New Magneto +663

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Люди Икс, Люди Икс: Эволюция, Marvel Comics, Мстители, Люди Икс, Стражи Галактики, Фантастическая Четверка, Сверхлюди, Одарённые, Беглецы (кроссовер)

Основные персонажи:
Брюс Беннер (Халк), Ванда Максимофф (Алая Ведьма), Виктор Крид (Саблезубый), Гамора, Джеймс "Логан" Хоулетт (Росомаха), Джеймс Бьюкенен Барнс (Баки, Зимний Солдат), Дженнифер Сьюзен Уолтерс (Женщина-Халк), Джонатан Лоуэлл Спенсер Шторм (Человек-Факел), Каин Паркер (Алый Паук), Карла Софен (Лунный Камень), Кейн Марко (Джаггернаут), Кирика Яшида, Кристалия Амаквелин (Кристалл), Курт Вагнер (Ночной Змей), Кэрол Сьюзен Джейн Денверс (Мисс Марвел, Капитан Марвел), Локи Лафейсон, Макс Эйзенхарт/Эрик Магнус Леншерр (Магнето), Мелисса Джоан Голд (Певчая Птица), Наталья Альяновна Романова (Наташа Романофф, Чёрная Вдова), Нина Турман (Домино), Норрин Радд (Серебряный Сёрфер), Нэмор МакКензи (Подводник, Империус Рекс), Ороро Монро (Шторм), Питер Бенджамин Паркер (Человек-Паук), Питер Джейсон Квилл (Стар-Лорд, Звёздный Лорд), Пьетро Максимофф (Ртуть), Пётр Николаевич Распутин (Колосс), Рейвен Даркхолм (Мистик), Реми Этьен Лебо (Смерть, Гамбит), Роберто "Робби" Рейес (Призрачный Гонщик), Скаар, Стефан Стрэндж (Доктор Стрэндж), Стивен Роджерс (Капитан Америка), Т'Чалла (Чёрная Пантера), Таддеус И. Росс (Красный Халк), Тор Одинсон, Уильям Бейкер (Флинт Марко, Песочный Человек), Ульяна Николаевна Распутина (Магика), Уоррен Кеннет Уоррингтон III (Ангел, Архангел), Уэйд Уинстон Уилсон (Дэдпул), Фрэнсис Кастилионе (Каратель, Фрэнк Касл), Чарльз Френсис Ксавьер (Профессор Икс), Эдвард Аллан Чарльз Брок (Веном, Анти-Веном, Токсин), Электра Начиос, Элизабет "Бетти" Росс (Красная Женщина-Халк), Элизабет Брэддок (Псайлок), Элисон Блэр (Ослепительная), Эмма Грейс Фрост (Белая Королева), Энтони Эдвард Старк (Железный Человек), Юрико Ояма (Леди Смертельный Удар), Александр "Алекс" Саммерс (Хавок), Анна Мария Д'Анканто (Роуг; Шельма), Генри "Хэнк" МакКой (Зверь), Джина Грей (Феникс), Кэтрин «Китти» Прайд (Призрачная Кошка; Химера), Роберт "Бобби" Дрейк (Айсмен; Айсберг), Скотт Саммерс (Циклоп), Джон Праудстар (Буревестник), Маркос Диаз (Затмение, Эклипс), Каролина Дин, Молли Хейз, Нико Минору
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, Ангст, Фэнтези, Фантастика, Экшн (action), Психология, Философия, Даркфик, POV, AU, Стёб, Попаданцы
Предупреждения:
OOC, Насилие, Нецензурная лексика, Групповой секс, Полиамория, Гуро, Ксенофилия, Смерть второстепенного персонажа, Элементы фемслэша
Размер:
планируется Макси, написано 20 страниц, 1 часть
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Попаданец в Магнето.

Посвящение:
Фанатам вселенной Марвел)

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это Марвел, поэтому забудьте о логике, обоснуе, здравом смысле, сохранении законов физики и т.п.
Также присутствуют жанры: "ER", "PWP", "Дружба", "Первый раз" и "Юмор".

ГГ в юности:
http://thecitylovesyou.com/wp-content2/cinerex/2009/12/x-men-magneto-comic.jpg;
http://www.strangearts.ru/sites/default/files/u1737/583349-magneto_marko_djurdjevic02final.jpg

Работа написана по заявке:

Глава 1

5 января 2018, 13:41
      Проблема с магнитами: они не всегда работают так, как должны. Поднеси их друг к другу, и ты никогда не будешь уверен в том, что произойдёт. Смысл в том, что когда ты начинаешь думать, что они притянутся… — всё происходит как раз наоборот.

      Я думаю, мы все такие. Мы все магниты. Иногда мы притягиваемся, а иногда отталкиваемся.

      Меня зовут Максим Иванович Орлов… вернее звали, когда я ещё был жив. Родился я в 1993 году в Санкт-Петербурге. Жил и рос в детдоме: отец бросил мать когда узнал о её беременности, а что касается самой матери… она и оставила меня в приюте. Нежеланным и ненужным ребёнком я был в общем. Имя мне дали там же, а фамилия и отчество были отцовскими — согласно информации, которую моя мать сообщила сотрудникам приюта о том, кто её обрюхатил. Короче семьи у меня совсем не было и другие дети-сироты также не могли ею стать. Времена тогда были не самые лучшие: прошло всего два года после распада Советского Союза, проблемы с деньгами, едой, коррупция и преступность вовсю расцветала. Чего уж говорить про детдомы: почти никакой сплочённости и коллектива, каждый сам за себя, взаимовыручку нечасто можно было встретить, ну и конечно же причиной моей смерти послужил как раз-таки конфликт с одним придурком, любящим задирать и издеваться над всеми, кто был слабее его.

      Не то чтобы я сам был святым, но никогда не придирался ни к кому на пустом месте. Короче я заступился за одного паренька, что был младше нас обоих примерно лет на пять-шесть, а этот хмырь в ответ пырнул меня своим небольшим ножиком.

      Лежа на полу и истекая кровью, я нисколько не жалел о том, что умираю. Ведь в моей жизни по большему счёту не было какого-то смысла. Я скорее просто существовал, чем жил. Это и стало моей последней мыслью, перед тем как я закрыл глаза и моё сознание погрузилось в темноту. На момент смерти мне было лишь 15 лет.

