Awakening

***

Тики наблюдал за тем, как его Граф возится с семилетним мальчиком, и почти не моргал, всматриваясь в по-детски пухловатые черты маленького лица. Цирковой мальчик на побегушках с паразитическим типом Чистой силы оказался тем человеком, который в прошлом воплощении с чувством и с толком соблазнял его и о котором он сам мечтал не меньше пяти лет. Как это вообще могло случиться? Как… Он всегда знал, что этот чертов Неа никогда не сделает ничего хорошего, и теперь это было ясно совершенно точно. Потому что прошло уже двадцать семь лет с того момента, как ублюдок вырезал почти всю Семью, и апостолы только начали восставать из пепла. И совсем недавно пробудившемуся Тики придется ждать еще как минимум десять лет, чтобы хотя бы просто поцеловать этого мальчика, которым стал прежде такой потрясающе рыжий и восхитительно нахальный Аллен Кэмпбелл. А ведь сейчас у этого мальчика даже не было имени… Тики похлопал себя по карманам в поисках хоть самой завалящей сигаретки, но, не найдя искомого, длинно вздохнул и посмотрел на свои руки. Его тело перестало расти почти сразу после Пробуждения, а пробудился он всего год назад, и это было, пожалуй, хорошим знаком. Среди членов его Семьи имелась такая тенденция — чем быстрее пробужденный Ной достигает пика своей физической формы и перестает меняться, тем дольше он проживет в этом поколении. Роад вот, к примеру, даже не умирала — до нее ублюдок-Четырнадцатый не успел добраться, и потому она точно знала обо всем, что там произошло двадцать семь лет назад. Именно она, собственно, и рассказала Тики, что именно приключилось, потому что сам он даже имени своего убийцы не помнил, не то что имени человека, в которого был влюблен. Только и был в голове, как только очнулся, образ какой-то смазанный — прямые рыжие пряди, сияющие лукавством за стеклами очков глаза — и белоснежные манжеты на выглаженной рубашке. Уже после Роад на радостях, что он вернулся, рассказала ему, что его образ из головы зовут Аллен и что ей пришлось двадцать лет ждать его нового рождения и параллельно следить за тем, как бы их тронувшийся умом Граф все эти годы не творил какой-нибудь чепухи. Наверное, это было ужасно сложно. Мужчина потер лицо руками и устало воззрился на тихо смеющегося Ману, который еще не успел смыть грим после очередного своего выступления. Маленький Аллен, которого сейчас звали Рэд (и именем которого Мана отчего-то звал приблудившегося к нему пару лет назад пса), корчил ему шутливые рожицы и удивительно ловко орудовал только правой рукой, потому что левая безжизненно висела вдоль его маленького тощего тела и была такой красной, словно кто-то обжег ее до мяса, а залечить забыл. Удивительное дело, Тики почти не помнил, кем был этот мальчонка двадцать семь лет назад, но тепло к нему так и продолжало жить в его сердце, если подобное выражение можно применить к Ною. Можно было быть уверенным, что со временем это тепло только окрепнет и по мере взросления мальчишки превратится в нечто вроде влечения — и не только плотского. Но, конечно же, это произойдет не сейчас. Микк коротко усмехнулся, пробуя на язык только что пришедшее в голову прозвище для ребенка, и покачал головой. Ждать, ждать… Ему надо просто подождать. В конце концов, десять лет — не двадцать и тем более не двадцать шесть, верно? А ведь Мана нашел своего сына в этом вонючем цирке всего год назад, как раз накануне Пробуждения самого Тики. А почему не забрал оттуда — черт его разберет. Третий апостол спрыгнул с крыши одноэтажного дома, с высоты которого все это время наблюдал за членами Семьи, и, сунув руки в карманы вылинявших брюк, направился в ближайший трактир. Пока он еще бродяга, и стоило поддерживать имидж, верно? А там, может, и к цирку этому примазаться как-нибудь получится — будет поближе к этим бедовым родственникам. В конце концов, кривляться на сцене и быть с ними в знакомстве все же куда проще, чем скрытно шпионить за тем, как они совместно проводят время.

