Это не твоя вина, а всей команды». А когда Ева подняла голову, чтобы огрызнуться, и не нашла слов, потому что Лекса совсем просто улыбалась, та, подмигивая, добавила: «Ну, или моя. Согласись, я была сегодня хороша, как никогда». Она сказала это без злобы, поддёвки или каких-либо задних мыслей, Лексе просто хотелось вернуть прежнюю Олдман, жёсткая конкуренция с которой заставляла бы её быть лучше и доказывать отцу, что она вовсе не хуже кого-либо. Еве стало на удивление хорошо на душе: она плакала по многим причинам и тут же забыла о них, потому что кто-то решил проявить искреннюю поддержку. Она почти открыла рот, чтобы сказать что-то не грубое, благодарное, но из душевой вышла одна из её «подружек». Она бросила на неё скользкий взгляд, а потом, неуверенно посмотрев на Картер и попутно вытерев глаза, вымолвила: «Мне не нужна поддержка. И всё было как обычно». Наверное, в её глазах настолько отчетливо читалось нежелание говорить это, что Лекса даже не перестала снисходительно улыбаться. Взглянув прямо в глаза Евы и улыбнувшись ещё шире, она учтиво произнесла «конечно» и ушла переодеваться к своему шкафчику. Сейчас, снова вспомнив этот момент, она поспешила вернуть своё внимание к чему-то более важному. Она смотрела на Лексу, ожидая. Ей не пришлось прикладывать каких-либо усилий, чтобы заметить, как разбивается сосуд самообладания в глазах Лексы и вонзается в её душу, в мечту под названием «Кларк» осколками реальности, гнева и беспомощности. «Отец…». Она и забыла, как хорошо общаются их отцы, компаньоны по бизнесу. И если что, Еве стоит только пикнуть своему папе… — Ева, — её голос готов был сорваться или разорвать девушку, стоящую со сломанной ухмылкой, на кусочки, однако Лекса не замечала этого, — не смей делать то, о чём ты думаешь. — А то что? — вырвалось у Евы. Лучше бы Лекса сейчас избила бы её, лучше бы всё закончилось этим, а не той подлостью, которая не давала Еве покоя. «А то что?» — подумала миллион раз за секунду Лекса. Ничего. Абсолютно ничего. Она проиграла. Лекса проиграла свою Кларк. Проиграет отцу и Еве. И эта мысль сломала в ней всё, что построила её первая любовь, её принцесса, верно ждущая в паре метров от них, с глазами цвета мечты.  Мелькнула мысль. И зря. Возможно, если бы не эти два слова, буквально вызывающие на дуэль, может быть, ураган «отец и Ева» прошёл бы мимо их хрупкой и беззащитной любви. «Не говори». Но Лекса сказала.  — Ты не докажешь.  Ева приняла вызов моментально, и в её карих глазах вспыхнул вероломный огонь. Лекса не дрогнула, но затылок пустил по спине цепочку мурашек, обжигающую страхом перед Евой Олдман.  — Посмотрим. Когда Ева скрылась из виду, Лекса ещё долго смотрела за тем, как рыжая идёт придумывать план по разрушению её тихого счастья, а может, надежды на это счастье. Лекса ведь знала отца и должна была когда-нибудь подумать о нём. Она чувствовала: ток по рукам, внезапная тошнота, сердце противно стучит в горле, в глазах застыли все моменты с Кларк; её тело, полное тепла и счастья, начало медленно разваливаться. Лекса остановилась перед дверью, решаясь на сложный разговор. Её ладонь опустилась на ручку двери, но она тут же убрала и сжала её в кулак, ненавидя дрожь и стараясь унять её. Дверь открылась. Брюнетка отпрянула. Кларк смотрела на неё неуверенно, и в то же время Лекса чувствовала, что её понимают и готовы понять до конца. — Кларк, я… — она тяжело сглотнула и зашла в комнату. — Нам нужно поговорить. Сейчас Гриффин почувствовала дурь от этого обращения. Оно было другим: извиняющимся, робким и бесконечно печальным. Всё в ней сжалось до грустной зелени напротив, и волнение опустилось на её слабые плечи. Кларк не знает, почему. Возможно, потому что она не хочет давать волю своему гневу, слабости, страху. Возможно, потому что что-то в ней ясно чувствует предстоящее. Возможно, потому что она не хочет видеть этот взгляд. Она обнимает Лексу так крепко, что они могут чувствовать усиленное сердцебиение друг друга. — Что она сделала, Лекса? — Ничего, — спустя пару секунд, она обречённо шепчет: — Пока что... ничего. — Расскажи мне. Лекса молчала, не могла выговорить эту пару отвратительных ей слов. Она опустила глаза. — Лекса…  — Мой отец, Кларк… Мой отец — гомофоб. Самый конченый и ярый гомофоб. К тому же он псих, он запёк мою мать в психушку, — говорила она, проглатывая слова от отчаяния. Эти слова ядовито опустились на шею Кларк. Она лишний раз выдохнула, когда в придачу ко всему почувствовала слёзы Лексы, она впервые плакала при ней. — Ладно, милая, посмотри на меня, — Кларк положила руки на её лицо и еле-еле улыбнулась. — Не плачь. Ты мне всё расскажешь сейчас, и мы что-нибудь придумаем.  Брюнетка кивнула. — Хорошо.  