      Не знаю сколько уже прошло времени с того момента, но меня до сих пор окружала одна только темнота. А затем… я открыл глаза. Я лежал на кровати, явно не в своей комнате. Всё выглядело каким-то… старомодным что ли. А потом случилось необъяснимое — перед глазами стали появляться разные образы и картинки, и с каждой минутой они становились более отчётливыми и полными.

Пятнадцать минут спустя.

      Сказать, что я был в шоке, значит ничего не сказать. Я был в полном ауте и лютом охеревании! Каким-то непостижимым образом, я оказался в теле семилетнего мальчика! От громких матов меня удержала только мысль, что в доме, в котором я находился сейчас, скорее всего был не один.

      Видимо Бог и правда существует… Ибо ничем как Волей Господа я сие явление объяснить не мог. Хотя странно, что Он решил пожалеть и дать вторую жизнь именно мне… А может я и не единственный такой «попадун»…
По воспоминаниям доставшимся мне, открывалась следующая картина: моё имя теперь было Макс Эйзенхарт, а родился он, то есть уже я, в… 1926 году! Нехило меня закинуло однако, ну хорошо хоть в 20-й век, а не в Каменный… В отличие от прошлой жизни, в новой у меня была семья: отец — Якоб Эйзенхарт, мать — Анна, старшая сестра Руфи и дядя Эрих — младший брат отца. И жили мы все в городе Нюрнберг, в Германии, а на дворе стоял 1933 год… Даже моих не таких уж огромных знаний в истории хватило, чтобы понять: во-первых — у Бога просто отвратительное чувство юмора, во-вторых — я в полной жопе! Нет, не так — В ЖОПЕ!

      Кое-как я смог отвлечься от мрачных мыслей и вернуться к изучению моей новой жизни: итак, Якоб Эйзенхарт был родом из Дюссельдорфа, участвовал в Первой Мировой Войне, на которой к слову был награждён Железным крестом, после войны он переехал в Нюрнберг, где женился на девушке по имени Анна Гурска, а через несколько лет открыл свой собственный магазин колец.

      Якоб происходил из семьи немецких евреев среднего класса, а Анна была наполовину полячкой, наполовину русской (её семья эмигрировала из России в 17-м году), занималась домашним хозяйством и иногда помогала мужу в его работе. Дядя Эрих был портным.

      Вообщем семья жила не богато, но и не сказать, что бедно. И я… их всех сильно любил. Мда, учитывая что все они были для меня совершенно незнакомыми людьми… Но после наплыва этих воспоминаний прежнего Макса, моё отношение к ним изменилось кардинально в противоположную сторону. Словно наши личности слились в одну. Всё, что знал и чувствовал Макс, теперь знал и чувствовал, и я тоже.
До сих пор не верится, что всё это происходит на самом деле…

— Макс, сынок, быстрее спускайся, обед готов! — послышалось из-за двери моей комнаты.

      К собственному немалому удивлению, я словно на автомате слез с кровати и крикнул:

— Иду, мам!

      Эх, ну что ж, Максим, постарайся не просрать свой второй шанс…

15 сентября 1935 года.

      На ежегодном партийном съезде нацисты приняли Нюрнбергские законы: Еврей не может быть гражданином Рейха; Браки между евреями и государственными подданными немецкой или родственной крови запрещены; Половая связь между евреями и государственными подданными немецкой или родственной крови запрещена; Евреям запрещено вывешивать флаг Рейха как национальный флаг, а также использовать цвета Рейха для иных целей.

      В этот же день германская полиция прилюдно избила моего дядю, на которого вдобавок повесили табличку с надписью: «Я обесчестил немецкую женщину».

      Я надеялся, я верил, что может на этот раз история пойдёт по-другому, но увы… За эти два года моя новая жизнь изменилась не сильно, разве что пришлось привыкать к архитектуре начала ХХ-го века, к другому менталитету, к другим ценностям. И я привык, и даже перенял их, что надо признать пошло мне на пользу, да и атмосфера дружной и любящей семьи помогла мне практически больше никогда не вспоминать про «старую» жизнь в детдоме. Однако с момента прихода к власти Гитлера, всё начало скатываться в тартарары. Еврейские, цыганские и прочие, не арийские семьи стали медленно, но верно подвергаться притеснениям. В своей школе мне приходилось каждый день слушать перешёптывания, а иногда и открытые оскорбления в свой адрес. Особенно враждебность проявлялась на уроках по физической/му культуре/воспитанию (хотя по остальным предметам у меня были вполне неплохие оценки, физ-ру мне постоянно занижали). Бег, прыжки, борьба — в этих занятиях у меня были средние баллы, единственное в чём я действительно был хорош — метание металлического копья. Всегда занимал первые места в соревнованиях по этому, даже медаль получил (к огромному неудовольствию директора моей школы). Кстати я давно заметил, что с металлом у меня было какое-то… я ощущал с ним родство, если можно так выразиться. И это было очень странно, но большого значения я этому не придавал.

      На оскорбления я не отвечал и в драки не лез, не нужно было давать директору повода выгнать меня из школы.

Дом Эйзенхартов.

— Я сражался за эту страну в Великой Войне. Меня даже называли героем. Президент Гинденбург говорил, что мы, евреи, пролившие кровь за Германию, были для него такими же немцами, клянусь Богом! — отец негодовал.

— Уже нет, Якоб. Это уже явно в прошлом. — отозвался лежавший на диване мой побитый сегодня дядя.

— Что это значит? — отец нахмурился.

— Они не остановятся, — вздохнул дядя Эрих, — нам надо бежать.

— Может… Может он прав, папа, — вставила моя сестра, — Люди в цветочной лавке… думают, что я немка.

— Ты и есть немка, Руфи, — возразил отец.

— Ты знаешь, что я имела в виду, пап.

— Эх… А ты что думаешь, Аня? — Якоб обратился к жене, — Нет больше для нас места на родине Гёте и Шиллера, Бетховена и Мендельсона?

— Ах, Якоб… Пойдём, поможешь мне с ужином.

— Макс, мой мальчик, — отец повернулся ко мне, — По крайней мере, ты показал им, а?

Якоб указал на мою школьную медаль:

— Они не смогут отнять этого.

— Да, пап, — я улыбнулся, — не смогут.