***

Аллен был странным мальчиком, Тики толком не мог изучить его со всех сторон, сколько бы ни наблюдал. Если от Маны он примерно понимал, чего стоит ждать, то этот ребенок… Роад рассказала, что он родился от умирающей экзорцистки, которую раздирала на части Чистая сила. Управляющая приюта, в котором он воспитывался первые пять лет своей жизни, рассказывала, что кристалл из кулона женщины, которую они подобрали на улице, вгрызся мальчику в руку, как только он появился на свет, и сделал его первый крик вдвое громче, чем тот должен был быть. Конечно, все это была поэтика, а в чем-то, возможно, и вовсе бредни набожной старухи, которой Мечта потом задурила голову, однако факт оставался фактом. Чистая сила синхронизировалась с Алленом, наплевав на то, что в нем должен пробудиться Ной (а он должен был пробудиться, Третий апостол это просто знал, потому что каждый из них чувствовал родича, если тот каким-то чудом оказывался поблизости). Это произошло — и это было, мягко скажем, не очень-то хорошо. Кто знает, что произойдет, когда в Аллене пробудится Неа? Тики искренне надеялся, что к этому моменту их Граф вернет себе трезвый рассудок, потому что без него во всем этом бедламе было не разобраться, да и Семья… пока не пробудился Алчность, всеми делами заправлял Тики, а до него по приказу Роад работу на предприятиях поддерживали акума, но так не могло продолжаться вечно. Каждый должен был находиться на своем месте, и место Микка было точно не в кабинете брата с бумагами в обнимку, а где-нибудь на большой дороге, пусть даже и с кистенем. В конце концов, Тики был Удовольствием Ноя, а какое удовольствие можно получить ото всех этих бумажек? С наслаждением каждый вечер оттирать руки от следов чернил? Вот уж спасибо большое! Внезапно Тики толкнули в бок и едва не свалили со скользкой после дождя черепицы. Мужчина выругался, выныривая из своих мыслей, и закатил глаза. — Так и знала, что ты здесь! — широко улыбнулась обхватившая его с наскоку за пояс Роад и поплотнее прижалась к его боку. Микк шумно вздохнул и машинально потрепал ее по колючим нечесаным волосам. — Ну вот куда ты опять подевала свою расческу? — только и закатил глаза он, моментально нащупав в буйной шевелюре Мечты очередной колтун. — Тебе так нравится изводить гувернантку? Девятая захихикала и только еще крепче его обняла. — Нет, я просто люблю, когда ты ворчишь и потом меня в порядок приводишь, — бесхитростно призналась она. — В такие моменты ты начинаешь много болтать, и у меня хоть есть какое-то ощущение, что я сейчас не одна. Признаться, это заявление больно ударило Тики по совести. Он действительно с самого своего Пробуждения почти все свободное время проводил в наблюдении за Алленом и Маной, кочуя вслед за переезжающим с места на место цирком, и с Роад они пересекались только в Ковчеге, да и то изредка. — Прости, малышка, — он устало улыбнулся и чмокнул ее в иссиня-черную макушку, заставив сжать себя едва ли не до хруста в позвонках и заканючить совсем как малое дитя: — А ведь я твоя племя-я-нница, — девочка надула губы и вскинула на него глаза. — А я твой дядя, — Тики согласно кивнул. — Не обижайся, правда. Я просто слегка… — он запнулся и издал еще один длинный вздох. — Ну ты понимаешь. Теперь пришла очередь Роад закатывать глаза. — Да понимаю я все, — со смешком отозвалась она. — Но если ты так и будешь тут их караулить, время не пойдет быстрее, согласись. Тебе надо заняться чем-нибудь, а не стеречь их в цирке, где им ничего не угрожает. А вот тут Тики поморщился. Он был солидарен с Роад во всем, кроме одного — в этом чертовом цирке им много чего угрожало — от могущего свалиться на голову ветхого шатра до диких животных, рассаженных по ржавым клеткам с заедающими замками. Впрочем, даже все это было пустяками по сравнению с тем, какой ненавистью был пропитан взгляд одного из клоунов — Козимо, — направленный на Ману. Ублюдок неприкрыто завидовал успеху их Графа на сцене и часто избивал его собаку, а однажды даже сильно поколотил Аллена, когда мальчик отказался подсыпать животине в еду осколки стекла. Смотреть на это было невыносимо, вмешиваться — чревато, но Тики не мог оторвать взгляда. И, конечно, пару раз все же не удержался. Сходил на одно из выступлений в цирк и презентовал по его окончании Мане кулек конфет, а потом, ночью, пробрался на стоянку цирка и усыпал лежанку Козимо