Кларк села на кровать, оперевшись спиной на стенку, и Лекса, как обычно, устроилась между её ногами, положив голову на грудь.  — Кларк, он может сделать что-нибудь с нами, — тихо начала брюнетка, поглаживая их переплетённые пальцы. Она снова долго молчала, прежде чем начать. — Знаешь, однажды я пришла со школы и сказала маме, что мне нравится девочка. Мне было восемь лет, я же была маленькой, наивной, не знала, что девочкам по «правилам» общества нельзя любить девочек.  — Подожди, — Кларк наклонилась к ней, прищурив голубые глаза, и с улыбкой возмутилась, — то есть я не твоя первая любовь?  Зеленоглазая посмотрела на неё и улыбнулась, понимая, что Кларк ненавязчиво веселит её, не давая прогнуться под тяжестью ситуации. — Первая, идиотка. Она просто понравилась мне. — Лекса, хохотнув, продолжила: — Мама тогда долго слушала, как я рассказывала о ней. О её куклах, волосах, о том, как эта девочка меня поцеловала в щёку. Но потом она объяснила, что это якобы неправильно, так нельзя, и, если узнает папа, он нас убьёт. Она его всегда очень боялась. На следующей неделе отец как-то узнал об этом. Вероятно, сказала одна из служанок. Он с ней до сих пор изменяет матери. — Сердце Кларк сжималось с каждым словом. Она знала, что Лекса только пытается быть равнодушной, боль чувствовалась в её голосе. — Он вопил, что это мерзко, что так не должно быть, и подобное. В общем, классика жанра. Но я отпиралась, плакала. И вот однажды я пришла в школу, и её не было — мой отец заплатил этой семье, чтобы они перевели свою дочь. Те были не против срубить крупной суммы. Вот так. — Ты её больше не видела? — с грустью в голосе спросила Кларк.  — Ни разу. — Лекса немного поменяла положение, так чтобы она могла видеть лицо своей девушки. — Дело не в ней, Кларк. Он влиятельный и жестокий, мама не в силах что-либо сделать, я тоже. Я боюсь за нас, понимаешь? — Понимаю, Лекс. Но Олдман ведь не лезет к тебе, так? — Мне казалось, мы просто соперничали, максимум презирали друг друга, но оказалось, что Ева меня тихо ненавидит, и она может, не знаю как, но она может выдать нас отцу. Тем более её папа хороший друг моего отца. — Она горько усмехнулась. Кларк, молча, ждала продолжения, понимая и уже продумывая ходы. — Кларк, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Лекса выдержала тяжелую паузу и тихо добавила. — Может… — Она опустила голову и провела ладонями по волосам. — Может, нам надо расстаться?  Кларк замерла, глядя на неё, глаза опустели. Её руки ослабли вокруг талии брюнетки. Гриффин на секунды выпала из этого мира, ей стало страшно: не из-за Евы или отца, а из-за слова «расстаться». Нет. Она не должна, не хочет, не может. Лекса ведь тоже. Та сотни раз прокляла себя, почувствовав дрожь от этого отсутствующего взгляда и свою вину. Что за глупость она сморозила? Ведь знает, насколько тяжело Кларк далась потеря отца, она же признавалась, что Лекса первый человек, который смог немного облегчить её боль. И сейчас ей показалось на секунду, что стало больно вдвойне. — Чёрт, я идиотка. — Она взяла лицо блондинки в свои руки. Её губы дрожали, она боялась, что Кларк отвернётся или того хуже сломается. Она не должна допустить этого. — Прости меня, Кларк. Кларк? Я просто перенервнича… Кларк внезапно примкнула к её губам так же отчаянно, как слепые крепко держатся за поводырей, как после ужасного ливня люди пытаются согреть продрогшее тело горячим чаем, так жадно, как делают спасательный глоток воздуха после долгого погружения в воду, так же и Кларк целовала Лексу. Её губы каждой наноклеткой перенимали вкус Лексы, её жар, её немые обещания. Лекса была нужна ей здесь, сейчас, потом, завтра, всегда, в каждом отрезке жизни, в каждом воспоминании, в каждой песне, в каждом вдохе, в каждой вселенной. И слово «расстаться» просто выбросило её из этого мира. Лекса поняла моментально, насколько она ошиблась в своих словах. Её сердце останавливалось и снова с силой пускалось в бег от каждого отчаянного нежного поцелуя Кларк. Желание растворится в них, забыть пару вылетевших от страха слов от каждого прикосновения губ становилось сильнее и сильнее. Она, заботливо придерживая лицо Кларк, обожгла подушечки больших пальцев о скатывающиеся слёзы. «Только не это. Пожалуйста». — Кларк…  Гриффин оторвалась от её губ и с мольбой посмотрела на лицо девушки.  — Просто целуй меня. «Конечно, боже», — повторяла про себя Лекса, будто в забытье. Она целовала. Целовала с полной отдачей и любовью, самозабвенно, припадая к губам Кларк со всей нежностью. После крепко обнимала уставшую девушку и гладила совершенно мягкие волосы, прося её поспать и обещая, что это слово больше никогда не прозвучит с их уст. Больше никогда она не предложит расстаться. И это будет правдой.