      На следующий день в школе, директор объявил моему классу, что одно из метательных копий на вчерашних соревнованиях, оказалось бракованным… Так что мне следовало вернуть золотую медаль немецкому мальчику. Если конечно я не смогу воспроизвести свой вчерашний могучий бросок, но с обычным копьём. Копьё, которое мне дали, было тяжелее обычного, но я всё равно смог повторить свой успех (не без помощи своей странной связи с металлом). Скривившаяся рожа директора была прямо бальзамом мне на душу.

Двадцать минут спустя. Кабинет директора.

— В Рейхе нет места для лживых еврейских отбросов. Ты исключён. Чтобы через три минуты духу твоего здесь не было.

— Слушаюсь, герр директор… — проговорил я, едва сдерживая злость.

      А спустя десять минут после этого, меня избили четверо малолетних «арийцев», у одного из которых была… моя честно заслуженная медаль!
Воистину права одна японская мудрость: «Гвоздь, который торчит… забивают».

      Год спустя, мы с отцом ездили в Берлин, посмотреть на Олимпийские игры. Так как весь мир следил за этим, нацистам пришлось временно убрать вывески с надписями типа: «Евреям здесь не рады», да и вообще не выказывать никаких признаков расизма и антисемитизма. Но некоторые комментарии всё равно проскальзывали:

— Тьфу. Сначала этот еврейский фехтовальщик… А теперь это? — недоумевал один изрядно подвыпивший зритель, — Это нелепо! Четыре золотые медали неграм?!
Большинство немцев его естественно поддерживало, кто-то вслух, кто-то молча.

— Ничего, Макс, — успокаивал меня отец, — Хуже точно не будет.

1938 год, Нюрнберг.

— Значит, ты шёл по улице, осматривался вокруг своими зоркими глазами, думал о маминой пустой кастрюле… И находил монеты там, где никто другой бы их не увидел… А потом к тебе начал кто-то приставать, так?

— Так, папа, — я шмыгнул носом.

— И тогда ты продолжил думать о бедной матери и голодной сестре. Так что ты просто ушёл, правильно?

— … Нет.

— Нет. Ты влез в драку.

— И правильно сделал! — заступился за меня дядя.

— Правило первое. Полезешь в драку — тебе расшибут голову.

— Вот чему ты хочешь научить своего сына?

— Я хочу, чтобы мой сын выжил! Я хочу, чтобы все мы выжили…

7 ноября 1938 г.

      Гершель Грюншпан, подросток, чьи родственники были в числе пятнадцати тысяч польских евреев, депортированных из Германии, но не получивших разрешения въехать в Польшу, убил советника германского посольства Эрнста фон Рата.

9–10 ноября 1938 г.
Хрустальная ночь.

      На территории Германии и Австрии нацисты атаковали еврейские лавки, дома и синагоги. По крайней мере, девяносто один еврей был убит, и тридцать тысяч евреев были отправлены в концентрационные лагеря. Приблизительно семь с половиной тысяч еврейских лавок было разгромлено и разорено. В считанные дни нацисты приняли новый закон, чтобы провести «ариезацию» еврейского бизнеса. Евреев по всей Германии заставляли продавать свои предприятия за бесценок.

12 ноября 1938 г.

      Нацисты предъявили евреям штраф на миллиард марок в наказание за Хрустальную ночь, событие, организованное Йозефом Геббельсом.

      Если бы я спал в ту ночь и вовремя не заметил из окна дома начинавший происходить на улицах беспредел, и не предупредил бы семью, возможно ту ночь мы бы не пережили. Нам пришлось бежать из Германии.

      Мой отец до последнего верил в величие страны, за которую он сражался. Он до последнего верил, что они никогда не сделают такого с человеком, который так в них верит. Во время войны отец спас баварского майора из-под града вражеских пуль, не заботясь о собственной безопасности. Этот майор и наградил его Железным крестом. Он громко провозгласил моего отца «Гордым сыном Германии».
Мой отец так и остался гордым сыном Германии. Даже когда его страна начала ненавидеть его только за то, кем он родился.

      Было так много вещей, которых, как нам казалось, они никогда не сделают. Мы и подумать не могли, что они будут охотиться за нами, как за собаками и отправлять нас в их лагеря. Мы и подумать не могли, что они запретят нам жениться на не евреях, и что они лишат нас возможности ходить в школы и пользоваться медицинскими учреждениями. Мы и подумать не могли, что они введут комендантские часы, что будут бить нас, если мы их нарушим.
Каждый раз, когда я плакал от этой несправедливости, отец поддерживал меня с помощью своего оптимизма и своей отваги:

— «Помни, кто ты есть, молодой человек, — говорил он, — Никогда не забывай, что ты гордый сын своей страны, не важно, кто что говорит. И если такой день настанет, обещай мне, что ты будешь жить, чтобы служить своему народу. Не только нескольким избранным».

      Якоб не потерял свой слепой оптимизм — свою веру в доброту остальных — даже когда нацисты полностью захватили его любимую страну.

      Даже когда национал-социалистическая партия — которую возглавлял уродливый австриец-сифилитик — захватила контроль над всей Германией.

      Якоб Эйзенхарт превратился из героя Германии в «проблему», которую надо было решить. Евреев обвиняли за ошибки, которые совершались европейскими странами, когда они заставили подписать нас Версальский договор.

      Всё это время я был со своим отцом, Якобом Эйзенхартом из Нюрнберга — Гордым сыном Германии и Героем Великой войны.

1939 год, Польша.

Самолёты сбрасывали бомбы.

Б-Б-Бууум! Бууум-Бууум!!!

— О, Якоб. Деревня…

— Пригнись, Аня! Спрячемся за стенкой!

Мы бежали по полю, а за нами увязалась ещё одна семья.

— Куда, чёрт возьми, вы собрались? — спросил видимо глава этого семейства.

— В город, — ответил Якоб.

— Но немцы уже захватили его.

— Что ж, на тот случай, если вы не заметили, они захватили всю страну, — съязвил дядя Эрих.

      В этот момент у меня появилось странное чувство, будто что-то приближалось. Что-то знакомое.

— Папа, смотри! В поле…

— Что там, Макс?

— Он прав, Якоб! — подтвердил Эрих, — Они здесь! Уходим, за мной!

— Где? Я не вижу… — но другая семья среагировала поздно.

ТРАТАТА-ТРАТАТА!!!
Автоматная очередь выбивала из стен крошки.

— О, Боже!

      Мы успели скрыться в лесу, но другим повезло меньше.

— Стойте… Мы безоружны! Прошу! Не стреляйте!