битым стеклом. Конечно, это было не бог весть какое отмщение за все издевки выкормыша мерзкой утробы, но все же лучше, чем ничего. Именно о своих умозаключениях Тики Роад и сообщил. — Я беспокоюсь из-за этого клоуна, Козимо, — посетовал он недовольно, усаживая девочку к себе на колени и показывая ей пальцем в сторону одной из движущихся фигур внизу. На стоянку циркачей уже опускались сумерки, и разглядеть его лицо было сложновато, однако приметные волосы и лохмотья, которые Козимо носил каждый божий день, сразу бросались в глаза. Он был беден и бездарен, а оттого и завистлив, как подозревал Третий апостол, но это его ни капли не извиняло. — Он строит всякие козни против Маны, избивает его пса… — мужчина немного помолчал. — Аллена это огорчает. — Про какого именно Аллена ты сейчас ведешь речь? — Роад невесело усмехнулась и подтянула колени к груди, пачкая брюки Микка своей обувью, но не придавая этому никакого значения. Тики в принципе это тоже не очень-то беспокоило — он вместо нотации отвесил ей щелбан и строго приказал: — Не издевайся, ты ведь понимаешь, о чем я тебе говорю! Мечта тут же пригорюнилась. — Да не дерись ты, — пробурчала она сердито. — Возьми и убей тогда этого Козимо лучше, он все равно ничего важного в своей жизни уже не сделает, и плакать по нему явно никто не будет. С этим Микк просто не осмелился не согласиться — слишком уж засаленный и затравленный вид был у этого человека. Боится всего и вся как загнанный в клетку зверь. Некого вспомнить, некуда возвращаться. Его, может, даже можно было бы пожалеть, если бы не исключительная злоба, мелькавшая во всем его лице и в глазах. Этот человек явно был создан лишь для того, чтобы вредить другим, и от его смерти уж точно не станет хуже. Роад легко поднялась на ноги, в последний раз за сегодняшний день глядя на то, как мельтешит маленький Аллен-Рэд у смеющегося Маны перед глазами, и открыла врата. Тики тоже встал и, решив, что она права, последовал за ней в Ковчег. Пусть ублюдочный клоун переживет это Рождество, а потом Микк просто тихонько его прирежет — вот будет дивный подарок Малышу и его папаше на этот смешной христианский праздник.

***

То, что зря Тики не прирезал Козимо сразу, стало ясно уже через два дня. Третий апостол поддался уговорам Роад, и они провели Рождество в Ковчеге вдвоем, на это время перестав заглядывать «в гости» к бродячему цирку. И, казалось бы, что страшного могло произойти за ничтожных двое суток? Однако, когда в утро сочельника Тики наведался на стоянку, оказалось, что Маны и Малыша еще на рассвете и след простыл. Под деревом же, недалеко от циркового шатра, уже припорошило свежим снегом кое-как перекопанную мерзлую землю, и разумеется, на мгновение мужчина представил самое страшное, но… Оказалось, что это собака, всего лишь собака, заботливо похороненная здесь его спятившим Графом со всеми своими нехитрыми пожитками вроде потрепанного поводка и цветного бантика. Козимо Микк все же таки убил, но было уже, естественно, поздно. Ману и Аллена удалось найти только в самом конце декабря, накануне Нового года, когда они уже ушли от стоянки своего цирка больше чем на двадцать миль. Граф еще сильнее тронулся рассудком, но теперь хотя бы звал Алленом мальчика, а не мертвого пса, а Третий апостол ругался и обещал себе больше никогда не оставлять их без присмотра. Наблюдающая же за всем этим Роад только молча кусала губы и до треска сжимала в пальчиках пышные юбки своего очередного платья. Давать советы Микку Мечта с тех пор остерегалась, а вскоре и вовсе перестала попусту дергать, отвлекая от постоянного наблюдения — пробудился Алчность, которого в этом поколении звали Шерил Камелот, и у нее внезапно нарисовалась уйма дел. Впрочем, Шерилу отвлекать Тики не мешало ничто. Он так же, как и его дочурка ранее (никто в Семье так, кстати, до сих пор и не знал, дочь она ему или сестра — и сестра она или племянница всем остальным), был отчего-то свято уверен, что ничего страшного не произойдет, если Микк отлучится на пару дней. Однако в этот раз Третий апостол был непреклонен. В течение трех долгих лет он был верен своему обещанию и жил только наблюдением за скитаниями своих подопечных. За это время он пропитался их нехитрым бытом настолько, что будь досточтимый Граф в уме, то мог бы им полноправно гордиться. Так близко к членам своей Семьи Тики Микк не находился ни разу за все эти долгие семь тысяч лет. И так продолжалось бы еще бог знает сколько, если бы в один прекрасный день не пробудился Второй апостол Ноев, Трайд, и Шерил не был вынужден покинуть ради него важный прием. Одной Роад для сдерживания мощи Правосудия просто-напросто могло не хватить, а Тики в таких вещах смыслил до безобразия мало, потому ему скрепя сердце пришлось отправиться на осиротевшее без хозяина торжество и развлекать гостей. И конечно же, по закону самой паршивой на свете драмы, именно в этот день Ману Уолкера (эту фамилию их Граф взял, чтобы не светить род, когда отправился искать сына) сбила мчавшаяся по дороге во весь опор карета. Его похоронили на местном кладбище за счет городского бюджета и даже поставили памятник, а Аллен бесследно исчез из поля зрения Семьи. Тики проклинал себя раз за разом, каждую секунду своего жалкого и бесполезного существования. Он ведь мог наплевать на указания Роад не трогать Ману и его сына! Он мог настоять на том, чтобы они отправились в Ковчег! Но он не сделал этого — боялся, что Граф, оказавшись в таком странном месте, окончательно поедет крышей, и тогда всех их будет уже не спасти. Но теперь уж точно спасти никого было нельзя. Именно об этом Третий апостол и сказал своим мудрым родственникам, как только вернулся в Ковчег. Швырнул к ногам оцепеневшего от неожиданности Шерила зеленую рукавицу, которую носил Аллен, чтобы скрывать свою левую руку, и молча ушел к себе. Два дня он просто безвольно лежал в постели, оставив все хлопоты и заботы пробужденным домашним — пусть делают что хотят, раз такие умные. И Роад с ее мышлением десятилетней девочки, и Шерил с его гребаными приемами, и Трайд со своими вкрадчивыми визитами, напоминающими о том, что Тики Микк на грани предательства Семьи. Тики Микк, который все это время лежал и думал о том, как наверняка было страшно Аллену увидеть своего отца мертвым. Он, наверное, сидел рядом с телом и беззвучно плакал, размазывая по щекам грязной ладошкой слезы. И еще — наверняка старался не слишком часто двигать своей увечной рукой, в которой спала Чистая сила. Ведь попытайся он что-то сделать — и его рукавица могла сползти, обнажая его самый главный секрет. Секрет, из-за которого люди обычно от него всегда отворачивались. Что случилось с мальчишкой теперь? Если рукавица лежала у могилы Маны на кладбище, куда делся сам Аллен, и что все это вообще могло означать? Эти мысли одолевали Тики бесконечные двое суток, что он провел взаперти, и никто из домашних не смел нарушить его покой. Может, они понимали наконец всю глубину своей ошибки, а может — им было просто плевать. Мужчине и самому теперь было плевать, на самом-то деле, потому что со смертью Графа и Аллена автоматически в скором времени должно было исчезнуть все, к чему он когда-либо был привязан. Если быть честным, Тики надеялся, что его оставят в покое хотя бы теперь. Он курил до тошноты и не хотел никого видеть, однако… Утром третьего дня, когда фальшивое солнце встало над фальшивым городом по заведенному когда-то Одаренностью обычаю, в комнату к мужчине ворвалась Роад и, запрыгнув к нему на кровать, принялась тормошить его и бить по щекам. — Граф вернулся! — все повторяла и повторяла она с радостным возбуждением, и только это возбуждение, пожалуй, заставило Тики вынырнуть из летаргии, в которую он ушел почти безвозвратно. — Граф вернулся, Тики, слышишь?! Как ты не понимаешь! Это же значит, что и Алленчик где-то близко! Она трясла и трясла его, с неженской силой схватив за грудки пропахшей потом и куревом рубашки, а Тики смотрел и смотрел на нее, заторможенно и лениво. Ну да, конечно, подумалось в какой-то момент ему. И дайте-ка я угадаю, кого вы теперь отправите разыскивать Малыша? Определенно бродягу, которого до этого не хотели слушать. Что ж, дорогая племянница не обманула его ожиданий. — Это значит, — приказным тоном припечатала она, — что ты должен прекращать мотать на кулак сопли и отправляться его искать. И Тики отправился, разумеется. Осоловело ухмыльнулся Мечте, сменил свою ипостась — и исчез из поля зрения Семьи на неопределенный срок, слоняясь по шахтам, приютам, притонам и кабакам. Чтобы через пять томительно серых и долгих лет лицом к лицу столкнуться со своим Малышом в поезде и увидеть его поседевшим, обзаведшимся шрамом на пол-лица и облаченным в черно-белую форму чертовых экзорцистов.