— На живот! Быстро!

— Хорошо-Хорошо, только не…

ТРАТАТА!
Ту семью расстреляли быстро и без раздумий.

      Немецкая армия вторглась в Польшу 1 сентября 1939 года. Следуя за основными немецкими войсками, нацистские айнзацгруппы, или «операционные группы», выслеживали евреев и польскую интеллигенцию. В сентябре–октябре 1939-го айнзацгруппы и другие немецкие войска истребили более шестнадцати тысяч евреев и поляков. Два года спустя, айнзацгруппы, следуя за немецкой армией, пришли в Советский Союз, в Западную и Восточную Украину, Белоруссию, убивая всех евреев, которые им только встречались. К концу войны айнзацгруппы и другие вспомогательные войска убили более одного миллиона трёхсот тысяч евреев.

      Мы продолжали бежать по лесу.

— Не оглядывайся, Макс. Нам нужны твои зоркие глаза, — отец положил мне на плечо свою руку, — Эта дорога нам подойдёт, да?

— Д-Да… Да, папа. Нам сюда.

— Молодец. Так держать.

— Куда мы идём, дядя Эрих? — спросила сестра.

— В Варшаву.

— Но ведь тот человек сказал, что они взяли Варшаву.

— Не бойся, Руфи. Твой отец знает, что делает. Если останемся здесь, то нас будет только пятеро. Но в Варшаве тысячи евреев. Если мы доберёмся туда, то что бы не случилось… по крайней мере, мы будем не одни.

Сентябрь, 1939 г.

      В результате вторжения нацистов на территорию Польши, поток беженцев повысил еврейское население Варшавы с трехсот пятидесяти тысяч практически до пятисот тысяч. В еврейском районе Варшавы одна семья жила в одной комнате. Радиоприёмники были конфискованы. Уголь был настолько дорог, что стал называться «чёрным жемчугом».

Октябрь, 1939 г.

      Немцы официально учредили варшавское гетто, заставив всех евреев переселиться на территорию по длине меньшую, чем три километра.

Ноябрь, 1940 г.

      Немцы быстро соорудили трёхметровую стену вокруг гетто, покрыв её сверху колючей проволокой и битым стеклом.

      За следующие несколько месяцев немцы резко сократили порции еды положенные евреям. К 1941 году официальная дневная норма упала до шестиста девяносто девяти калорий для поляков и до ста восьмидесяти четырёх для евреев. Каждый месяц в гетто от голода умирали больше двух тысяч человек.

Декабрь, 1941 г.

      Сейчас я стал свидетелем как один мальчуган стырил батон хлеба во время раздачи пищи, но другие дети это заметили и началась потасовка. Как итог, мальчик был побит, а от батона осталось меньше половины. Я поднял со снега оставшийся кусочек и протянул ему:

— Ты это обронил.

      Заплаканный паренёк, у которого ещё и кровь медленно шла из разбитого носа, благодарно кивнул. Я же пошёл дальше, к стене, у самого низа которой мы с ребятами пару месяцев назад проделали небольшую дыру, достаточную, чтоб пролез худой подросток. Порции, которую давали фрицы естественно не хватало, поэтому приходилось незаметно пробираться в город, чтоб пополнить запасы провианта.

      Посмотрев через дыру и убедившись, что часовые начали двигаться в противоположные друг от друга стороны, я пролез через дыру и быстро прошмыгнул за ближайшую стену дома.

— Эй! А ну стоять!

«Чёрт, какого фига ты увязался за мной, малец»?

— Я просто… Я просто… — он уже чуть не плакал, уронив из рук так и недоеденный кусочек хлеба.

— Всё хорошо. Стой смирно…

БАМ!

      Проклятье! Вот так просто убить ни в чём не повинного ребёнка… И это нас они называют «недочеловеками»?!

— Ха, — фриц явно был доволен собой.

      Вынув нож, я всерьёз собирался убить его, пока охранник стоял ко мне спиной, но кто-то сзади схватил меня, зажав рот рукой:

— Мммф!

— Тише. Это я.

— Дядя Эрих?! Что ты тут делаешь?

— Занимаюсь контрабандой, как и ты. Хотя, нет. Совсем забыл. Ты же у нас теперь истребитель нацистов, да? — дядя хмыкнул.

— У меня бы получилось. — я недовольно буркнул.

— Перочинным ножиком? Не думаю. Но если бы и получилось… тогда сотню других евреев убили бы в качестве возмездия. Вспомни, как в 39-м казнили прямо на улице 53-х невиновных за убийство того полицейского. Хотел бы, чтобы такое было на твоей совести?

— Значит, всё должно сходить им с рук?

— О, Макс… Мы не можем наказать их… Но мы вредим их планам… оставаясь в живых, — мы уже вышли на заснеженные улицы Варшавы, — Береги себя…

Гетто.

«Чтоб его! Сегодня мне удалось достать еды меньше, чем обычно! Хотя в одиночку воровать всегда сложнее».

— Все ваши меха! Шубы, платки, воротники! Включая любые меховые изделия! И чтобы без обмана, евреи!

— Так значит, сейчас мы стоим в очереди, чтобы нас обобрали? — проговорил кто-то.

— Лучше так, чем если бы они ломились в наши двери, — ответил Якоб.

— А вы думаете, они этого не делают?

Я подошёл к отцу:

— Папа.

— Да? Ого, ты достал помидор.

— И 250 граммов мяса.

— Ах, Макс. Отнеси это своей сестре.

      Моя сестра лежала на кровати, укрытая тонким одеялом. Она приболела и сильно голодала.

— Руфи… — я взял сестру за руку.

      Она выглядела столь слабой… Это я мог иногда обходится без еды долгое время. Не знаю как объяснить, но меня порой словно окружала какая-то… аура что ли. Я ощущал её внутри себя и благодаря ей моё чувство голода постепенно уходило, а усталость и измотанность заменялась бодростью. Но такое происходило не всегда. Возможно, это особенность моего организма…

      Из той еды, что я принёс и из кое-каких собственных запасов, мама сделала суп.

— Умничка, сынок, — мама поцеловала меня в лоб, а затем начала кормить сестру.

Варшава, 1942 год.

— Макс, не отставай! Если нас обнаружат…

— Я в курсе, что будет, Авнер. Так что давай двигаться не только быстрее, но и тише. — посоветовал я.