***

Тики не знал — это была комедия или трагедия. Человек, к которому он был привязан, пожалуй, больше, чем к кому-либо еще в своей жизни, хотя их по большей части связывало всего несколько коротких, пусть и ужасно личных разговоров (содержание которых Микк помнил, признаться, весьма смутно), теперь оказался по другую сторону баррикад. И все это было из-за чертовой Чистой силы, призванной уничтожать апостолов. Посему выходило, что Тики предали, но мужчине почему-то хотелось смеяться. Этот Аллен был как будто знакомый, но как будто совсем другой. Его фамилия теперь была Уолкер, ему было пятнадцать, он много ел и превосходно, просто божественно жульничал в абсолютно любые карточные игры, не только в покер. И еще — он очень снисходительно отнесся к бродяге-шахтеру Тики, который от безденежья и от скуки решил до трусов раздеть его друга в этот самый несчастный покер, за что ожидаемо поплатился. Что ж, Алистеру Кроули стоило сказать спасибо — если бы не он, Тики и Аллен, возможно, встретились бы только на поле битвы. Третий апостол выщелкнул очередную сигарету из мятой пачки и с наслаждением затянулся, мягко щурясь на ласковое весеннее солнце. Разумеется, все было далеко не так радужно, как могло показаться в самом начале, но его это пока не особо трогало. Просто с момента смерти Маны Уолкера война между Черным Орденом и Семьей Ноя, замершая прежде на тридцать долгих лет, как-то очень резко возобновилась и теперь, признаться, велась не в пример более жестоко, чем все века до этого. Мана, который вернулся домой восстав из могилы (или Тики просто не знал, как еще можно было это назвать — неужели он просто не умер, и его похоронили заживо, этим окончательно заставив потерять всякое соображение?), стал совершенно другим. Он больше не был болезненным юношей, как не был и рассеянным милым мужчиной, о нет. Теперь Тысячелетний Граф носил гротескные шляпы и огромные уродливые клоунские костюмы, делающие его больше едва ли не вдвое. Свой драгоценный меч он запрятал в собственноручно изготовленного голема, которого назвал Леро, и все об этом знали, но никто не осмеливался к нему притронуться. Порядки в Семье не то что ужесточились… они и вовсе исчезли, если посмотреть на ситуацию с точки зрения нормального человека. И именно поэтому Тики, мнящий себя этим нормальным человеком, старался оказываться в пределах Ковчега как можно реже. Ему совершенно не улыбалось наблюдать за тем, как их Граф все глубже загоняет себя в эту мерзкую, порожденную его безумием оболочку. Впрочем, кроме этого его пугало еще и то, что старик совершенно позабыл о том, кто его сын, сколько времени они провели вместе, и что с ними вообще случилось. Роад в один из тех редких вечеров, которые он проводил дома, завела с ним разговор на эту тему, и его содержание Тики не понравилось от слова «совсем». — Личность Неа могла не раствориться от удара мечом, — сказала ему Мечта. — И вполне возможно, что наш Граф страдает сейчас от неполноценности. Раз так, он должен воссоединиться с той своей частью, которую с самого начала хотел вернуть, иначе будет только хуже. А Неа сейчас скорее всего живет в голове у Аллена. А ведь это был их первый за долгое время совместный вечер. Тики даже согласился помочь Девятой с домашней работой, потому что накануне она притащила его в какой-то захолустный немецкий городок, где время стояло на одном месте, и подарила возможность не просто снова увидеть Аллена издали, а даже немного с ним поболтать. Конечно, дело осложнялось акума, свечами и посторонними, но, покуда Уолкер был экзорцистом, жаждущим вернуть его в лоно Семьи апостолам не стоило выходить из роли. До поры, конечно. Однако самой главной причиной, по которой Тики прятался от Тысячелетнего Графа, был страх, который мужчина скрывал глубоко у себя внутри. Это был страх того, что свирепствующий прародитель прикажет ему убить Малыша. Это была не пустая и беспочвенная боязнь — Мана уже не раз заявлял, что они должны уничтожить Аллена Уолкера, и неприятным дополнением к общему абсурду было то, что старик не отзывался на собственное имя. Из-за этого его старались не выпускать за пределы Ковчега, постоянно чем-нибудь отвлекая, и это почти всегда работало, однако… Однако избежать ужасного Тики все же не удалось. Периодически, пусть и нерегулярно, но он появлялся дома за тем, чтобы выполнить какое-нибудь задание, и однажды Граф дал ему несколько игральных карт, которые оживали, когда приходило время их жертв. Джокер заорал дурным голосом, когда Третий апостол оказался почти что вплотную к Аллену, и это заставило Микка смять и выбросить разукрашенную бумажку. Мужчина убил целую кучу экзорцистов, тоже называвших себя апостолами (вот только они были апостолы лживые), и с него было достаточно. Разумеется, он не брезговал убийствами, они даже доставляли ему определенное удовольствие, но это был Аллен Уолкер, его Малыш, за которым он наблюдал много лет; которого он потерял, чтобы найти экзорцистом и учеником самого раздражающего маршала Черного Ордена. И теперь… лишиться его еще раз по велению Графа и лишить его самого Графа? Ну уж нет, старик ведь просто не понимает, что говорит. Нужно просто подождать, пока он хоть немного не придет в сознание, а до тех пор — беречь Аллена как зеницу ока. А куда его еще можно было бы спрятать, как не в Черный Орден? Несомненно, Тики не мог просто проигнорировать приказ господина (а Граф стал именно господином, а не главой Семьи теперь, в миг своего безумия), однако ничто не мешало ему соврать, будто он не успел убить мальчишку или что-нибудь в этом роде. В конце концов, обстоятельства бывают подчас совершенно разные, и иногда нет никакого смысла переть напролом, ведь так можно лишиться собственной жизни. И именно так Тики поступил спустя несколько дней в бамбуковой роще. Он пришел за Чистой силой Сумана Дарка, который неосмотрительно поверил в то, что Нои смогут освободить его от влияния субстанции, и именно там наткнулся на Аллена. Причем, в этот раз действительно наткнулся — иногда перемещения юноши невозможно было отслеживать, и он терялся из виду на какое-то время, однако вскоре всегда появлялся в поле зрения, как будто знал, что за ним наблюдают и за него беспокоятся. Хотя откуда бы ему, разумеется?.. В бамбуковой роще Аллен оказался из-за Сумана. Ничтожный экзорцистишка решил, что от Чистой силы (паразита, пожирающего жизнь), можно отказаться — и глубоко пожалел об этом. Осколок выжрал его всего досуха и обратил в Падшего. И Малыш, наивное сострадательное дитя (раньше он таким не был), пытался его спасти. Тики наблюдал за этим трогательным моментом целую минуту после своего появления — он хотел увидеть, впечатать в память искаженное страданием лицо, растрепанные пряди и протянутые руки. Аллен так искренне сочувствовал и желал помочь тому, о ком почти ничего не знал, что это было, пожалуй, даже излишне трогательно. Но вместе с тем — потрясающе. Однако вечно наблюдать было невозможно, да и не хотелось — в кои-то веки они с Малышом остались наедине, и пусть это был не самый подходящий момент для откровений, попробовать хоть что-нибудь объяснить Аллену все же стоило. Тики избавился от тела Падшего и вновь оказался к юноше так близко, что даже почти вплотную. Тот смотрел на него огромными от ужаса и ярости глазами и то и дело сжимал-разжимал кулаки. — Зачем?! — выкрикнул он прямо мужчине в лицо, когда от останков тела взметнулся рой тизов и попрятался у Тики в рукавах пиджака. Медленно, но верно бабочки снова стали частью его тела, и после этого мужчина ощутил себя весьма… сносно? Даже, может, уверенно. Но вот Аллена это совершенно не интересовало. — Его ведь можно было спасти! — он смотрел на Микка с таким гневом, словно Третий апостол сам согласился