— …Идём, — усмехнулся мой приятель.
В этот раз я пошёл в город не один, взяв с собой двух друзей, и сегодня улов был получше. Каждый из нас смог набрать три почти полных мешка еды, по одному на каждого. При умеренных порциях, моей семье этого хватит на пару недель, но если и вылазка дяди Эриха закончится успешно, то вообще на месяц! Если бы ещё этот треклятый дождь не шёл…
До заветной стены с дырой внизу, оставалось совсем чуть-чуть.

— Ждём, пока не пройдут те часовые. Это ненадолго.

      Когда они прошли, мы сразу рванули к стене.

— Макс, давай! Иди за Леви. Я сразу за вами.

      Мы с Леви пролезли через дыру, а вот…

— Эй, ты там! Ты что делаешь? — Блядь! Авнера заметили! — Что жид, еду воруешь?

— С тобой был ещё кто-то! Назови его имя! — Заорал второй часовой.

      Я и Леви были в этот момент прямо за противоположной стороной стены, в паре метрах от Авнера. И никак не могли ему помочь…

— Бежим! — прошептал Леви.

— Нельзя его оставлять! — возразил я.

      А охрана тем временем продолжала допрос:

— Отвечай! Не ври, мальчик! Если соврёшь, я тебя так отделаю!

— Я… Я был… — испуганно залепетал Авнер.

— Что это там? Что происходит?

— Тихо, Леви! — шикнул я.

      Судя по звуку, сюда подъехала машина.

— Так-так, что тут у нас?

— Герр Гитциг. Ничего особенного, герр. Мальчишка тащил еду через стену. С ним был ещё кто-то, и мы пытаемся выяснить…

— Это правда? Ты тайком нёс еду?

      Хм, похоже это был офицер…

— Да. — признался Авнер.

— Наверное, ты был очень голоден, раз отважился на подобное.

— Моя… Моя семья…

— Знаешь, а давай заключим сделку. Скажи нам… Прямо сейчас… Кто был вместе с тобой. Назови имя. И я отпущу тебя. Даже еду можешь забрать, если дождь её не испортил. Но если ты не выдашь его имя… Я убью тебя прямо здесь. И твоя семья, какой бы голодной она ни была, будет следующей. Ну, что скажешь? Договорились?

— …Со мной…

      У нас с Леви перехватило дыхание.

— Со мной был ещё мальчик… Его зовут Леви Вейнлауб.

— Что… Моя…

— Тише, Леви! Беги, предупреди родителей!

— Найдите семью Вейнлаубов, хорошо?

— Так точно, герр Гитциг.

— Видишь, мальчик? Отчаяние — это не так уж и плохо. Особенно когда оно приводит к сотрудничеству и принятию правильных решений… А теперь… Собери свою еду…

БАХ!

      В тот день Авнер получил пулю в затылок, ползая под дождём в попытке собрать размокшую еду. Леви я больше никогда не видел. Возможно, его семье удалось спрятаться. Возможно, даже сбежать. Возможно… Но маловероятно. Перед смертью Авнер назвал имя Леви… а не моё. От таких решений и зависит наша жизнь. Как Агнец перед Господом Леви был принесён в жертву… чтобы я мог жить дальше. Своей семье я о случившемся сегодня, не рассказал…
Боже, помилуй нас всех!

Июль, 1942 г. Варшавское гетто, Умшлагплац.

      Немцы построили железную дорогу в деревню Треблинку. А затем они начали хватать людей прямо с улиц и отправлять туда на поездах. Там они говорят людям, что им надо помыться, а затем в душе травят их газом… Если верить слухам конечно, а слухи сейчас являются далеко не беспочвенными.
В таких условиях у нашей семьи не оставалось иного выхода, кроме как попытаться сбежать. Дядя Эрих договорился со своей знакомой, Сесилией, что она встретит нас на берегу Вислы.

      Отец тогда сказал:

— Господь поможет нам, если мы поймаем этот момент. И простит, если нет, — а потом обнял меня, — Всё будет хорошо, сынок. Хуже точно не станет.

      Мы планировали побег два месяца. В итоге, нам удалось незаметно выбраться из гетто и дойти до Вислы (хорошо, что Руфи к этому моменту уже достаточно окрепла), возле берега которой нас ждала девушка на лодке.
Мы осторожно проплыли до берега ближайшего леса, а дальше пошли пешком.

— Почти на месте. — сказал отец.

— Подождите… — я снова почувствовал знакомое приближение, — Кто-то…

      И тут неожиданно меня из-за зарослей огрели прикладом по виску. Боль была жуткой. Мама помогла мне подняться с земли. С виска по щеке текла кровь. Нас окружили фрицы.

— Прошу! Мы безоружны! — поднял руки отец.

— Простите… Простите меня… Они забрали мою мать. — хныкала Сесилия.

      Мы думали нас расстреляют, однако нас отправили обратно в гетто, а после посадили в поезд вместе с другими людьми на Умшлагплац. Когда поезд тронулся, мы замерли в страхе перед неизвестностью.

Освенцим-Биркенау, Май 1944 года.

      Не хочу всё расписывать в подробностях, но постараюсь вкратце рассказать:

      В сентябре 1942 года нас на поезде привезли в концлагерь Освенцим, и при выходе меня разделили с семьёй.

— Мужчины направо! Женщины и дети налево! — распределяли тогда охранники.

      После всего, что мы пережили все вместе, мне стало реально страшно. Я мог больше никогда не увидеть родных. А дальше случилось нечто… Когда мою мать и сестру стали уводить в другую часть лагеря и за ними начали закрываться ворота, я вырвался из рук дяди и отца, и побежал к воротам. Несколько охранников меня схватили, я не мог освободиться и просто кричал с вытянутой рукой в сторону ворот. Во мне смешались сильные чувства страха и злости. Тогда-то я и ощутил это… Я почувствовал притяжение каждого металлического объекта на мили вокруг себя. Мои нервные окончания стали красным раскалённым ножом. И ворота, будто следуя моей воле, принялись… гнуться!

      Три охранника не могли удержать меня на долго, и вероятно я бы окончательно разворотил ворота, если бы не четвёртый охранник, вырубивший меня ударом приклада по голове.

      Очнулся я уже внутри жилого барака, рядом с отцом. Якоб рассказал, что в результате моей… выходки, был убит дядя Эрих, чтоб отучить меня от совершения глупостей. Я плакал и корил себя, но папа успокаивал, мол «твоей вины в этом нет», но по глазам я видел, что ему также было больно от потери брата.

      На мой фокус с воротами почти никто внимания не обратил, однако некоторые охранники и даже узники (!) старались близко ко мне не держаться. Отец же прокомментировал это так:

— Я всегда знал, что ты особенный, сынок.

      А через пару дней меня привели в, я бы сказал, почти роскошный кабинет. В центре, за столом сидел мужчина средних лет, с усами и в очках.

— Оставьте нас, — приказал он охране и те вышли, — Здравствуй, Макс.

— Кто вы? — я нахмурился.

— Ох, где же мои манеры! Я Клаус Шмидт, — он встал и протянул мне руку.

      Я неуверенно пожал её.

— Обещаю, Макс. Мы с тобой подружимся, — ох, что-то не нравится мне его предвкушающая улыбка…

      А дальше моя жизнь превратилась в сущий Ад. По приказу Шмидта, который руководил лагерем, меня определили в зондеркоманду Освенцима. И вот уже два года я состою в ней… Я видел, как тысячи мужчин, женщин и детей шли на верную смерть. Я вытаскивал их тела из газовых камер. Вырывал у них золотые зубы для немцев. А потом я отправлял их в печь, где научился складывать детские тела с телами стариков так, чтобы они лучше горели. Я видел своих товарищей по несчастью, заживо погребённых под грудой разлагающихся трупов. Я видел, как тысячи убитых людей горели в гигантских ямах. Я собственными глазами видел четверть миллиона мёртвых людей… и никого не мог спасти… Так же как и они меня…

      Чудовищный лагерь смерти в Аушвиц-Биркенау воистину был Адом на Земле. Здесь мужчины, женщины и дети были убиты и измучены с ужасающей эффективностью, как часть так называемого нацистского «Последнего решения еврейской проблемы». Люди буквально были измотаны и истощены, а анорексия среди узников была частым явлением. Сам Бог отвернулся от этого места… Отвернулся от нас всех. Ночами я проклинал Его за этот «второй шанс»…

      Неудивительно, что немцы заставляли именно нас заниматься этой работой. Они бы сами долго не выдержали: просто застрелить человека и это… не одно и тоже. У любого бы психика пошатнулась, тут и с ума сойти было недолго. Но я держался, я держался из последних сил… ради семьи. Ради своего собственного… выживания.

      Отцу в плане работы повезло больше — он работал в команде «Канада». Они сортировали вещи новоприбывших заключённых. Это была самая лучшая работа в лагере. А что касается матери с сестрой… за два года нам нечасто удавалось встречаться, однако главное, что они были живы.

— Заключённый 214782, на выход! — из раздумий меня выдернул пришедший в наш барак охранник, когда мы только закончили нашу «работу» за сегодня. И да, нас нумеровали. На моём левом запястье был тот самый номер, который выкрикнул охранник, вытатуированный два года назад.

      Как я и предполагал, меня снова вели в кабинет к Шмидту. В течении двух лет, он периодически проводил у себя сеансы по раскрытию моих… возможностей. На монетке. И как бы я не пыжился, как ни старался, она не думала сдвигаться даже на сантиметр. Просто полчаса стоять и тупо глазеть на неё, представляя, что двигаешь её. Я и руками махал, но всё впустую… Шмидт говорил, что психологическое давление, испытываемое в работе в зондеркоманде, должно было пробудить мои способности. Но повторюсь, ничего не происходило. Я уже даже начинал думать, что тот случай с воротами просто нелепая случайность, и что у меня нет каких-то там сил.

Кабинет доктора Клауса Шмидта.

— Постарайся понять, Макс. Эти нацисты… Я не такой как они. Гены — это ключ, не так ли? Но в чём их предназначение? Голубые глаза, светлые волосы… Жалко звучит. — от вида Шмидта, едящего шоколад, у меня едва слюнки не потекли. — Мм.? Скушай шоколад. Он вкусный. Хочешь?

— Я хотел бы увидеться с семьёй… — облизнув губы, сказал я.

— Гены — это ключ, которые ведут в следующую эпоху, Макс, — он меня как-будто проигнорировал, — В новое будущее для человечества. Эволюция. Ты ведь понимаешь о чём я говорю? Я всего лишь прошу сделать такую малость… Монетка — это ничто, по сравнению с огромными воротами. Ведь так?

      И я попробовал снова, выбор-то не велик. Всё как обычно: сначала просто стою и смотрю на монету, стараясь представить словно двигаю её, потом подключаю к этому делу руки… И как итог — абсолютно ничего не происходит.

— Я пытался, герр доктор. Я не могу. Я не… Это невозможно, — пришлось виновато понурить голову.

— Эх, всё что я могу сказать в пользу нацистов — это то, что их методы приносят результат. Мне очень жаль, Макс, но я и так прождал слишком долго. — лицо Шмидта посерьёзнело, он взял со стола свой колокольчик и звякнул в него.

      После этого в кабинет зашли два охранника… вместе с моим отцом!

— Папа?! — я хотел подойти к нему, но охрана не позволила.

— Всё в порядке, сын.

— Мы сделаем так: я сосчитаю до трёх и ты сдвинешь монету, а если ты не сдвинешь её, — Шмидт достал пистолет и направил на моего отца, — я нажму на курок. Понятно?

      Снова… Мне пришлось пробовать снова… И в этот раз я должен был хоть что-то сделать с этой проклятой монетой, ведь на кону стояла жизнь отца!

— Айн.

— Папа… — я оглянулся на него.

— Ты сможешь. — улыбнулся он мне.

«Давай же! Двигайся!»

— Цвай.

      Двигайся, чёрт бы тебя побрал! Давай! Ну давай же!

— Всё будет хорошо, сынок.

«Двигайся же!»

— Драй.

БАХ! И звук упавшего на пол тела.

      Я вздрогнул. Я не хотел смотреть назад, но шея будто сама поворачивалась. На полу лежал папа, с дыркой в груди. Кровь уже начала впитываться в его одежду. Он был мёртв… И тут же после этого во мне словно что-то щёлкнуло, вновь я ощутил те же самые чувства два года назад, только страха не было, а одна ярость… и боль.

Взгляд со стороны:
Восемнадцатилетний, худой, темноволосый юноша с яростью во взгляде смотрел на убийцу своего отца. И вдруг колокольчик на столе резко смялся.