на сделку с Ноем, и это было почти забавно. Мужчина вскинул руку, мягко погладив дернувшегося от неожиданности юношу по левому плечу, и вздохнул: — Малыш, — ответом ему был пренебрежительно сморщенный очаровательный нос, — его нельзя было спасти. Его синхронизация опустилась ниже нуля. И вообще, — здесь Тики тоже поморщился, — он сам виноват. Вы все ни черта не знаете, ведетесь на байки клириков, а потом умираете, — он криво улыбнулся, вглядываясь в черты тонкого, знакомого до последней морщинки лица, и, скользнув с предплечья юноши к его шее, поднялся затянутыми в перчатку пальцами к щеке. Шрам на лице у Аллена был филигранно-тонкий, словно бы ритуальный, и ожидаемо шероховатый. Юноша стоял перед ним в каком-то странном оцепенении не меньше минуты. Молчал — и всматривался, как будто пытался уловить что-то знакомое. Тики гладил его по щеке подушечкой большого пальца, то и дело спотыкаясь о линии шрама, и тоже молчал. Только ждал — не блеснет ли в глубине глаз золотистый отсвет? Но глаза Малыша оставались серыми. — Почему ты меня не убьешь? — неожиданно поинтересовался он. Дернулся, отстранился, шагнул назад, как будто только сейчас осознал, под чью ласку подставил лицо, и прикусил губу. Тики с сожалением опустил руку и качнул головой. — Я не могу. Видишь ли, Малыш, я знал тебя раньше, — бесхитростно признался он; может, это как-нибудь подтолкнет Аллена к истине происходящего? — И в этом «раньше» я был очень к тебе привязан. Конечно же, Аллен ему не поверил. Конечно же, он активировал свою руку, и Тики пришлось обороняться. Конечно же, во всем этом не было никакого резона, потому что Микк все равно поймал Малыша в свою западню и даже лишил его Чистой силы. Вот только рука его оторвалась вместе с ней, и это было просто ужасно. С одной стороны, разумеется, без своего осколка Уолкер был уже бесполезен как экзорцист, а значит, исчезал как угроза. А вот с другой — если его найдет Граф, что Аллен будет делать с одной рукой? Над рощей разлился клочковатый туман, когда Тики окончательно угомонил юношу, спиной прижимая его к себе и усаживаясь у одного из поваленных деревьев. Аллен обмяк в его объятиях и попросил просто убить его без мучений, раз все вышло именно так. Последнее желание — право всякого побежденного, так он сказал. Вот только Третьего апостола такой исход никоим образом не устраивал, а потому он просто сидел, сверху вниз вглядываясь в лицо мальчишки, который в той, бесконечно далекой и подернутой дымкой неопределенности прошлой жизни был человеком, занимавшим все мысли «милого маленького Ноя». Как только тот Аллен его не звал — он вечно выдумывал всякие клички на грани фола, но Тики это нравилось, просто нравилось. Возможно потому, что эти клички да пара обжиманий по углам — все, что ему досталось, тогда как паразиту-Неа, вообще не задумывавшемуся как полноценный Ной, привалило все остальное. Тики был не дурак, и он не раз заставал этих двоих наедине, когда ему приспичивало для проникновения в дом воспользоваться чем-то помимо двери. Так иногда и стоял застряв в стене и безучастно наблюдал за тем, как Аллен целует и ласкает раскинувшегося под ним мальчишку, шепчущего всякую сентиментальную чепуху. Тики Микк ненавидел Неа — и всегда мечтал оказаться на его месте. А однажды увидел, как шевелятся губы Аллена, когда тот обнимает своего любовника, давая ему уткнуться носом в свое плечо. Он шептал совершенно беззвучно: «прости, прости». И еще — «Джойдо». И только в самом конце зажмурился и словно наперекор себе коротко выдал хрипловатое и скупое «Неа». Тогда тело Аллена принадлежало этому сопляку, но его разум занимал парень по имени Джойдо. Сейчас… кому Аллен принадлежал сейчас? Микк рассеянно погладил юношу по спутанным пепельным волосам и ласково прижался губами к его макушке, на время сдерживая в себе желание его наконец-то поцеловать и всматриваясь в