— Да! Прекрасно! — обрадовался Клаус Шмидт.

      А потом мальчик закричал. В этот раз начал сгибаться и гнуться большой металлический выдвижной ящик для хранения документов.

— Великолепно! — Шмидт прямо нарадоваться не мог.

      К слову в его кабинете находилась ещё одно помещение, похожее на пыточную или операционную: лабораторный стол, пинцеты, ножи, ножницы и т.п. И всё это было также из металла…

      А юный Эйзенхарт тем временем продолжал кричать и убил двух охранников, с помощью своей силы, сжав на головах их металлические каски, а затем устроил погром в лабораторном помещении: там всё летало, крутилось и врезалось из одного конца помещения в другое. Но потом всё прекратилось. Макс перестал всё громить, а просто стоял и плакал. Клаус Шмидт подошёл к нему, положив свою ладонь ему на плечо:

— Это невероятно, Макс. — Шмидт был в восторге. — Мы открыли твой дар с помощью гнева. Гнева и боли. Ты и я — нам будет очень хорошо вместе.

      Хлопнув парня пару раз по плечу, Шмидт вложил ему в руку ту рейхсмарку, с которой всё началось…

Две недели спустя.
Кабинет Клауса Шмидта.

— Каковы ваши успехи, доктор?

— Оо, способности этого мальчика поражают! Если вкратце, то он способен управлять абсолютно любым металлом, и даже менять его форму! Однако и это не всё, — Клаус впервые был так взбудоражен, — потенциально, по моим исследованиям, он сможет манипулировать всеми формами магнетизма и даже электромагнетизмом!

— То есть, его силы почти… безграничны?

— Сложно сказать… Я не провёл ещё всех своих опытов. Но по моим расчётам, вполне может быть… К тому же его мутация на данный момент является уникальной, ведь у юного Макса также обнаружилась способность к… регенерации.

— Даже так?

— О да. Пока что он делает это неосознанно, но суть в том, что он окружает себя чем-то вроде особого поля, внутри которого он может восстанавливаться, хоть это отнимает у него много сил.

— Интересно… А что насчёт слабостей?

— Здесь, как бы это не было банально, обычное физическое состояние: если он ранен, физически и морально истощён, то не может использовать свои силы в полной мере.

— Ясно. Что ж, продолжайте свои исследования, доктор. И держите меня в курсе, я хочу побольше узнать об этих… мутантах.

— Само собой.

      Когда нежеланный гость покинул кабинет доктора, Клаус презрительно усмехнулся:

— Иоганн Шмидт… Самодовольная выскочка из Гидры. Я ещё всех вас заставлю считаться со мной.

      Спустя два месяца, как немецкие танки вошли в Будапешт, поезда с венгерскими евреями стали пребывать в Освенцим-Биркенау. В течении всего шести недель, с платформы сошли триста тысяч мужчин, женщин и детей… А затем были отравлены и сожжены в крематории. 2-го августа 1944 года прошла «Цыганская ночь» — лагерь цыган был уничтожен. 2987 человек отравлено и сожжено.

5 октября, 1944 года.

      Доктор Клаус Шмидт покинул Освенцим четыре дня назад, оставив за главного своего заместителя. И треклятые опыты, что он проводил надо мной наконец прекратились. Что он делал? Ну, из самого безобидного: мучил меня голодом, бессонницей, резал меня… А насчёт всего остального… не хочу об этом вспоминать. Слишком… больно и ужасно. Если бы не моя чудесная способность к самоисцелению, хотя я не понимал как это работало, да и раны заживали медленно, так же как и медленно проходила истощённость, я бы наверно уже давно загнулся бы.
Поэтому после отъезда доктора, я снова вернулся в зондеркоманду, в которой состоял ранее. Насчёт меня Шмидт распорядился, что в случае… окончания войны или упразднения лагеря, меня следовало отправить лично к нему в Берлин. Как же я ненавидел его! Он убил моего отца у меня на глазах, потом пытал и мучил меня… Клянусь, клянусь, если выживу, обязательно достану его хоть из-под земли и засажу ему эту рейхсмарку прямо в башку! И я до сих пор ничего не знал о матери с сестрой. Они же даже не знают об отце… И живы ли они вообще… Нет! Я должен, обязан надеяться на лучшее. Господь не мог отвернуться от нас окончательно. Возможно мне стоило воспользоваться своими новообретёнными силами (до сих пор не верилось, что я оказался способен на такое) и устроить бунт, однако я просто… боялся. Боялся того, что я мог сделать: вдруг я бы кому-нибудь случайно навредил бы, вдруг бы погибли больше людей, чем я хотел бы. Вдруг среди погибших оказались бы мама и сестра из-за моего безрассудства… Нет, я не хочу брать на себя такую ответственность. В итоге я просто стыдился и клял себя за своё бездействие из страха. К тому же… в бараке обсуждали новые новости:

— Записка от Сопротивления…

— Нет! Нет! Никаких задержек.

— Капо, прошу… они умоляют не драться.

— У немцев уже три сотни имён зондеркоманд крематория четыре и пять… они убьют их в течении недели, а остальных в течении месяца.

— Ты не знаешь наверняка.

— Не лги себе. Это конец. Немцы понимают, что проигрывают войну, а мы знаем слишком много об этом месте.

— Сопротивление считает, что если восстанем, пострадает весь лагерь.

— Пфф, — все повернулись в мою сторону, — В Хрустальную ночь, мой отец хотел драться, но нацисты могли убить всю семью. В гетто, я мог выпотрошить убийцу, но в отместку они бы убили сотню евреев. Полгода назад, я мог столкнуть гауптшарфюрера в огонь, но тогда убили бы весь мой отряд. Чтобы спасти всех, я ничего не делал. И знаешь что? Они всё равно все убиты.

— И что из этого? Мы все умрём? Это твоё мнение?

— Пришло время.

— Пришло время побега, не смерти, Макс. А теперь все слушайте: завтра шестое число. Мятеж седьмого. Седьмого только одна смена караула и никаких транспортировок и лишних солдат. Работайте как обычно и ждите сигнала. Он может появиться в любой момент. Но наш единственный шанс, если всё произойдёт ночью. А пока… прошу, не натворите глупостей.

Два дня спустя. Ночь.

«У нас есть три пистолета, двенадцать патронов, несколько гранат, сделанных из консервов… Пришло время. Да помогут нам небеса».

Б-БУУУУМ!
Зазвучала сирена.

— Боже. Крематорий четыре!

— Это мятеж! Всем…

      Но договорить фриц не успел, ибо свалился на землю с пулей в глазу. Из бараков начали выбегать узники и нападать на немцев. Кто-то нападал с ножом, кто-то забивал камнем, самым везучим удавалось завладеть вражеским оружием и использовать его против своих мучителей. Вокруг стоял хаос из стрельбы и криков.

— МАМА! РУФИ! — кричал я.

      Раз бунт начался, то все узники должны были бежать к одному из дополнительных выходов (пытаться сбежать из главного выхода — чистое самоубийство). Мама с сестрой должны были бежать как раз к одному из них. Пока я бежал к выходу, я звал их и пытался не споткнуться об мёртвые тела немцев и заключённых. Странно, что меня до сих пор не настигла автоматная очередь, но возможно я подсознательно отводил от себя пули своей силой.

      Когда до заветной свободы оставалось всего-ничего, я увидел, что где-то в пяти метрах от открытых ворот, из которых выбегали уцелевшие, лежало два тела… Они лежали животами вниз, судя по ранам, очередь пришлась им прямо в спины, их руки сплелись, словно даже после смерти они не хотели отпускать друг друга. Их лица можно было разглядеть, так как они были обращены друг на друга. Я стоял возле них с неверующим взглядом и потом медленно подошёл.

— Боже… Нет-нет-нет! Господи… пожалуйста… — я упал на колени, приподнял за плечи тела матери и сестры, и прижал их к себе. По моим щекам текли слёзы, которые потом капали на их лица и начинали скатываться вниз уже с них.

— Любимые мои… Любимые мои… — я поцеловал каждую в холодный лоб.

«Господь милосердный, неужели Ты решил и ИХ забрать у меня?! Может Ты и впрямь отвернулся от этого места и от нас всех… И опять я не смог защитить дорогих мне людей… Я… слабак».

— Сдохни, грязный еврей! — выстрелы.

      Я медленно обернулся: в сантиметрах пяти от меня, в воздухе стояли (или висели) пули, а вокруг было семеро фрицев с автоматами, и сейчас они смотрели на меня с охреневшими от страха и неверия глазами. Я бережно снял с шеи сестры медальон с фотографиями наших родителей. Боль сменилась жгучей ненавистью. И тут медальон резко вылетел из моей руки и начал летать вокруг меня, и своей цепочкой перерезать глотки поганой немчуре. В этот момент я почти не соображал и действовал скорее на инстинктах.

      Когда тела рухнули на землю, медальон вернулся в ладонь, цепочка была почти вся в крови. Висевшие в воздухе пули тоже упали.

— ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ?! — я закричал, глядя в небо, — Вот значит кто я?!

      Слёзы всё также продолжали идти из глаз.

— Вот значит кто я…

      7 октября, 1944 года, зондеркоманды крематориев два и четыре, разрушили крематорий четыре, убили около пятнадцати немцев и ранили дюжину. Двести работников зондеркоманды были убиты в ходе мятежа. Ещё двести пятьдесят сожжены, укрывшись в сараях. Крематорий четыре так и не был восстановлен. 9 октября, убийства возобновились. Четыре тысячи евреев были убиты во втором и пятом крематориях. 10 октября, вернувшиеся в Освенцим восемьсот цыган, были сожжены в крематории пять. Союзники (англо-американцы) так и не разбомбили Освенцим, хоть очень многие заключённые очень надеялись на это. В ноябре 1944-го, когда Красная Армия подобралась слишком близко, рейхсфюрер Генрих Гиммлер отдал приказ о демонтаже крематория. 26 января 1945-го, СС взорвало крематорий пять. 27 января, 1945-го, Красная Армия освободила лагерь и семь тысяч выживших. Нацисты уничтожили шесть миллионов евреев. Около миллиона людей умерло в Освенциме-Биркенау (по некоторым оценкам даже больше).

Сентябрь 1948 года, Польша.

      Молодой человек стоял около давно разрушенного крематория четыре. В руке он держал смятую записку. Он написал её ещё в конце 43-го года, а потом спрятал её в одной из склянок для праха. И вот сейчас, среди оставшихся руин и прочего мусора, он нашёл её. Он смотрел на небо. Его лицо выражало огромную грусть и скорбь.

Содержание записки:
«Меня зовут Макс Эйзенхарт. Кто бы это ни нашёл, мне жаль. Потому что я уже мёртв…

И теперь всё зависит от вас. Расскажите всё, тем кто будет слушать. И тем, кто не будет. Прошу. Умоляю… Не допустите… подобного снова. Не дайте этому… повториться вновь.
»

— Я понимаю, какую боль ты сейчас испытываешь.

      Я обернулся. Передо мной стояла фигура, одетая в большой, широкий плащ (порванный в некоторых местах), на голове был глубокий капюшон и лицо никак нельзя было рассмотреть.

— Хмм, вот значит как выглядел молодой ты., — пробормотал он (голос явно мужской).

— Кто вы? — настороженно спросил я.

      Неизвестный вытащил… синие ЛАПЫ! из карманов и скинул капюшон. Это было не лицо. Скорее… звериная морда! Синяя кожа и большое количество синего меха, окружавшее голову, лицо (морду), клыки вместо зубов и когти вместо ногтей, а ещё жёлтые глаза с вертикальным значком! От такой картины я жутко труханул и ближайший вокруг металл начал дрожать.

— Погоди! Я не наврежу тебе! — он вскинул лапы в мирном жесте.

— Ч-что...? К-кто вы такой? — я кое-как взял себя в руки и ближайшие металлические части бывшего лагеря перестали бряцать. Однако лёгкий страх и подозрительность остались.

— Меня зовут Генри Маккой. Я мутант, такой же как ты.

— Мутант? — в памяти невольно вспыхнули воспоминания о пытках Шмидта… Да, кажется именно так он меня и называл. Что-то про генетическую эволюцию… — Если честно, я думал, что я такой один…

— Оо, ты далеко не один, — мохнатый чуть улыбнулся, а потом подошёл и положил лапу мне на плечо, — Я прибыл сюда из другого времени, из будущего, если точнее. Из мрачного будущего, охваченного войной… на уничтожение. Целые виды будут под угрозой полного исчезновения. Поэтому, мне нужна твоя помощь, Эрик…
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.