знакомые черты. Огромные серые глаза, острое юношеское лицо. Шестнадцать лет. Тики был примерно в том же возрасте, когда стал замечать харизматичного рыжеволосого мужчину, частенько бывающего в гостях у его брата. Они просидели так больше часа. Аллен в полулетаргическом оцепенении просто откинулся спиною мужчине на грудь и смотрел вперед из-под полузакрытых век, а Третий апостол не имел ничего против. Он был бы даже, пожалуй, счастлив, если бы Малыша можно было отсюда забрать сейчас и попытаться вернуть ему все, что он потерял. И, может, подарить то, чего так и не обрел тридцать шесть лет назад. Вот только кто тогда спрячет его от безумия Графа? — Почему ты просто меня не убьешь? — снова вдруг подал голос юноша. Завозился, неловко садясь и слегка пошатываясь от слабости. И — посмотрел на Тики в упор. Тот качнул головой. — Я не могу. Я никогда не причиню тебе никакого вреда. В ответ на это Уолкер лишь иронически ухмыльнулся и кивнул на остаток своей левой руки, от которой осталось только предплечье. — А это, по-твоему, огромная польза? — он прищурился и подался вперед, сталкиваясь с замершим мужчиной нос к носу и совсем как тот Аллен сердито шипя: — Ты лишил меня цели — а значит, лишил всего! — Так будет лучше, — Тики повел плечами — и не выдержал. — Она тебя убивала, — его лицо перекосил жуткий оскал, и юноша отшатнулся, но Микка было уже не остановить. — Посмотри, она отняла твою руку просто как плату за то, что отсоединилась! — Чистая сила и есть моя рука! — Аллен по привычке взмахнул оставшейся у него культей и, видя, как получилось нелепо, стиснул зубы, но Третий апостол замотал головой. Где-то в отдалении он слышал раздающиеся взрывы и чьи-то возгласы и вопли, но это все было пока далеко от них, и к тому же их скрывал от посторонних глаз густой зеленоватый туман. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — он не соизволил подняться на ноги и просто подполз к попытавшемуся оттолкнуть его юноше, снова заключая в свои объятия и утыкаясь носом в седую спутанную шевелюру. Скользнул губами по виску замершего, будто закаменевшего собеседника, погладил его по тонкой, от неожиданности дернувшейся спине — и наконец прижался к его губам, впервые со дня их самого первого знакомства. Аллен тщетно забился в его хватке, прокусил ему до крови губу, хрипло выдохнул, широко распахивая злые глаза — и тут Тики наконец-то его увидел. Золотистый отблеск сущности в глубине серой радужки. И только крепче сжал единственную оставшуюся у Аллена руку в своей ладони. Уолкер стискивал зубы, кусался, всячески пытался его оттолкнуть… Но Тики знал, знал теперь, что это все не зря, а потому только продолжал и продолжал. Губы у Уолкера были сухие, потрескавшиеся, горячие. Мужчина покусывал их, вбирал нижнюю в рот — и никак не мог остановиться. И наконец прервался только когда заслышал шаги неподалеку. Шумно дышащий Аллен смотрел на него широко распахнутыми шокированными глазами и ждал, что он сделает что-то страшное, разумеется. Но Тики просто еще раз прижался губами к наконец-то приоткрытому рту юноши, притягивая его к себе за шею, и, нащупав там нужную точку у самого его затылка, заставил его отключиться. Большого усилия мужчине стоило оставить его лежать на земле, но так было нужно по крайней мере сейчас. Аллен будет в безопасности вдали от Графа, и это было самое важное, о чем Тики должен был думать. Впрочем, не только он. Для всех остальных сын Маны был возможностью вернуть главе Семьи рассудок, и сейчас, когда Третий апостол все же увидел проблеск этой сущности в самой глубине глаз юноши, оставалось только придумать, как столкнуть Малыша и старика без потерь для обеих сторон. Выяснять это у Роад Микк и отправился, как только на поляне появилась какая-то девушка в нетипичном для экзорциста одеянии и, облегченно выдохнув, бросилась к лежащему на земле без сознания Аллену.